«Ты бросил меня одну с двуми детьми… А теперь приполз, потому что любовница выгнала тебя на улицу?» — сказала я, глядя в его растерянные глаза. То что я сделала
Вечерний воздух над промзональным районом был густым и тяжёлым, пропитанным едкими испарениями мазута и влажной пылью сносимого неподалёку асфальта. Анна вышла из проходной, сливаясь с потоком таких же уставших женщин. Их плечи были согнуты под тяжестью не только смены, но и всей жизни, что ждала за порогом дома – готовка, стирка, уроки с детьми. Она сделала несколько шагов по направлению к автобусной остановке, сжимая в руке авоську с батоном и пакетом молока.
— Анна, постой, пожалуйста.
Голос прозвучал сзади, и он был до боли знакомым. Он обжёг её слух, заставив замереть на месте, будто ноги внезапно вросли в плитку тротуара. Она медленно, нехотя обернулась. Она знала, знала всем существом, что эта встреча неизбежна, как смена времён года, но от этого не становилось легче. Он стоял под тусклым, мигающим светом уличного фонаря, и этот свет безжалостно выхватывал из вечерних сумерек все детали его нынешнего облика. Помятая куртка, явно не по сезону, трёхдневная щетина, придававшая лицу неопрятный вид, и глаза, которые не могли поймать её взгляд. Сергей. Отец её детей. Призрак, явившийся из небытия в самый неподходящий момент.
Мимо них тек нескончаемый ручеёк рабочих смены – уставшие, посеревшие от усталости женщины в платках и потёртых пальто. Они с любопытством, замедляя шаг, оглядывали эту сцену, стараясь уловить обрывки чужого разговора, вдохнуть аромат чужой драмы. Анна стояла недвижимо, словно изваяние, высеченное изо льда. Её пальцы не сжимали ручку авоськи, не выдавая внутреннего волнения. Всё её тело было воплощением холодного, почти осязаемого спокойствия.
— Я… понимаю, что это неожиданно… но я очень хотел поговорить, — начал он, переминаясь с ноги на ногу, словно подросток, пойманный на проказе. — Я тут много думал в последнее время. Обо всём. О тех поступках, что совершил… о наших детках. Как они там, мои родные? Андрюша, Лидочка? Я по ним очень сильно соскучился, просто невыносимо.
Он попытался растянуть губы в подобие улыбки, в тёплую, отеческую улыбку, но получился лишь жалкий, кривой оскал, не способный обмануть даже ребёнка. Анна хранила молчание. Она смотрела не на него, а сквозь него, на гудящие на остановке автобусы, на потемневшее, низкое небо. Её молчание было страшнее любого крика, громче любого скандала. Оно было как безвоздушное пространство, в котором задыхались и умирали его заранее заготовленные, фальшивые слова. Он не выдержал этой давящей тишины.
— Аннушка, я прекрасно осознаю, что натворил. Был глупцом, молодым, горячим, ветром в голове… — его голос становился всё более заискивающим, приобретая неприятные, скулящие нотки. — Но ведь человек способен меняться, способен переосмыслить свою жизнь. Я всё осознал, всё понял до самой глубины. Я хочу… я мечтаю всё вернуть. Исправить то, что можно исправить.
Он сделал робкий, неуверенный шаг в её сторону, но тут же замер, наткнувшись на её взгляд. В её глазах не было ненависти. В них не было вообще ничего. Абсолютная, всепоглощающая пустота. Выжженная, мёртвая земля на месте того цветущего сада, что когда-то звался любовью. И именно эта звенящая пустота заставила его колени задржать мелкой, предательской дрожью. Поняв, что лирика и раскаяние не производят нужного эффекта, он перешёл к сути, к главной цели своего визита. Его голос упал до жалкого, заговорщицкого шёпота.
— Если говорить прямо… то она меня выгнала. Просто собрала все мои вещи в старый потрёпанный мешок и выставила за дверь. Сказала, что я ей больше не нужен. Анна, у меня сейчас буквально некуда идти. Мои родители даже не открыли мне дверь, я стучал, звонил… У друзей помыкался, но везде лишь на пару ночей. У меня нет ни копейки за душой. Позволь мне переночевать, ну хоть на коврике в прихожей, клянусь, ты даже не заметишь моего присутствия, я не буду тебе мешать.
И вот тут в каменном спокойствии Анны что-то надломилось. Ледяная броня в её глазах треснула, но из образовавшихся трещин хлынула не вода, а раскалённая, обжигающая лава. Её черты лица заострились, стали жёстче и твёрже. Она наконец-то посмотрела на него, по-настоящему, прямо, не сквозь него. И он невольно отшатнулся от этого взгляда, такого чужого и непримиримого.
— Некуда идти? — переспросила она. Её голос был тихим, но каждое слово в нём было отчеканено с такой нечеловеческой силой, что, казалось, его слышали даже водители на другом конце площади. — А где же были те самые деньги, которые я умоляла тебя передать на зимние сапоги для Андрюши? Он проходил всю прошлую зиму в осенних полусапожках, постоянно простужался. Где ты был, когда Лидочка лежала с температурой под сорок, а я металась между ней и аптекой, не зная, что важнее? А день рождения собственного сына ты хотя бы помнишь? Он ждал тебя до самой полуночи, сидя у окна и смотря в темноту. От торта не отходил, ждал. Ты даже не позвонил. Не написал ни строчки.
Её голос крепчал с каждой произнесённой фразой, набирая мощь и силу, клокочущую ярость. Она больше не шептала. Она говорила так, чтобы слышали все. Чтобы каждая из этих женщин, бредущих с завода, стала не просто свидетельницей, а судьёй на этом импровизированном судилище.
— Ты бросил нас, бросил меня одну с двумя маленькими детьми, а теперь приполз обратно, чтобы я тебя впустила, лишь потому, что твоя новая пассия вышвырнула тебя как ненужную вещь, и тебе больше негде ночевать?! А не кажется ли тебе, что ты ошибся дверью?! Ни мне, ни нашим детям ты больше не нужен! Ты понял это?!
Последние слова она уже кричала. Это был не истеричный женский крик, а яростный, мощный рёв раненой, но не сломленной волчицы, защищающей своё логово.
Сергей открыл рот, чтобы вставить какое-то оправдание, найти нужные слова, но она резко оборвала его, сделав шаг вперёд.
— Ты для нас перестал существовать в тот самый день, когда ушёл. Иди ночуй на вокзале, мне абсолютно безразлична твоя судьба.
Она резко, почти не глядя, развернулась и твёрдым, уверенным шагом пошла к автобусной остановке. Шагом женщины, которая только что сожгла за собой последний хлипкий мостик, связывавший её с прошлым. Она влилась в толпу, стала её частью, а он так и остался стоять под мигающим фонарём, оглушённый, униженный, под приглушённые смешки и осуждающие, полные презрения взгляды незнакомых женщин.
Унижение, которое он испытал у проходной, не охладило его пыл. Напротив, оно разожгло в нём внутренний огонь. Жалкая, съёжившаяся обида очень быстро переродилась в холодную, расчётливую, ядовитую злость. Он сидел на холодной скамейке в незнакомом дворе, глядя на тёмные, словно слепые, окна многоэтажек, и в его голове, как грибница, разрастался новый, более изощрённый план. Прямая, лобовая атака полностью провалилась. Анна выстроила вокруг себя неприступную крепость из стали и бетона, которую не взять штурмом мольбами и покаянием. Значит, следовало найти обходной путь, ударить в тыл, в самое уязвимое, незащищённое место её обороны. И этим местом, этой ахиллесовой пятой, была её собственная мать – Галина Степановна.
Спустя час он уже стоял у знакомой, обитой дерматином двери на седьмом этаже старой хрущёвки. Он намеренно не звонил заранее, чтобы застать её врасплох, не дать ни секунды на раздумья и совет с дочерью. Он нажал на кнопку звонка, ощущая, как внутри него включается режим актёра, готовящегося к главной роли в жизни – роли раскаявшегося, несчастного блудного зятя.
Дверь открыла невысокая, полноватая женщина в стареньком, застиранном домашнем халате. Увидев его на пороге, Галина Степановна замерла, и её доброе, мягкое лицо мгновенно стало строгим и настороженным. В воздухе повис знакомый, когда-то родной запах – жареного лука, варёной картошки и лаврового листа, запах её дома, который Сергей когда-то, казалось, навсегда, считал и своим.
— Что тебе нужно, Сергей? — спросила она без всяких приветствий, не делая ни малейшего движения, чтобы впустить его внутрь.
Он не стал пытаться проникнуть в квартиру силой. Он опустил плечи, ссутулился, визуально уменьшившись в размерах, превратившись из взрослого мужчины в провинившегося, жалкого подростка.
— Просто поговорить, Галина Степановна. Всего пять минут вашего времени. Я не уйду, пока вы меня не выслушаете. Я совсем замёрз, как последняя бродячая собака.
Это была тонкая, выверенная манипуляция, расчёт на её врождённую, неистребимую доброту. Она могла бы прогнать наглеца, но не могла оставить на лестничной площадке «замёрзшую собаку», которая, как ни крути, оставалась отцом её любимых внуков. Тяжело, с надрывом вздохнув, она молча отступила в сторону, пропуская его в тесную, узкую прихожую, заставленную коробками.
— Проходи на кухню. Только, умоляю, быстро. Если Анна узнает… мне же потом достанется по полной программе.
На кухне было по-домашнему тепло и уютно. На плите весело подпрыгивала и шипела зажарка в старой чугунной сковороде. На столе, под кружевной салфеткой, стояла вазочка с недорогими леденцами. Сергей сел на табурет, на котором сидел сотни раз за годы совместной жизни с Анной, и положил свои большие, беспомощные руки на стол. Он смотрел на свои ладони, не решаясь поднять глаза на свекровь. Его спектакль начинался.
— Анна меня прогнала, — начал он глухо, с надрывом. — И она была абсолютно права. Я заслужил каждое её слово, каждую букву. Я не был мужем. Я не был отцом… Я был никем. Я был пустым местом. Я понимаю это сейчас, понимаю каждой клеткой своего тела.
Галина Степановна молча, не оборачиваясь, помешивала ложкой содержимое сковороды, её спина была неестественно напряжена и пряма. Она не перебивала его, давая высказаться, внимательно оценивая и взвешивая каждое произнесённое им слово.
— Я ведь пришёл не ради себя, — продолжил Сергей, и его голос намеренно сел, превратившись в надтреснутый, полный искренней скорби шёпот. — Мне уже давно всё равно, где ночевать, хоть на холодной земле под мостом. Я думаю только о них, о детях. Как они растут без отцовского плеча? Вы же сами прекрасно знаете, каково это – растить детей без крепкого мужского плеча. Андрюше нужен пример, настоящий мужской пример перед глазами. Лидочке необходима отцовская защита, её уверенность в завтрашнем дне. А Анна… она ведь сама себя изводит, и их понемногу тоже. Гордость – это очень страшная, разрушительная вещь, Галина Степановна. Она застилает ей глаза, как пелена. Она искренне верит, что справится со всем в одиночку, а на самом деле невольно ломает судьбы – и свою, и наших детей.
Он наконец поднял на неё глаза. В них стояла неподдельная, вселенская скорбь, которую он так старательно изображал.
— Она никогда меня не простит. И я не виню её за это, ни капли. Но вы… вы же мать. Вы мудрая, повидавшая жизнь женщина. Вы же видите, что на самом деле происходит. Она рубит сплеча, не думая о том, что будет дальше. Кто-то же должен её остановить, образумить. Не ради меня, забытого человека. Ради Андрюши и Лидочки. Им нужен отец. Даже такой никчёмный, плохой, как я. Я готов на всё, понимаете? На всё! Готов на коленях ползать, каждую заработанную копейку в дом приносить… Только бы она разрешила мне быть рядом с ними, просто находиться в одном пространстве.
Он замолчал, сделав свой главный, решающий ход. Теперь всё зависело от неё, от её материнского сердца. Галина Степановна выключила огонь под сковородой и медленно, нехотя повернулась к нему. Она долго, пристально смотрела на него, и в её взгляде шла непримиримая борьба – гнев к нему за все причинённые дочери страдания и жалость, бесконечная жалость к внукам, растущим без отца. Она подошла к старому серванту, достала глубокую тарелку с цветочным узором.
— Вчерашний суп остался, будешь? — спросила она ровным, ничем не выдающим её чувств голосом.
И по этому простому, обыденному вопросу Сергей с радостью понял, что победил. Он пробил брешь в неприступной стене. Он приобрёл неожиданного, но такого ценного союзника. Он заложил мощную мину замедленного действия прямо в самом сердце вражеского стана.
— Буду, — тихо, с показным смирением ответил он. — Огромное вам спасибо, Галина Степановна.
Галина Степановна, поддавшись на его умелые, отточенные уговоры, совершила поступок, который в глубине души считала проявлением высшей житейской мудрости и заботы о будущем внуков. На самом же деле, она сама того не ведая, просто открыла потайную калитку в той самой крепости, которую Анна с таким нечеловеческим трудом выстраивала вокруг своей новой, сложившейся жизни. Сергей, разумеется, не стал ждать. Он не стал звонить, не стал спрашивать разрешения. Он просто использовал тот самый ключ, который ему так любезно вручили.
Спустя всего два дня он уже поджидал их у ворот школы. Он не выглядел как жалкий, побитый пёс. Напротив, он преобразился: побрился, раздобыл у старого товарища чистую, почти новую куртку и даже каким-то невероятным образом нашёл немного денег. Он стоял, непринуждённо прислонившись к стволу старого клёна, и выглядел почти как идеальный, заботливый отец, пришедший встретить своих ненаглядных детей после уроков. Когда Галина Степановна вышла за калитку, крепко держа за руки Андрюшу и Лиду, он быстрым, уверенным шагом двинулся им навстречу.
— Галина Степановна, здравствуйте! Дети мои хорошие!
Андрюша и Лида на мгновение замерли, а затем, с радостными, пронзительными криками «Папа!», бросились к нему, забыв обо всём на свете. Он подхватил обоих на руки, поднял в воздух, закружил, крепко прижимая к себе, словно боясь отпустить. Он осыпал их поцелуями, что-то быстро, весело и сбивчиво говорил им на ухо. Галина Степановна стояла в двух шагах, растерянно улыбаясь этой идиллической сцене. Она видела неподдельную, искреннюю радость на лицах внуков, и этот свет заглушал в её душе тихий, но настойчивый голос совести, шептавший ей о предательстве.
— Сергей, что ты тут делаешь? Анна же ведь строго-настрого… — начала она, но он тут же мягко, но уверенно перебил её.
— Я пришёл не к ней. Я пришёл к ним, к моим детям, — сказал он, не опуская детей на землю. — Я просто не мог больше, я соскучился до боли в сердце. Разве я не имею права их видеть? Вы только посмотрите, как они счастливы! Разве это не самое главное?
И они действительно были безумно счастливы. Они обнимали его за шею, наперебой, перебивая друг друга, рассказывая о контрольных, друзьях, школьных событиях. А потом Сергей, как настоящий волшебник, аккуратно поставил их на землю и с театральным flourish извлёк из-за дерева две огромные, сверкающие разноцветной целлофановой упаковкой коробки. Одну, на которой был изображен мощный, монструозного вида джип на дистанционном управлении, он протянул сияющему Андрюше. Вторую, в которой находилась кукла почти ростом с первоклассницу, с роскошными золотистыми волосами и в бальном платье с кружевами, — счастливой Лиде.
Дети ахнули от восторга, их глаза загорелись настоящим огнём счастья. Это были не просто игрушки из ближайшего магазина. Это были их заветные, самые сокровенные мечты. Именно такую машину Андрюша каждый день с вожделением разглядывал в витрине «Детского мира», проходя мимо по дороге в школу. Именно о такой кукле Лидочка шептала по ночам в своей кроватке, загадывая желание перед сном. Игрушки, на которые Анна всегда, с болью в сердце, отвечала одно и то же: «Денег сейчас нет, сынок. Подождём немного, доченька, может, к празднику».
— Это вам, мои родные, — с широкой, великодушной, победной улыбкой провозгласил Сергей. — Потому что ваш папа вас очень-очень сильно любит и всегда, всегда о вас помнит, где бы он ни был.
Галина Степановна попыталась было слабо возразить, что-то пробормотать о том, что не стоит, что это слишком дорогие подарки, но её голос утонул в восторженных криках детей. Андрюша и Лида, обхватив свои новые, невероятные сокровища, прыгали вокруг отца от переполнявшей их радости. Сергей обнял их ещё раз, сказал, что ему срочно нужно бежать по делам, но он обязательно скоро-скоро вернётся, и исчез так же стремительно, как и появился, оставив после себя шлейф восторга и дорогих подарков.
Вся дорога домой напоминала триумфальное шествие. Андрюша и Лида, с трудом удерживая в руках огромные, неподъёмные для них коробки, без умолку тараторили, перебивая друг друга, рассказывая бабушке о том, какой папа замечательный, какой он добрый, щедрый и как он, оказывается, сильно их любит. Галина Степановна шла рядом, и её сердце сжималось от нарастающего, тёмного предчувствия надвигающейся бури.
Когда дверь в их квартиру распахнулась, и дети, не снимая обуви, с громкими, возбуждёнными криками «Мама, мама, смотри, что нам папа подарил!» ворвались в тесную прихожую, Анна застыла на пороге кухни с тряпкой в руках. Её взгляд скользнул по сияющим, счастливым лицам детей, по гигантским, ярким коробкам, которые казались ещё больше в их скромном жилище, и наконец остановился на лице её матери. И в одно мгновение, в одну секунду, она всё поняла. Всё до самой последней, горькой капли.
— Мама, что это значит? — спросила она на удивление тихо, но в этой тишине звенели осколки разбитого стекла.
— Он… он просто случайно встретил нас у школьной калитки, — торопливо, сбивчиво начала оправдываться Галина Степановна, отводя взгляд в сторону. — Я ничего не могла поделать, он просто подошёл, а дети так обрадовались…
— Случайно? — Анна сделала медленный, тяжёлый шаг вперёд. Её голос не повышался, но с каждым словом становился твёрже и острее, как отточенная бритва. — С двумя огромными, дорогущими коробками под мышкой он просто так, случайно прогуливался у школы? Ты привела его к моим детям. Ты сама позволила ему это сделать. Ты впустила его обратно в нашу жизнь.
Дети, почувствовав нарастающее напряжение, внезапно притихли и невольно прижались к стене, крепче обхватывая свои подарки, как последнюю надежду на счастье.
— Но ты только посмотри, как они сияют! — почти взмолилась Галина Степановна, в её голосе слышались слёзы. — Он их отец, Анна, у него есть право их видеть! Да, он оступился, сильно оступился, но он хочет всё исправить, всё наладить! Он же кается!
Терпение Анны лопнуло. Её прорвало, как плотину во время паводка.
— Исправить?! Купить их расположение и любовь за пару тысяч рублей, чтобы они потом мне с упрёком говорили, что папа хороший, а мама плохая, злая и никогда им ничего не покупает?! Где был этот «любящий отец», когда я занимала деньги у всех знакомых, чтобы купить им школьную форму и учебники? Где он был, когда у Андрюши зимой на улице развалились старые ботинки и он отморозил ноги? Он не исправляет, мама! Он использует! Использует тебя, использует их, как инструменты, чтобы влезть обратно в мою жизнь, потому что его новая женщина выкинула его на мороз, и ему больше негде жить!
— Ты думаешь только о себе, о своей застарелой обиде! — не выдержала Галина Степовна, её голос тоже сорвался на крик. — Ты готова из-за своей непомерной, гордой спеси лишить их родного отца! Он же просит прощения, он раскаивается в содеянном!
Анна посмотрела на мать долгим, тяжёлым, бездонным взглядом. Потом медленно перевела его на детей, которые испуганно, широко раскрыв глаза, смотрели на неё, прижимая к себе эти яркие, кричащие символы отцовской так называемой «любви». И в этот самый миг она с предельной ясностью осознала, что этот бой, этот конкретный бой, она проиграла. Но не войну. Она поняла, что полумеры, уговоры и попытки договориться больше не работают. Чтобы окончательно вырвать ядовитый сорняк, пустивший корни, нужно безжалостно выжечь землю вокруг него дотла. И если для спасения своего маленького мира придётся причинить боль всем, включая собственную мать и своих детей, – значит, так тому и быть. Холодная, стальная, звенящая решимость наполнила её изнутри, вытеснив все остальные эмоции. Она приняла своё окончательное, бесповоротное и жестокое решение.
Она не стала кричать дальше. Она не стала рыдать. Эта ссора с самым близким человеком, с матерью, высушила в ней все слёзы, оставив внутри лишь холодную, звенящую пустоту и кристальную, почти пророческую ясность мысли. Она смотрела на испуганных детей, прижимающих к себе коробки, словно щиты от её гнева. Смотрела на растерянную, плачущую мать, которая до сих пор не осознавала, какую чудовищную ошибку она совершила. В этой тотальной, беспощадной битве нельзя было победить, сохранив всё в целости и сохранности. Чтобы спасти свой дом от захватчика, иногда его приходится поджигать, чтобы он сгорел дотла, но остался твой.
Анна медленно подошла к старому, проводному телефону, стоящему на тумбочке в коридоре. Её движения были обдуманными, почти ритуальными. Она сняла тяжёлую пластиковую трубку и набрала номер, который помнила наизусть, – номер того самого приятеля, на чьей съёмной квартире Сергей теперь коротал дни. Она была уверена, что он будет там. Сидеть и ждать. Ожидать, когда посеянные им коварные семена дадут свои ядовитые, обильные всходы.
— Позови Сергея к телефону, — сказала она без всяких предисловий и приветствий, когда на том конце провода ответил мужской голос.
Короткая пауза, и в трубке раздалось его дыхание, тот самый до боли знакомый, слащаво-заискивающий тембр. — Аннушка, это ты? Я знал, что ты одумаешься, что позвонишь…
— У тебя есть ровно тридцать минут, чтобы быть здесь, — жёстко оборвала она его. — Если ты действительно хочешь вернуться в семью, я даю тебе один-единственный шанс. Тридцать минут. Если не появишься – больше никогда в жизни не увидишь ни меня, ни детей. Решай.
Она положила трубку, не дав ему возможности что-либо ответить. Затем так же медленно повернулась к матери.
— И ты останешься. Ты захотела принять участие в этой истории, ты увидишь её финал до самого конца.
Следующие двадцать минут в квартире царила гнетущая, невыносимая тишина, которую, казалось, можно было резать ножом. Галина Степановна тихо, беззвучно плакала на кухне, уткнувшись в свою рабочую фартук. Дети сидели на полу в комнате, больше не радуясь подаркам, а с опаской, украдкой поглядывая на мать. Они не до конца понимали суть происходящего, но детским чутьём ощущали, как воздух вокруг сгущается и тяжелеет. Огромные, яркие коробки с игрушками стояли посреди комнаты, как два пёстрых, нелепых надгробия на могиле их недолгой, сиюминутной радости.
Резкий, пронзительный звонок в дверь прозвучал как сигнал к началу последнего акта трагедии. Анна пошла и открыла. Сергей стоял на пороге, раскрасневшийся от быстрой ходьбы и волнения, с глазами, полными торжествующей, почти что победной надежды. Он увидел детей, увидел заплаканную Галину Степановну и не удержался от широкой, самодовольной улыбки. Он был на все сто процентов уверен, что его гениальный, многоходовый план увенчался полным, оглушительным успехом.
— Проходи, — сказала Анна ровным, безжизненным голосом, отступая в сторону и пропуская его внутрь. — Проходи, наш вернувшийся отец семейства.
Он вошёл, и от него буквально веяло победой и уверенностью в себе. Он мысленно уже раскладывал свои нехитрые пожитки по полкам, занимал привычное место на диване. Он подошёл к детям, привычно потрепал Андрюшу по коротко остриженным волосам.
— Ну что, мои бойцы? Как вам папины подарки? Понравились?
Но дети молчали, словно воды в рот набрав. Они смотрели не на него, а на мать, ожидая её реакции. Анна закрыла входную дверь на ключ и встала перед ним, скрестив руки на груди. — Ты так хотел вернуться к нам. Что ж, я даю тебе этот шанс. Прямо здесь и сейчас. Но только на моих, заранее оговоренных условиях. — Я на всё согласен, Аннушка, на абсолютно всё! — поспешно, с готовностью заверил он её, потирая руки.
— Прекрасно, — одними губами произнесла она. — Тогда слушай внимательно, я повторю только один раз. Условие первое: завтра же утром ты идешь со мной на мой завод. Я договорюсь с начальством, тебя возьмут простым грузчиком в цех. Работа очень тяжёлая, грязная, но платят исправно, каждую неделю. Условие второе: все деньги, которые ты будешь зарабатывать, до последней копейки, ты будешь отдавать лично мне в руки. Я буду выдавать тебе строго оговоренную сумму на сигареты и на проездной. Условие третье: никаких друзей, никаких посиделок, никаких гулянок после рабочей смены. Прямо с работы – домой. Помогать детям с уроками, мыть посуду, выносить мусор, чинить текущий кран. Ты будешь жить здесь, но спать будешь на старой раскладушке на кухне, и будешь так жить до тех пор, пока своим поведением, своим трудом и своим отношением не докажешь, что снова заслужил право называться мужем и отцом. И последнее, самое главное: никаких, ты меня слышишь, абсолютно никаких контактов с твоей прошлой, беззаботной жизнью. Ни звонков, ни встреч, ни писем. Ты начинаешь жизнь с чистого, абсолютного нуля. Ты принимаешь эти условия?
Уверенная улыбка медленно сползла с его лица, как маска. Он смотрел на неё с нескрываемым изумлением, как на сумасшедшую. Его бегающие, хитрые глаза наконец остановились, и в них плескалась смесь полного недоумения и нарастающей, чёрной злости.
— Ты вообще в своём уме? Грузчиком? На завод? За эти гроши? Чтобы ты мной, как рабом, помыкала и подачки на табак выдавала? Я тебе что, последний неудачник? Я думал, мы наконец как цивилизованные люди поговорим, всё обсудим…
— А мы сейчас и говорим, как цивилизованные люди, — её голос был холоден, как лёд в январе. — Ты хотел семью – вот она, твоя семья, во всей её красе. Семья – это не только когда тебя кормят, поят, стирают твои вещи и обеспечивают тебе комфорт. Семья – это в первую очередь труд. Ежедневный, тяжёлый, рутинный труд. Без выходных и праздников. Это огромная ответственность. Это долг. Я предлагаю тебе начать наконец исполнять свой долг.
Он наконец понял, что попал в хитро расставленную ловушку. Что это не капитуляция, а самый настоящий, жёсткий ультиматум. И его терпение лопнуло. Внутренняя, тщательно скрываемая сущность вырвалась наружу.
— Да ты… ты специально всё это придумала, чтобы меня окончательно унизить! Чтобы я тут пахал на тебя, как ломовая лошадь! Да пошла ты ко всем чертям со своими дурацкими условиями! Я мужчина, я личность, а не твоя собственность, не подкаблучник!
И в этот самый момент Андрюша, который всё это время молча и внимательно слушал, медленно поднялся с пола, подошёл к огромной, красивой коробке с заветным джипом и с силой толкнул её ногой в сторону отца.
— Забирай свою машинку назад. Она нам с сестрой не нужна.
Это прозвучало страшнее любого взрослого крика, любого обвинения. Этот тихий, но твёрдый детский голос, полный горького разочарования и подступившей обиды. Лидочка, глядя на смелый поступок брата, тихо всхлипнула и отвернулась к стене, пряча лицо. Маска окончательно упала. Перед ними стоял уже не добрый, щедрый и любящий папа, а злой, кричащий, неприятный чужой дядя, который обижает их маму. Которому были не нужны они сами, а нужна была лишь крыша над головой и прислуга.
Сергей осекся на полуслове, посмотрел на детей, на непробиваемую Анну, на съёжившуюся в дверном проёме Галину Степановну. Он увидел в их глазах окончательный, бесповоротный приговор, вынесенный ему всем миром. Здесь, в этом доме, для него больше не было места. Ни на полу, на коврике, ни в их мыслях, ни в их сердцах.
— Ну и живите тут в своей душной тюрьме, все вместе! — с ненавистью выкрикнул он, резко развернулся и, с такой силой хлопнув дверью, что зазвенели стёкла в серванте, навсегда исчез из их жизни.
В квартире воцарилась оглушительная, всепоглощающая тишина, будто после мощного взрыва. Галина Степановна медленно, как старушка, опустилась на табурет у стола и закрыла лицо руками, её плечи тихо вздрагивали. Она наконец всё поняла, до самого конца. Лидочка тихо, по-детски плакала. Анна подошла к детям. Она не стала говорить им ничего, не стала утешать пустыми словами. Она просто опустилась на пол рядом с ними, на тот самый пол, где валялись ненужные теперь подарки, и крепко-крепко обняла обоих. Она прижала их к себе, вдыхая знакомый, родной запах их волос, и почувствовала, как по её щекам, наконец-то, медленно покатились тяжёлые, солёные слёзы. Это были слёзы боли, слёзы потери, но в то же время это были и слёзы долгожданного освобождения. Война, длившаяся так долго, была окончательно окончена. Она победила в этой войне. Она стояла совершенно одна, посреди выжженной дотла, чёрной земли, но она стояла на ногах, гордая и непобеждённая. И рядом с ней были те, двое, ради кого она была готова сжечь дотла весь остальной мир, лишь бы сохранить их души в чистоте и безопасности.
