„Полено от ведьм“: как я заставила тётьку-колдунью вспомнить, что семечки — не только для грызни. Свадьба казалась её местью… пока в фате не оказалась девушка, которую даже мать-ведьма не смогла сломать
Весна того года была необычайно щедрой на тепло и свет. В деревне, утопающей в зелени вековых сосен и озарённой ласковым солнцем, жизнь текла своим неспешным, вечным круговоротом. Но даже в этом размеренном потоке находилось место для ярких всплесков молодости, смеха и музыки. И самым ярким цветком на этом лугу была Алина, дочь лесника, чья красота и энергия казались неиссякаемыми.
Её танцы на деревенских праздниках становились легендой. Когда она пускалась в пляс, казалось, сама стихия оживала в её гибком стане. Длинная, словно спелый колос, коса взлетала за её спиной, повторяя каждый вихревой поворот, каждое свободное движение. Плечи, загорелые под тонкими лямками сарафана, были сильными, а талия — невероятно тонкой, и от этого сочетания силы и изящества захватывало дух у всех, кто оказывался на площади в тот вечер. Парни толпились вокруг, не скрывая восхищённых взглядов, и их внимание было для Алины привычным, как дуновение летнего ветерка.
— Смотри-ка, — вдруг толкнула её подруга локтем, приглушив смех. — Наш несчастный мечтатель опюда же плетётся. Уж не к тебе ли вновь направляется?
Алина прищурила свои васильковые глаза, и взгляд её скользнул к опушке леса, где среди вечерних теней действительно виднелась знакомая, нескладная фигура. Он шёл, слегка переваливаясь, и на его лице, даже на расстоянии, можно было разглядеть робкую, но настойчивую улыбку.
— До чего же он мне надоел! — с лёгким раздражением воскликнула Алина и, словно желая стряхнуть с себя саму мысль о нём, ловко схватила за руки ближайшего кавалера — широкоплечего сына кузнеца. — Давай-ка, покажем, как нужно отплясывать!
И она понеслась в вихре танца, такой быстрой, звонкой, ослепительной, что казалась существом из другого, солнечного мира. Мира, куда просто не мог попасть тот, кто неловко стоял теперь на краю площадки, сжимая в руках помятую кепку.
Тощего, болезненного юношу звали Лев. Он жил с матерью, Василисой, на самой окраине деревни, в аккуратном домике с резными ставнями. Василиса души не чаяла в своём позднем и единственном ребёнке, оберегая его от всех невзгод с фанатичной преданностью. Лев же, с детства лишённый общества сверстников, вырос тихим, мечтательным и невероятно неуклюжим. Его странная, неземная любовь к Алине была для всех предметом насмешек, а для самой девушки — источником нескрываемого раздражения. Казалось нелепым, что этот чахлый росток, этот «недоделанный», как шутили за его спиной, может питать надежды на внимание первой красавицы.
Но Лев был упрям. Он ждал её у колодца, караулил на тропинке из школы, робко заговаривал, запинаясь и краснея. Алина же отшучивалась колко и беспощадно, а её звонкий смех, подхваченный подругами, жёг его сильнее огня.
Однажды, на том самом танцевальном вечере, он всё же осмелился подойти ближе, когда музыка на мгновение стихла.
— Алина, — прозвучал его тихий, но чёткий голос. — Может быть, спляшем хоть один танец?
Она обернулась, и её взгляд, холодный и оценивающий, медленно скользнул с его огромных, не по размеру сапог до взъерошенных прядей соломенных волос.
— Да ты о чём, Лёвушка? — громко, чтобы слышали все вокруг, произнесла она. — Тебе бы лучше домой, к матушке своей на ручки пригреться. У тебя и без меня забот хватает!
Хохот, который прокатился волной, заставил Льва съёжиться. Он покраснел, как маков цвет, выронил кепку, подхватил её и почти бегом скрылся в сгущающихся сумерках. А Василиса, встретившая сына на пороге, всё поняла без слов. Тихая, всепоглощающая ярость закипела в её материнском сердце. Как смеют? Как смеют смеяться над её светлым мальчиком, над её единственной отрадой?
Не в силах более терпеть унижение своего чада, Василиса на следующий день надела свой лучший, с геометрическим узором, платок, взяла с полки баночку малинового варенья, сваренного по особому рецепту, и направилась к дому лесника.
Алина развешивала во дворе бельё, и её чистый голосок звенел, как ручеёк, выпевая модную песенку. Увидев гостью, она умолкла, и на её лице появилось настороженное ожидание.
— Здравствуй, Алинушка, — начала Василиса, и голос её звучал неестественно сладко. — Гостинчик тебе принесла, от нашей щедроты.
— Спасибо, — сухо отозвалась девушка, даже не протягивая руку. — Только не надо. У нас своего добра в избытке.
Тень промелькнула в глазах Василисы, но улыбка не сошла с её губ.
— Да вот, поговорить хотелось по душам… Насчёт моего Лёвушки.
Алина с негодованием закатила глаза.
— Опять про это? Да я ему уже всё, что можно, сказала! Не вижу я в нём жениха себе, и точка.
— Да как же так-то? — не выдержала Василиса, и в голосе её вновь зазвучали стальные нотки. — Парень он золотой! И руки золотые, и душа — чистая вода!
— И вид-то у него, прости господи, будто ночью осенней пугало в огороде, — перебила её Алина, высоко подняв подбородок. — Нет, тётя Василиса, не бывать этому. Пусть лучше надежду оставит.
Тогда Василиса сбросила маску. Лицо её посерело от бессильной злобы.
— Да кто ты такая, чтобы так судить?!
— Я — Алина, — отчеканила девушка. — И сама вольна выбирать, с кем мне путь делить. А вашему сыну передайте — пусть больше не маячит у моего забора. А то я метлой его прогоню, чтобы неповадно было!
Василиса задрожала, и в её обычно потухших глазах вспыхнул ледяной, нечеловеческий огонь.
— Ах ты… змея подколодная! Приворожила к себе парня, а теперь отплёвываешься!
— Чего? — не поняла Алина.
— Того! Запомни, милая: не пойдёшь за моего сына — горько пожалеешь. Не на ту напала!
— Ой, как страшно, — лишь фыркнула в ответ Алина, взяла пустой таз и гордо скрылась в сенях.
Василиса же стояла, тяжело дыша, и в её сердце созрело тёмное, неумолимое решение. Когда она уходила, её увидела мать Алины, возвращавшаяся с огорода, но лишь мельком — только разъярённую спину, удаляющуюся быстрыми шагами.
— С кем это ты говорила, дочка? — спросила она, зайдя во двор.
— Да Мохова приходила, свататься, — с возмущением выпалила Алина. — Чтобы я — за её Льва? Смешно! Отправила я её куда подальше.
— Ой, Алинка, зря ты так резко, — забеспокоилась мать, понизив голос. — Люди-то поговаривают… не простая она. Знания тёмные у неё есть.
— Сказки всё это! — отмахнулась девушка. — Будь она впрямь колдуньей, так хоть бы сыну своему приличную наружность наворожила, или характер ему человеческий. А то — ни того, ни другого.
— Будь осторожна, дочь. Сглазить — она сглазить может.
— Полно, мама! Не верю я в эти деревенские страшилки!
Лето между тем вступило в свои полные права. Воздух был густым и сладким от цветущих лугов, а долгие тёплые вечера звали молодёжь на улицу. Вот и в тот раз Алина с подружками возвращалась с гулянья у реки — смеялись, перебивали друг друга, вспоминали, как гармонист насилу вытянул сложный перепляс.
И вдруг навстречу им, чинно ступая по пыльной дороге, показалась фигура Василисы. Она шла, не спеша, и что-то грызла, с таким наслаждением, что у всех девушек невольно потекли слюнки.
— Тётя Василиса, а что это у вас такое вкусное? — не удержалась рыжеволосая Верка.
— Семечки, милые, — ответила та, приостанавливаясь. — Отборные, ядрёные. Хотите?
И, получив весёлое согласие, она стала щедро сыпать из правого кармана своего ситцевого платья в протянутые ладошки. Алина держалась в стороне, но аппетитный хруст и довольное причмокивание Василисы действовали на неё необъяснимым образом. Казалось, она не выдержит, если не попробует этих семечек.
— И мне… можно? — наконец сдалась она, протянув руку.
— Можно, родная, отчего ж нельзя, — странно блеснув глазами, сказала Василиса. — Ой, а в этом кармане-то уже и маловато. Но ничего, вот в левом ещё есть.
И она насыпала Алине небольшую горсть из другого кармана.
Девушка сжала ладонь и почувствовала среди гладких зёрен что-то шершавое и колючее. Разжала пальцы — среди светлых семечек лежал маленький, туго скрученный клубок из чёрных, будто вороньих, волос.
С отвращением она выбросила эту примесь в придорожную крапиву. Подруги же, не заметив ничего, поделились с ней своими припасами.
Ночью Алину разбудила внезапная, невыносимая боль. Она раскалывала голову изнутри, будто кто-то раскалённым ломом бил по темени. Девушка вскочила, зажгла свет, походила по комнате — не помогало. Родители, разбуженные её стоном, вбежали в спальню. Мать прикладывала холодные полотенца, отец бежал за фельдшером. Но ни лекарства, ни уговоры не приносили облегчения. Алина металась, вцепляясь пальцами в волосы, и казалось, ещё немного — и сознание не выдержит этого ада.
И лишь когда за окном, в предрассветной синеве, прокричал первый петух, боль отступила. Словно тяжёлая завеса поднялась, оставив после себя лишь изнеможение и пустоту. Алина, вся в слезах, мгновенно провалилась в тяжёлый, беспробудный сон.
Но следующая ночь принесла тот же кошмар. И снова только петушиный крик приносил спасение. К третьей ночи в доме воцарилась паника. Лицо Алины было искажено страданием, её крики разрывали тишину.
— Вспомни, доченька, — плакала мать, прижимая к её лбу иконку. — Не брала ли ты что с чужих рук? Не общалась ли с кем, кто мог бы тебе зла пожелать?
И тогда, сквозь туман боли, в памяти Алины всплыл вечер, дорога и странные чёрные волосы среди семечек.
— Василиса… — прошептала она. — Она мне давала… а в них… было что-то…
Мать вскрикнула и закрыла лицо руками.
— Порча! Господи, это же порча! Мохова её сглазила!
Снова запел петух, и мучения прекратились. Но теперь все знали — это лишь временная передышка. Однако на сей раз в глазах Алины, помимо страдания, загорелась иная искра — яростная, решительная.
Утром, бледная, но с негнущейся волей во всём облике, она вышла во двор. Её взгляд упал на аккуратную поленницу. Не раздумывая, она выбрала самое увесистое, смолистое полено, такое, чтобы одного вида его хватило для самого серьёзного разговора.
— Дочка, да куда ты? — испуганно окликнула её мать, но Алина уже вышла за калитку и твёрдыми шагами направилась по улице.
Калитка у дома Моховых была непритворно. Алина распахнула её с таким грохотом, что дверь в сени тут же отворилась, и на пороге появилась Василиса, бледная, без привычного платка.
— Ты с ума сошла? — сипло прошипела она, но в её глазах читался неподдельный испуг.
Алина молча подняла полено, да так, чтобы лучи утреннего солнца ярко осветили его сучковатую, несущую угрозу поверхность.
— Слушай сюда, Василиса, и слушай внимательно, — голос Алины был тих, но звенел, как натянутая струна. — Видишь это полено? Им я тебе сегодня же все кости пересчитаю.
Женщина отшатнулась, прижавшись к косяку двери.
— Я тебе покажу, как порчу на людей наводить! — продолжала Алина, делая шаг вперёд. — Если сегодня ночью у меня хоть раз голова заболит — я вернусь. И не поленом тогда, а кочергой раскалённой буду с тобой разговаривать. До пепла. Поняла?
Василиса побледнела ещё больше, её губы задрожали.
— Да я… я ни при чём! — залепетала она. — Это, может, само… или кто другой…
— Врёшь! — Алина бросила полено на землю так, что тот отскочило и покатилось с глухим стуком. — Ты мне в семечки свои колдовские волосья подсунула! Забирай свою чёрную магию обратно, пока цела! И сыну своему передай — если ещё раз глаз на меня положит, и ему достанется. Слов вы не понимаете, придётся на языке силы объяснять.
Она плюнула почти к самым ногам окаменевшей Василисы, развернулась и ушла, не оглядываясь.
С тех пор головные боли покинули Алину навсегда. По деревне, конечно, поползли шепотки: и не колдунья вовсе Василиса, коли девчонка её одним поленом устрашила. Шептались, пока Лев не женился в конце концов на тихой, покорной девушке из соседнего села, которая безропотно приняла и его любовь, и всепоглощающую опеку его матери. Алина же продолжала сиять на танцах, и её жизнь, подобно полноводной реке, неслась дальше, огибая тёмные омуты и находя свои светлые, просторные плёсы.
А в доме Моховых воцарилась странная, зыбкая тишина. Василиса словно сжалась, поседела за несколько недель и больше не заговаривала ни о колдовстве, ни о несправедливости судьбы. Она лишь с удвоенной силой опекала своего Льва и его молодую жену, и её любовь, лишённая теперь яда, но всё такая же всеобъемлющая, стала похожа на густой, непроглядный туман, в котором тихо и незаметно можно было затеряться навсегда. Лев же, получив, казалось бы, желаемое — семью, — часто стоял вечерами у окна, глядя в сторону дома лесника, где в сумерках иногда зажигался огонёк. И в его глазах, таких же глубоких и печальных, как осеннее озеро, не было ни злобы, ни обиды — лишь тихое, безвозвратное понимание чего-то важного, что прошло мимо, не коснувшись его жизни, но навсегда изменив её течение. А за окном медленно падал первый снег, укрывая белым, чистым покрывалом и прошлые обиды, и тлеющие угли былых страстей, давая надежду на то, что под этим снегом весной может взойти что-то новое, не омрачённое тенью.
