Четыре женщины в тесном вагончике посреди суровой стройки. Их спаянность разрушает новая девчонка с гитарой и плакатами о другой, яркой жизни. Горькая ссора из-за денег едва не разлучает их навсегда
В том узком, пахнущем свежей смолой и полевыми цветами вагончике, обитало четверо. Женская бригада, сплоченная не только общим трудом, но и тихими, сокровенными историями, что хранила каждая в глубине души. Лилиана – так звали бригадира. В ней горел неутомимый огонь, она была тем самым искрящимся кремнем, о который высекалась искра и для работы, и для редких мгновений отдыха. Под ее началом штукатурная бригада неизменно числилась среди лучших, ее имя гремело в сводках и красовалось на почетных грамотах.
У самого окна, на узкой койке, спала Амелия – хрупкая девушка с бездонными, темными, как горная ночь, глазами и шелковистыми волосами, уложенными в тяжелую косу. Она напоминала изящную фарфоровую статуэтку, привезенную с далеких, загадочных земель. В глубине жилища стояла двухъярусная кровать, ставшая пристанищем для двух других подруг. На нижнем ярусе обитала Вера – пышущая здоровьем, огненно-рыжая хохотушка, чей смех был похож на звон хрустальных колокольчиков и разгонял даже самую густую тоску. Наверху разместилась Глория – женщина с тихой, но стойкой печалью в глазах, оставившая дома, на попечении старой матери, свою маленькую дочурку.
Каждую из них привели сюда, в этот суровый край великой стройки, извилистые тропы судьбы. Глория одна несла крест материнства, Вера выросла в многодетной семье, где каждая копейка была на счету, а Амелия, подобно птице, вырвавшейся из клетки, тихо улетела из родного дома, спасаясь от уготованного ей чужого счастья, и с тех пор была для семьи как умершая.
И вот случилось неожиданное, словно летний гром среди ясного неба, – саму Лилиану отправили на учебу в столицу. Кому же еще выпадала такая честь, как не самой деятельной, самой пылкой? Она собирала свой нехитрый скарб, вздыхала, и даже единственная бриллиантовая слеза скатилась по ее загорелой щеке. Девушки упрашивали ее взять с собой хотя бы один из алых вымпелов, гордо реявших над ее изголовьем, но она лишь качала головой.
– Пусть останутся здесь, с вами. Будете смотреть на них – и вспоминать нашу общую жизнь.
Все понимали – шансы, что их Лилиана вернется обратно в этот поселок, затерянный среди бескрайних лесов и гор, призрачно малы.
После ее отъезда в вагончике воцарилась тихая, разливаясь по углам, грусть. Горечь исходила не от зависти и даже не от самой потери, а от того, что это событие всколыхнуло в каждой целое море личных, тщательно скрываемых дум и несбыточных грез.
По вечерам мягкий свет от уличного фонаря, пробиваясь сквозь стекло, уже не играл на шершавой поверхности красных стягов. Он скользил по пустой стене, подчеркивая ее неприглядную пустоту. Каждая в эти минуты думала о своем. Где-то там, в невообразимой дали, сияли огнями огромные города, шумели людные набережные, а этим летом люди нежились на теплых морских пляжах. А они были здесь, в самом сердце Саян, где ночь опускалась безмолвным, бархатным покрывалом, и только ветер шептал что-то вековым соснам. Летняя ночь, полная ароматов хвои и нагретой за день земли, мягко обнимала их скромный рабочий поселок.
Какое-то время трудились они втроем, безмолвно избрав старшей Глорию – как самую зрелую и рассудительную. С планом справлялись исправно, будто отлаженный механизм, не давая повода для укоров. Пополнения они не просили, а потому известие о новенькой стало для всех полной неожиданностью.
Возвращались они как-то вечером, усталые, пропыленные, в пропитавшихся потом рабочих штанах и майках. Единственным желанием было смыть с себя липкую усталость и погрузиться в прохладу тонких простыней. Их вагончик, стоявший под сенью высоких сосен, был тихой гаванью, спасавшей от дневного зноя. И вот они увидели, что дверь их жилища распахнута настежь, выпуская наружу драгоценную прохладу. А на кровати у окна, той самой, что принадлежала Лилиане, сидела незнакомая девушка с гитарой на коленях. И смотрела на них дерзкой, бесцеремонной улыбкой.
Едва переступили они порог, как незнакомка грянула по струнам и залихватско, насмешливо пропела что-то вроде приветственного куплета. Но глаза подруг уже не видели ее. Они были прикованы к стене. Там, где прежде горделиво висели грамоты и вымпелы, теперь красовались яркие, глянцевые плакаты – с улыбающимися артистами, стройными манекенщицами, а в самом центре – огромное изображение ослепительной красавицы в открытом купальнике, застывшей на фоне бирюзовых волн. Алое же знамя их трудовой славы бесформенной грудой лежало на краешке стола.
Амелия, обычно такая сдержанная, побледнела, а в ее темных глазах вспыхнул гневный огонь.
– Немедленно убери это! – прозвучало тихо, но с такой ледяной твердостью, что воздух словно застыл.
Девушка на кровати смущенно обернулась к стене.
– Зачем? Я специально везла их через полстраны, чтобы разукрасить это… это унылое место.
– Сказала – убери, – голос Амелии не дрогнул.
Она сделала шаг, протянув руку к ближайшему плакату, но новенькая, юркнув, встала у стены, заслонив собою бумажных красавиц.
– Не тронешь! Это мое место, моя кровать, мне начальник смены определил. Что хочу, то и делаю…
– Это наш общий дом, – мягко, но твердо вмешалась Глория, – и такие вещи здесь решаются сообща.
– А чего советоваться? Над своими кроватями вешайте, что нравится. Висит же это, – она пренебрежительно махнула рукой в сторону изящного восточного коврика с вытканными лебедями, украшавшего угол Амелии.
Амелия, не слушая, снова попыталась дотянуться, между девушками вспыхнула короткая, нелепая потасовка. Глории пришлось повысить голос, чтобы их утихомирить. Амелия, вся дрожа от обиды, отшатнулась и упала на свою кровать, отвернувшись к стене.
– И дверь зачем распахнула? – вспылила Вера, – Совсем без головы? Весь холод выпустила, теперь тут парилка!
– Я… я думала, проветрить. Вас ждала.
– Ладно, – вздохнула Глория, стараясь вернуть миру хрупкое равновесие, – Хватит уже.
Она бережно подняла скомканные вымпелы, разгладила их ладонью, оглядываясь в поисках нового места. Знакомство явно не задалось. Воцарилось тягостное молчание. Девушки молча вынесли таз, плескались прохладной водой. Глория, приладив гвоздик, начала аккуратно прибивать знамена их былой славы вокруг отрывного календаря над крохотным кухонным столиком. Начался монотонный стук молотка.
А новенькая вышла на крылечко, отвернулась и смотрела в сторону гор, чьи вершины тонули в багровом закате.
Нужно было мириться. Вскипятили чайник. Позвали ту, что теперь была их соседкой. Но разговор не клеился, повисали в воздухе невысказанные упреки.
– Ладно, будем знакомы, – начала Глория, разливая чай по кружкам, – Значит, ты к нам в бригаду. Как звать?
– Лидия. Можно Лида. Я из Ленинграда. Из самого Питера…
Вера молча смотрела на кружку в синий горошек, из которой пила новенькая. Это была кружка Лилианы. Вере всегда казалось кощунственным пить из нее, хотя та и стояла без дела. И вот теперь эта девчонка, не ведая того, совершала святотатство.
Лидия была тоненькой, почти хрупкой, со светлыми, льняными волосами. На ней была полосатая кофточка и спортивные брюки. У кровати ее жался один-единственный, видавший виды, рюкзак.
– Питер… – прошептала Вера, – И что тебя, питерскую, в эту глушь занесло?
– А что? Все едут – и я еду. Стройка века же! «Рельсы упрямо режут тайгу, дерзко и прямо, в зной и пургу…» – она продекламировала строчки из популярной песни, – Да и деньги нужны. Мне сказали, вы здесь хорошо зарабатываете.
– Ну, это мы зарабатываем, – гордо, с вызовом произнесла Амелия, не оборачиваясь, – А ты еще попробуй догнать. Знаешь вообще, что такое штукатурная площадь?
– Догадываюсь. У меня образование есть, – слегка задиристо ответила Лидия, – Специализированный штукатур-маляр.
– Специалист… – усмехнулась Вера, – А в бригадирши к нам, что ли, метишь? Вместо Лилианы?
– Нет! – девушка вдруг смутилась и опустила глаза. Все поняли, что мысль такая у нее мелькала, – Я просто так… Мне начальник говорил… А танцы у вас тут бывают? – поспешно перевела она разговор.
– Бывают. Но часто и не до них, – отозвалась Глория.
Душевного разговора не получилось. Все были измотаны, а присутствие этой чужой, самоуверенной девочки лишь угнетало. Теперь свет фонаря из окна падал не на алые стяги, а на улыбающуюся с плаката диву. Ее взгляд, кокетливый и превосходный, словно спрашивал: «Смотрите, как я живу – легко, красиво, беззаботно. А вы?»
Работа штукатура – тяжкий хлеб. Раствор они месили сами, в старой ванне, которую когда-то Лилиана с трудом выпросила у снабженцев. Эта ванна была залогом их успеха, их гордостью. В зной они обливали друг друга водой из ковшика, повязывали на головы мокрые платки. Лидия дело, в принципе, знала, но первое время отчаянно не успевала за слаженной командой.
– Эй, специалист из Питера, чего копаешься? – подтрунивала Вера, – Смотри, уйдем – бегать за нами будешь с ведром. У нас оплата по выработке, имей в виду.
Лидия хмурилась, пыталась ускориться, но ее одолевало стремление к идеалу, к безупречной глади, и это ее подводило. Амелия с ней по-прежнему не разговаривала. Лишь Глория, по доброте душевной, показывала ей некоторые хитрости, маленькие секреты их мастерства.
– Что, ножки подкашиваются? – вечерами ехидничала Вера, глядя на вымотавшуюся Лидию, – Может, на танцы? Айда с нами…
А в вагончике, на фоне вечного моря, красотка с плаката продолжала сиять белоснежной улыбкой, словно маня в свой призрачный, прекрасный мир.
Неприязнь к новенькой не угасала. Вместо родной, понятной, надежной Лилианы – это чужеродное, яркое существо с его глупыми картинками.
Но Лидия старалась. Она с каким-то остервенением мыла посуду, драила пол, бралась за любую работу. И в штукатурном деле постепенно набралась скорости, начала не отставать. Бригада их по-прежнему держалась в лидерах. Однако стоило ей вечером взять в руки гитару, перебрать струны, как в вагончике наступала мертвая тишина: девушки либо выходили, либо делали вид, что спят.
Однажды вечером, когда Амелия убежала в лес за черникой с подругами из соседней бригады, Глория принесла от прораба расчет и положила пачку денег на стол. Вернулась Амелия в сумерках, подруги свои доли уже разобрали. Она пересчитала оставшееся, расписалась в ведомости и отложила купюры на тумбочку, а сама занялась ягодами. Потом, убирая деньги, машинально пересчитала их еще раз. Не хватало. Пятнадцати рублей.
Она решила, что ошиблась, пересчитала снова. Глория гладила свою лучшую юбку, Вера начищала туфли – собирались в клуб. Лидии не было, она убежала на спортивную площадку. Амелия в третий раз перебирала бумажки.
– Что там у тебя? – оторвалась от утюга Глория.
– Не сходится, – смущенно сказала Амелия.
– Чего не сходится? – подняла голову Вера.
Все вместе еще раз пересчитали. Не хватало. Глория с недоумением смотрела на Амелию. И только Вера не выглядела удивленной.
– Ясное дело. И на прораба нечего грешить. Она же за деньгами сюда прикатила. Ей нужнее… Наверное, чтобы вот так жить, – Вера резко махнула щеткой в сторону плаката.
– Да брось ты. Ты разве о таком не мечтаешь?
– Я? – Вера скривила губы, – Ни капли!
Воцарилось тяжелое молчание. Глория водила утюгом по одному и тому же месту на юбке. Все понимали: ни одна из них троих не могла взять чужое. Значит… Значит, это Лидия.
Их размышления прервал быстрый топот. Лидия влетела в вагончик, возбужденная, с румянцем на щеках.
– Наши выиграли! Там, у Пономаревых, – выпалила она про футбольный матч.
Девушки молча смотрели на нее. Глория держала горячий утюг на весу.
– Что-то случилось? – спросила Лидия, прочитав напряжение в их лицах.
– Да, – кивнула Глория. – Деньги пропали.
– Какие деньги?
– Из получки. Пятнадцать рублей.
– Из получки? – Лидия шагнула к своей тумбочке, достала блокнот, вынула оттуда аккуратную пачку. – Вот мои. Я их только что пересчитывала, все четко по ведомости.
Глория отвернулась к своему утюгу. Молчание стало густым, невыносимым.
– Вы что? Думаете, я что-то взяла? – в голосе Лидии прозвучало искреннее, неподдельное изумление.
Тишина была ей ответом. Она переводила растерянный взгляд с одной молчаливой фигуры на другую, оставаясь один на один с этим немым обвинением.
– Сколько лет всем миром живем, такого никогда не было, – пробурчала, не глядя на нее, Вера.
– Но я же не брала!
– Не брала, не брала… – передразнила Вера, – А мы, значит, должны тебе верить? Ты ж на красивую жизнь копишь. Вот и начала.
Лидия замерла. Она искала поддержки во взгляде Глории, но та упорно смотрела в окно. На душе у Глории было скверно, гадко. И тогда Лидия, не говоря ни слова, отсчитала из своей пачки пятнадцать рублей и положила их на тумбочку к Амелии. Затем убрала оставшиеся деньги в блокнот и, не глядя ни на кого, вышла из вагончика.
Амелия смотрела на лежавшие перед ней чужие пятнадцать рублей. Брать их не хотелось. Она легла и уставилась на плакат. Красотка улыбалась теперь как-то особенно злорадно, язвительно. Все молчали. Обсуждать случившееся не хотелось, и облегчения от «найденных» денег не наступило.
В окно постучали. Это был их комсорг, Ян. Симпатичный, активный парень, который уже давно и не очень скрытно оказывал знаки внимания Амелии.
– Эй, мастера художественной отделки! Кино привезли! Хорошее, про комсомольские стройки. Всем коллективом приходите!
Через минуту он уже заглядывал в дверь.
– Можно? А чего вы не собираетесь? Все идут! – Ему было неловко звать конкретно Амелию, но все и так понимали, ради кого он здесь. Он уже разворачивался уходить, но вдруг спохватился. – Ой, чуть не забыл главного! – Он полез в карман пиджака. – Прораб вам передать велел. Он там в сумке запутался, недодал пятнадцать рублей, оставил себе на размен. А сейчас новые купюры привезли – получайте.
Он хлопнул хрустящими новенькими банкнотами о стол и скрылся. В вагончике воцарилась абсолютная, оглушающая тишина.
Вечер был тихим и теплым, комары куда-то пропали. Но идти в клуб теперь не хотелось совсем. Они стояли втроем на крылечке, не глядя друг на друга.
– Может, пойти, найти ее? – робко предложила Вера.
– А где искать? Народ кругом… Подождем. Вернется…
Но Лидия не возвращалась. Удрученные, они легли в постели. В темноте слышались лишь вздохи и скрип пружин. Каждая корила себя: Глория – за то, что не пересчитала все сразу, Амелия – за то, что приняла чужие деньги, Вера – за свою едкую, несправедливую злость. Стыд стал их общим, тяжелым одеялом.
Лидия пришла очень поздно, неслышно, не как обычно – громко топая. Она тихо прошла к своей кровати, вытащила из-под нее рюкзак и в темноте начала собирать вещи. Девушки молчали, притворяясь спящими. И лишь когда Лидия потянулась к плакату, чтобы снять его, Амелия тихо сказала в темноту:
– Оставь.
– Оставить? – Лидия обернулась, замерла на секунду. – Хорошо.
Она взяла гитару, доупаковывала свои нехитрые пожитки. Амелия села на кровати. Поднялись и остальные – три белые, призрачные фигуры в сумраке комнаты.
– Лида… Мы… Мы погорячились. Деньги нашелся. Прораб недодал. Ты тут ни при чем. Я сейчас верну твои, – голос Амелии дрогнул.
– Прораб? – Лидия застыла, не понимая.
– Прости нас, Лида, – тихо добавила Глория.
Лидия не отвечала, стояла как вкопанная.
– Ой, Лидка, мы же просто дуры беспросветные! – Вера вдруг всхлипнула, уткнулась лицом в ладони и разрыдалась.
Лидия, наконец поняв, метнулась к ней, села на край кровати, обняла за плечи.
– Да ты что? Что ты?
– Не уходи… – рыдала Вера, – И эта… твоя… пусть висит. Красивая она ведь…
– Да ладно, Вер, не плачь. Пусть висит. Я не уйду… У меня ведь, кроме вас, никого и нет. Мамы давно нет. Совсем одна.
Услышав это и глядя на рыдающую Веру, Амелия тоже не выдержала – слезы потекли по ее щекам молча и обильно. Глория отвернулась, но и ей пришлось смахнуть предательскую влагу с ресниц.
Лидия покачала головой, посмотрела на плачущих подруг, потом вдруг вскочила. Она схватила гитару, ударила по струнам и запела – не насмешливо, как в первый день, а тихо, проникновенно, глядя на них:
– По переулкам бродит лето, солнце льется прямо с крыш…
В потоке солнечного света у киоска ты стоишь…
За темным стеклом спал, убаюканный горным ветерком, рабочий поселок. Ночь, бархатная и бездонная, укрыла его темным покровом, скрыв вагончики, строения, спящий лес. Где-то там, за тысячу верст, сияли огнями великие города, шумело прибоем бескрайнее море. А здесь, в саянской глуши, в маленьком вагончике под сенью сосен, четыре девушки в белых ночных сорочках тихо подпевали. Они смотрели на ту, что сияла с плаката – на королеву красоты в ослепительных волнах. И теперь ее улыбка казалась им не насмешливой, а доброй и понимающей, словно она желала каждой из них, сидящей в этом скромном жилище, такого же безмятежного и чистого счастья. Потому что оно, это счастье, они понимали сейчас, рождается не от сияния чужих огней, а от тепла, которое согревает тебя изнутри, когда ты не одинока, когда тебя понимают и прощают, когда твой дом – не место на карте, а эти люди рядом. И под тихий перебор гитары, под шепот ночного леса, они чувствовали, как между ними вырастает что-то новое, хрупкое и прочное, как паутинка, – сестринство, скрепленное не кровью, а общей болью, общим трудом и этой внезапно нахлынувшей, щемящей нежностью. А над ними, в глубоком черном небе, зажигались одна за другой бесчисленные звезды – холодные, далекие, но от этого лишь еще более прекрасные в своем вечном молчании, словно подтверждая, что и в самой суровой глуши можно отыскать свою, неповторимую красоту и тихую, настоящую радость.
