Ее дочь родилась от немецкого офицера, а когда муж вернулся с фронта, заявил: «Этот немецкий выбросок не жилец в моём доме». Но он не знал, что спустя 30 лет именно она спасет ему жизнь, когда родные дети отвернутся
Дом над кручей
Лидия перебирала шелковые ленты, сортируя их по оттенкам в коробку из-под конфет. Солнечный свет, просачивавшийся сквозь ветви старой яблони, рисовал на ее коленях кружевные тени. Рядом, на расстеленном половике, возилась с деревянными фигурками ее трехлетняя дочь Вера. Девочка что-то напевала себе под нос, заплетая кукле волосы из пакли. Ее медные, будто вылитые из осенней меди, пряди вспыхивали при каждом движении. Лидия смотрела на нее, и в груди сжималось знакомое, горькое и сладкое чувство.
— Лида, Лида, тебе бумага! — Голос почтальонши Марины прозвучал за калиткой, а затем она сама вошла во двор, откинув щеколду. — От Андрея.
— Давай сюда. — Лидия взяла сложенный треугольником листок. Бумага была тонкой, шершавой. Пальцы сами нашли знакомые заломы. Она развернула его и пробежала глазами по строчкам. Ладонь невольно прижалась к губам, а по щекам покатились беззвучные, горячие капли.
— Что? Что случилось? Плохие вести? — Марина наклонилась, стараясь разглядеть выражение ее лица.
— Нет… Наоборот. Очень хорошие. Андрей возвращается. Скоро будет дома.
— Вот и славно, — Марина выдохнула, но в ее глазах мелькнула тревога. — Лидка, а как же… В смысле, что будешь делать?
— Не ведаю, Мариша. Не ведаю. Вот приедет, тогда и решим. Его отец, Игнат Семеныч, не оставит.
— Игнат Семеныч, он да, — кивнула Марина, но сомнение не покидало ее черт. — Дело-то какое… Уму непостижимо. — Покачав головой, она вышла за калитку, и ее шаги затихли в пыльной улице.
— Уму непостижимо, — тихо повторила Лидия, сжимая в руке письмо. — Так непостижимо, что жить не хочется.
Она прижала бумажный треугольник к щеке, где еще сохранилось тепло солнца, и снова заплакала. Тихими, усталыми слезами. О дочери в письмах не было ни слова, так велел Игнат Семеныч, отец Андрея, уважаемый в селе человек. Тот самый, что спас ее когда-то от самого страшного.
Дело было в сорок втором. Село ненадолго оказалось под чужим сапогом. Порядки установили жесткие, страх витал в воздухе, как запах гари. Но люди выживали, стараясь быть тише воды. Немцы ушли быстро, оставив после себя руины и раны. Дед Тихон остался без ноги, Игнат Семеныч едва оправился после пулевого ранения. А у Лидии осталась Вера… Тот, комндующий, что квартировал в их доме, несколько раз являлся к ней по ночам. А спустя месяц после освобождения Лидия поняла, что носит под сердцем его ребенка. Она металась, пила горькие отвары, молила небо о помощи, но маленькая жизнь внутри оказалась цепкой и упрямой. Она хотела свести счеты, но Игнат Семеныч нашел слова, которые удержали ее на краю.
— Держись, доченька, выдюжим. Виноватой ты тут нет, и дитя это не виновато. Жизнь — она всегда права.
— Как я в глаза Андрею посмотрю? — спрашивала она свекра, всхлипывая в подушку. — Как скажу?
— Пока не говори. Малыши они… Не все на свет появляются крепкими. А там видно будет.
— Он меня проклянет и бросит. По праву.
— Не позволю. Я за тебя заступлюсь.
Благодаря ему она не стала изгоем, хотя шепотки за спиной не умолкали долго. Соседка Феня, что тогда же избавилась от нежеланной ноши, поглядывала на Лидию с презрением, а другие бабы втихомолку звали Верку «чужезоркой». Лидия стискивала зубы и молчала.
И вот Андрей возвращается. Настал час страшного разговора. Все может перевернуться в один миг… Она любила мужа без памяти. Как же иначе? Единственный сын у родителей, статный, работящий, с ясным взглядом и открытой душой. В июне сорок первого он сам ушел на фронт, хотя у них с Лидой была лишь трехмесячная зарю в супружестве. Она ждала. Пусть хоть побьет, пусть прогонит — лишь бы живым вернулся. А там… как судьба распорядится.
В конце мая по проселочной дороге, поднимая облако рыжей пыли, медленно двигался грузовик. Он остановился у дома Игната Семеныча. Андрей, звеня медалями, спрыгнул с подножки и бросился к отцу и жене.
— Андрюша! Родной мой… — Лидия уткнулась лицом в грубую гимнастерку, впитывая знакомый, но изменившийся запах — пороха, пота и дорожной пыли. Он похудел, заострились скулы, во взгляде появилась стальная серьезность, но улыбка осталась прежней — широкой, чуть смущенной.
— Лидуся моя, дождался… Каждый день думал об этой минуте. — Он запустил пальцы в ее волосы, поцеловал в макушку, потом в губы, жадно, как будто хотел надышаться ею на всю оставшуюся жизнь.
— А по старику не скучал? — Игнат Семеныч, прихрамывая, подошел ближе.
— Как же, батя! — Они обнялись крепко, по-мужски, похлопывая друг друга по спинам. — Ну, ведите в горницу, силы рассказывать нет.
Войдя в сени, Андрей скинул сапоги. Взгляд его скользнул по избе, остановился на лавке у печи, где сидела, завороженно глядя на незнакомца, рыжеволосая девочка. Медленно переведя глаза с нее на жену, он спросил глухо:
— Это чья?
— Моя дочь. Вера. Три года ей.
— Как три? — В его глазах вспыхнул черный огонь. — Чье это отродье? Говори!
— Тихо, сынок, не горячись. Садись, я все растолкую. Лида, забери Веруню, погуляй пока.
Больше часа Лидия ходила по огороду, ломая в пальцах сухую былинку. Из избы доносились приглушенные, но яростные голоса — бас отца и срывающийся на крик тенор сына. Наконец, Андрей вышел, лицо его было землистым.
— Любовь моя к тебе не остыла, Лида. Но воспитывать это… не могу. Выбирай — либо она, либо я.
— Андрей! — Она отшатнулась, будто от удара. — Да как ты можешь такое говорить? От родной крови отречься? Опомнись!
— От кого угодно простил бы! Понимаешь? От соседа, от друга… Но не от того, с кем я четыре года в окопах лежал! Его кровь — в моем доме? Нет… Не бывать.
Он посмотрел на нее с такой невыносимой болью, что у Лидии подкосились ноги, и отвернулся. Шаги его затихли за калиткой. Лидия опустилась на землю, рыдая в голос.
— Мам, ты плачешь? — неуверенно спросила Вера, подбежав и обвив ее шею тонкими ручками. — Не надо.
— Нет, солнышко, не надо. Иди, козленка покорми, я с дедом поговорю.
Едва девочка отвлеклась, из дома вышел Игнат Семеныч. Лицо его было усталым и печальным.
— Дочка, я что мог…
— Все понимаю, папа. Спасибо, что пытались.
— Ты мне как родная. На моих глазах беда случилась, не мне судить. Да и как судить-то? Не по своей воле…
— Даже мама моя…
— Мать твоя всего не видала. Страх был на моих глазах, а я защитить не сумел. Мне и отвечать. А девчонка-то растет…
— Куда мне теперь, папа?
— К родителям попробуй, хоть и знаю, что толку мало. А там… что-нибудь придумаем.
— Пусть Вера у вас побудет, я схожу. Может, сердце дрогнет.
Двор матери Лидии был полон жизни: кудахтали куры, на завалинке возились двое малышей — дети ее брата Семена и его жены Татьяны.
— Что, Лидка, муженек-то вернулся? — мать, Зоя Мироновна, даже не обернулась, продолжая сгребать сор. — А чего одна пришла?
— Мам, он поставил ультиматум… Или он, или Вера.
— Ну, так в чем дело? Я ж говорила — сдай в приют. Не нужна мне внучка-чужачка. Государство пристроит, а ты с мужем живи, нормальных деток нарожай.
— Мама, да как ты можешь? — голос Лидии дрогнул. — Каких «нормальных»? Она же моя кровь!
— Какая там твоя! Рыжая, глаза как небо, а ты у нас смуглая, кареокая. Чужая кровь.
— Но я ее носила, рожала! Мама, пусти нас пожить, хоть немного, пока угол не найду.
— Э, нет, — резко качнула головой Зоя Мироновна. — Мои внуки рядом с этой не будут. Да и Семен скоро вернется, не поймет. Иди, с мужем договаривайся. Или… сама знаешь что. Отец и в город свозить может.
Лидия брела обратно, слезы катились по щекам, смешиваясь с пылью. Весь мир отвернулся. В чем же ее вина? Забрав Веру, она вернулась в дом свекра.
— Ну что, к матери? — спросил Игнат Семеныч, качая на коленях заснувшую девочку.
— Нет. Покормлю ее и… Пожалуй, в лес уйдем. Землянка егеря старая есть.
— С дитем в лесу — не житье. Слушай сюда. Иди в сельсовет, вещи захвати. Я скоро подойду, вместе подумаем.
Через три часа Игнат Семеныч вошел в контору, увидел Веру, спящую на сдвинутых стульях, погладил ее по волосам. Достав из сейфа ключ, он протянул его Лидии.
— Дом покойной Агафьи. На отшибе. Пока родня не объявилась — твой. Вряд ли объявятся — помнишь, как хоронили, никто из города не приехал. Так что обживайся. А если что, дальше видно будет.
— Спасибо, папа. Не забуду доброту вашу.
— Ладно, иди, обустраивайся. Завтра на работу. И зайди к Фросе, малый ее с температурой.
Дом Агафьи стоял на самом краю села, над обрывом, заросшим орешником. Оставив Веру с Игнатом Семенычем, Лидия сходила к Фросе, успокоила, что у малыша просто зубы режутся, и, забрав дочь, отправилась в новое жилище.
Внутри пахло сыростью, пылью и прошлым. Паутина, будто фата, висела в углах. Весь остаток дня Лидия драила, мыла, вытряхивала. К ночи кухня сияла чистотой. Сидя за столом при тусклом свете керосиновой лампы, она оглядывалась. Здесь будет их пристанище. Новая жизнь без него… Как те четыре года войны, только тогда была надежда. Теперь — лишь тишина и пустота.
Шли дни, недели, месяцы. Лидия обжилась. Работала фельдшером, брала Веру с собой. Село сначала с жадным любопытством следило за драмой в председательском доме, но постепенно ажиотаж угас. Жизнь брала свое. Андрей устроился механиком в МТС, Лидия лечила людей. На расспросы отвечала молчанием или деловым вопросом о здоровье. Мать ее, встретив на улице, лишь брезгливо морщила нос.
— Какая там внучка? Вот Петька да Нинка — внуки. А эта — не моя.
Было горько, но не ново. Любви и ласки Лидия от матери не ведала никогда. Зато брат Семен, вернувшийся в июне, однажды привез племяннице глиняную свистульку.
— Семен, и ты меня осуждаешь? Как все?..
— Золотая ты моя… Жизнь — она разная бывает, — пожал он плечами и обнял сестру. Она заплакала. «Золотая» — так он звал ее в детстве, когда она, бывало, находила на лугу необычный камешек и несла показать. Услышав это забытое слово, Лидия поняла — он искренен.
— А что Андрей? Не приходил?
— Нет. На развод подал, бумаги собирает.
— Может, и к лучшему. Не думала с Игнатом Семенычем уехать?
— А люди? Опять за семь верст к знахарке бегать станут? Я присягу давала.
— Лид… я думаю, уезжать надо.
— Семен, в чем дело? — встревожилась она. — Ты что-то скрываешь.
— Не хотел говорить… Андрей с Марфой путается. Не знаю, насколько серьезно, но по вечерам вместе с клуба ходят.
— Молодой мужчина… Чего ему одному-то сидеть?
— Прости, но должен был сказать.
Он подбросил Веру вверх, рассмешил ее, и, поцеловав в макушку, ушел. Лидия смотрела ему вслед со слезами на глазах. Как в детстве — он всегда был на ее стороне. А Андрей… Нет, она не могла его судить. Не каждому под силу принять чужое дитя.
Весь вечер она проплакала в тишине чистого, но чужого дома. Ближе к полуночи, потушив лампу, легла в холодную постель. Только закрыла глаза, как услышала скрип калитки и осторожный стук в окно. Вскочив, она открыла створку. В темноте стоял Андрей.
— Андрей… Что в такой час?
— Отец… Заболел. Температура, бредит. Боится, воспаление легких.
Не раздумывая, Лидия накинула платок, схватила сумку и побежала по темной улице.
Два часа она боролась за жизнь свекра: ставила банки, поила отваром, сбивала жар. Когда кризис миновал, выдохнула с облегчением.
— Если к утру температура не спадет, в город повезем. Я зайду на рассвете.
Она направилась к выходу, но он окликнул ее.
— Лида!
— Что?
— Спасибо. — Он произнес это быстро, отвернувшись к печке.
Следующий день Лидия провела в беготне между своим домом и домом свекра. Вечером Игнат Семеныч уже сидел на кровати, слабый, но живой.
— Ох, дочка, кабы не ты…
— Это моя работа, папа, — она поправила ему одеяло.
— А наш-то… все еще дуется?
— Не дуется. Молчит. Любовь у него, Игнат Семеныч, новая.
— Любовь? — старик хрипло рассмеялся. — Какая любовь? Намедни выпил лишнего, так ревел тут, говорил, жить без тебя не может. А Марфа… Чтоб тебе больнее было. А может, пытается забыть.
Слова свекра запали ей в душу. Он все еще любит. Через два дня она в этом убедилась. Андрей пришел поздно, едва держась на ногах. Вошел молча, опустился на лавку, уставившись в темный угол.
— Жить без тебя не могу… — прошептал он после долгой паузы. — Пробовал — не выходит. И с тобой не могу.
— Пойдем, спать уложу. Утро вечера мудренее.
Он заснул тут же, на ее кровати. Проснулся на рассвете, увидел жену и дочь, спящих в обнимку. Подошел, легонько коснулся пальцами щеки Лидии. Родная… Ребенок тихо посапывал, прижавшись к матери. Сердце Андрея сжалось: будь она от кого угодно другого… Может, и смог бы…
Лидия открыла глаза и осторожно высвободилась из объятий дочери.
— Проснулся?
— Да. Пойду. Прости за вчерашнее.
— Не за что. Сказал то, что думаешь. Что любишь.
— Люблю. Сильно. Но это ничего не меняет. — Он повернулся к двери, но она схватила его за рукав.
— Андрей, давай поговорим, прошу. — Взгляд у нее был такой беззащитный и молящий, что он не выдержал, резко притянул ее к себе и поцеловал. А потом…
Позже, одеваясь, он сказал, не глядя ей в глаза:
— Это ничего не меняет…
Она молчала, понимая: он вернется. Так и случилось. Он приходил по ночам, ругался, что она его околдовала, что никто, кроме нее, ему не нужен. С Марфой порвал, та теперь по всему селу разносила сплетни. Но Лидию это мало трогало — ее уважали как доктора. А Андрей все ходил. И последствия не заставили себя ждать — она снова забеременела.
Узнав, Андрей исчез на две недели. Лидия думала, все кончено, хотя теперь-то сомнений быть не могло — ребенок его. Но он пришел, сел напротив и спросил устало:
— Как дальше жить будем?
— Как жили. Веру не брошу. Воспитывать ее ты не хочешь, я понимаю и не виню. Оставим как есть — я здесь с детьми, а ты навещаешь своего.
— Абсурд! В гости к жене ходить!
— Нет. Просто ни одна мать не откажется от своего ребенка. Ни одна!
— Если так… Собирайте вещи. Возвращайтесь в дом. Но с условием — отцом ей я не стану.
— Тогда и мое условие — ты не станешь настраивать нашего ребенка против нее.
— Я не чудовище.
— Бывают страшнее, — тихо выдохнула она.
На следующий день они вернулись. Игнат Семеныч встретил их на крыльце со слезами на глазах.
Шли годы. Дом наполнялся детскими голосами. Родился сын Мирон, потом дочь Светлана, младший — Артем. Игнат Семеныч души не чаял во внуках, а Веру любил тихо, по-особенному, будто пытаясь загладить чужую вину. Андрей… Он не обижал девочку, но и внимания не уделял. Будто ее не существовало. Дети быстро это уловили. На вопросы «почему у Веры волосы как огонь» Лидия отвечала просто: «Так солнышко ее отметило». Она воспитывала их в уважении к старшей сестре, и они слушались.
Мать Лидии, Зоя Мироновна, надеялась нянчить внуков, но получила отказ. Едва родился Мирон, Лидия сказала твердо: «Пустишь в дом Веру — пустишь и меня с детьми». Гордая старуха ушла, хлопнув дверью: «Подрастут — сами прибегут!»
Дети и правда иногда забегали к бабке, но саму Зою Мироновну Лидия на порог не пускала. А Андрей… Он нашел свой способ избавиться от ненужного ему напоминания.
— Явился свататься, — сказал он однажды, вернувшись с работы.
— К кому? — Лидия замерла с чугунком в руках.
— Как к кому? Не к Светке же, ей двенадцать. К рыжей нашей. Терентий.
— Тот, что хромой? — Лидия поморщилась. Парню было за двадцать, ногу искалечил в детстве, упав с воза. Вырос угрюмым и злым, девушки его сторонились.
— А другие-то есть? Село малое, все помнят. Или в вековых девках ей сидеть? Подумай о Свете, о Мироне, об Артеме — им семьи создавать. Влияние такое в доме не к добру. Выдадим — и всем спокойнее.
— Кому спокойнее, Андрей? Тебе? — тихо спросила она.
— Послушай, все эти годы я хоть словом обидным ее задел? Поднимал на нее руку? Терпел. Ради тебя, ради наших детей терпел. Но пора. Девке восемнадцать, пора замуж. Других женихов нет. Все, завтра сваты будут.
— Но сейчас не средневековье!
— Мы не в городе живем. Традиции надо уважать. Ты жена председателя.
Лидия устало опустилась на лавку. Да, жена председателя. Игната Семеныча не стало пять лет назад. Через год после его смерти Андрея выбрали на его место — фронтовик, грамотный, хозяйственный. Игнат Семеныч любил Веру тайно, баловал. Андрей же будто не замечал ее. И вот теперь нашел способ окончательно убрать ее из своей жизни.
— Мама, правда? — Вера, заплетая косу, сбежала с крыльца. Глаза ее были полы страха. — Отец выдает меня за Терентия?
Она упорно называла его отцом, цепляясь за это слово, как за соломинку.
— Правда. Но я что-нибудь придумаю. Не выйдешь ты за него. Даже если сваты придут, свадьбу отложим до осени. А там…
Утром на столе Лидия нашла записку, написанную неровным, торопливым почерком:
«Прости, мама. Уезжаю. Так будет лучше для всех. Не беспокойся, в городе устроюсь, напишу. Отец, прости и ты меня. За то, что я есть. За то, что всегда была твоей болью. За то, что мой настоящий отец — твой враг. И за то, что украла документы из сейфа. Должен быть рад — меня больше нет в твоем доме. Вера».
Лидия бросилась к сейфу — ключ торчал в замке. Но гнев сменился облегчением: дочь спасена от несчастной доли. Она сильная, выживет.
Андрей бушевал: «Как я в глаза людям смотреть буду?». Лидия ответила тихо: «Ее больше нет в твоем доме. Разве не этого ты хотел?»
Четырнадцатилетний Мирон пожал плечами, двенадцатилетняя Света и семилетний Артем плакали. «Раз ушла — чтоб не возвращалась!» — крикнул Андрей. Лидия лишь вздохнула. Нет, не вернется. Не таков характер.
Через три месяца пришло письмо: Вера поступила в медучилище. Лидия улыбнулась. Василий же, к ее удивлению, стал иногда спрашивать: «Что пишет? Как там?»
Прошло одиннадцать лет.
— Вера Игнатьевна, к вам женщина, говорит, мать, — сообщила санитарка.
— Мама? — сердце Веры екнуло. — Просите!
Она быстро прибрала бумаги на столе. В дверях стояла Лидия, постаревшая, согбенная, с двумя огромными авоськами.
— Мамочка! — Они обнялись крепко, как будто расстались вчера.
— Дочка, принимай груз, тяжелый.
— Зачем столько тащила? А где Артем?
— Ты разве не получала письмо? В армию забрали.
— Господи, конечно, ему ведь восемнадцать… Нет, не получала, наверное, затерялось. Садись, рассказывай все.
— Что рассказывать-то… Мирон во флоте, во Владивостоке. Женат, двое детей. Света в Москве, скоро рожать должна. Все разлетелись, как птенцы… Одни мы с отцом остались.
— Как… папа? — тихо спросила Вера.
— А что папа… Работы много. Но постарел, осунулся.
— Он так и не хочет меня видеть.
— Ошибаешься. Гордость не пускает. Да что про нас, ты как? Жених есть?
— Есть. Скоро познакомлю. А меня заведующей отделением назначают.
Лидия всплеснула руками: «Какая же ты умница!». Вечером, в квартире Веры, Лидия познакомилась с Юрием, солидным, спокойным инженером. Но едва он вышел, Вера взяла мать за руку:
— Говори. Что болит?
— О чем ты?
— Я все вижу. Морщишься, когда думаешь, что не вижу. Завтра же на обследование.
— За тем и приехала, — призналась Лидия.
Диагноз был страшным и беспощадным. «Почему раньше? Ты же врач!» — рыдала Вера. «Сапожник без сапог, дочка…» — шептала мать. Операция была уже бессмысленна.
Через два месяца Лидии не стало.
Хоронили на сельском кладбище. Андрей стоял поодаль, каменный. К Вере подошел только дядя Семен. Остальные родственники держались в стороне. Больнее всего было за мать — из детей проводить ее пришла только Вера. Мирон был в море, Артем на границе, Света сослалась на беременность.
— Дядя Семен, если отцу помощь нужна будет — пишите, — сказала Вера на прощание.
— Обязательно. А вот заслужил ли он ее…
— Заслужил. Он дал мне кров. Одевал, кормил, ругал за двойки. И маму он любил… сильно любил.
Андрей заперся в доме. Вера постояла у калитки и уехала. Не сейчас.
Но через два месяца пришло письмо от Семена: «Верочка, приезжай. Плох Андрей. Запил. Дел не ведет, нового председателя назначили. Писал Мирону и Свете — от сына ответа нет, Света сказала, с малым не доехать».
Вера долго колебалась, но, оформив отпуск, отправилась в село.
Он спал, повернувшись лицом к стене, беспокойно вздрагивая. Дверь была не заперта. Вера вошла. В доме царил запустение: грязная посуда, пустые бутылки, запах затхлости. Молча, она переоделась, растопила печь, отмыла кастрюли, сходила в погреб. Через два часа дом наполнился ароматом щей и жареной картошки.
Андрей проснулся от непривычного запаха чистоты и еды. Выйдя из комнаты, он остолбенел: у печи стояла она. Рыжая. Как тогда, много лет назад.
— Прости, папа, похозяйничала немного.
— Зачем приехала? — голос его был хриплым и суровым.
— Ты нуждаешься в помощи. Отрицай не отрицай, а это так.
— Нуждаюсь я в одном — в твоей матери, — глухо сказал он, опускаясь на стул.
— Сейчас поешь, а потом поговорим.
— Не командуй в моем доме! — рявкнул он так, что она вздрогнула.
Молча, она прошла в спальню. Вещи матери лежали нетронутыми. Надев ее старое шерстяное платье, Вера прижалась лицом к ткани, вбирая ускользающий запах. Потом открыла шкатулку с украшениями. Золотые сережки, кулон в виде изящной буквы «Л»… Она надела на палец тонкое кольцо с бирюзой.
— Положи на место, — раздался за спиной жесткий голос. Он выхватил кольцо, убрал шкатулку на верхнюю полку. — Это не твое.
— Ясно. Все Светке достанется. Конечно, кто я такая?
Она выбежала в слезах, но вскоре вернулась — на улице морозило. Андрей брился у таза.
— Папа, не пей, пожалуйста, — тихо попросила она.
— Ты меня поучать будешь?
— Пока не бросишь — не уеду.
Он вытер лицо, сел.
— Не пью я уже. Не пью. Сердце… шалит. И отекаю.
— Это серьезно. Тебе нужно обследование. Поедем в город.
— Никуда не поеду. Может, и к лучшему — к матери поближе.
— Что ты говоришь! У тебя внуки есть, которых ты в глаза не видел! Есть ради кого жить! Я не уеду, пока ты не согласишься!
Он впервые внимательно вгляделся в ее лицо. Не ее глаза, нет. Но выражение… Точно как у Лидии. Упрямое, живое. От этого стало и больно, и тепло.
— Ну что тебе стоит? Ну пожалуйста… — она сказала это так, как могла бы сказать Лида.
— Слово даешь, отстанешь потом?
— Даю.
Обследование показало серьезную, но поправимую проблему с сердцем. Нужна была операция. Вера, используя все свои связи, добилась, чтобы его оперировал лучший хирург области. Андрей сопротивлялся, но сдался.
После операции она сидела у его кровати.
— Все прошло хорошо. Жить будешь. Но одному тебе нельзя. Я написала Мирону и Свете.
Ответ Светы пришел быстро: «Найми сиделку, вышлю денег». Мирон телеграфировал: «Ухожу в рейс. Пиши».
Андрей старался не показывать обиду, но она читалась в каждой морщине. «Сам справлюсь». Вера наняла местную медсестру, сама каждые выходные приезжала, покупала лекарства, готовила. Ни Мирон, ни Света денег не прислали.
Однажды, прощаясь, она сказала:
— Папа, на следующей неделе не приеду. У меня свадьба. Тихо, только роспись.
— Сам справлюсь.
— Приезжай, если сможешь. ЗАГС на Ленина. Ты и дядя Семен — все, кто у меня есть.
— У тебя есть бабушка…
— Бабушка… Я для нее не существую. Как и для тебя долгое время.
Она ушла, уверенная, что он не придет. Стоя в субботу утром у ЗАГСа рядом с дядей Семеном, она все же украдкой поглядывала на дорогу. Их уже позвали внутрь, когда за спиной раздался знакомый, немного осипший голос:
— Верка…
Он подошел, неуклюже обнял ее. Потом достал из кармана ту самую шкатулку.
— Надень. Они твои. Мамины. И твои.
На скромном застолье в ее новой квартире, когда гости вышли на балкон, Андрей остался с ней наедине.
— Дочка… — слово далось ему тяжело, но он произнес его четко. — Прости меня. За всю боль. Я был слеп и жесток. Любил твою мать до безумия, и мысль, что ее… что к ней прикоснулись… сводила с ума. А ненависть к тому, кто это сделал, я вымещал на тебе. Это непростительно. Я видел, какая ты умница росла, как училась… и злился на себя за свою злость. Глупо. После операции я понял… ты не просто хороший человек. Ты — ее дочь. Во всем. Спасибо, что не дал мне уйти вслед за ней. Буду рад… если ты станешь приезжать.
Она не сказала ни слова, просто прижалась к его плечу, а он осторожно погладил ее по голове. Впервые.
Мир медленно вращался, сглаживая острые углы. Мирон навещал отца раз в несколько лет. Артем, отслужив, остался в селе, работал в совхозе. Света приезжала редко, наскоками; Москва поглотила ее без остатка. Андрей ездил к ней, но возвращался быстро — «Не любят там они никого, кроме самих себя».
А вот дочка Веры, маленькая рыжеволосая Лидочка, стала частой гостьей в деревенском доме. Она была его солнышком, его отдушиной. Всю нерастраченную нежность, всю запоздалую отцовскую любовь он отдавал этой девочке с веснушками и бездонными глазами, так похожей на ту, которую он когда-то не сумел полюбить вовремя.
А Вера приезжала часто. Они сидели с ним на завалинке старого дома, смотрели, как за рекой садится солнце, окрашивая воду в медные тона, и говорили о самом простом — о погоде, об урожае, о письмах от детей. Иногда, совсем редко, он спрашивал: «А помнишь, как мать твоя…» — и голос его дрожал. И она, держа его натруженную руку в своих, кивала: «Помню, папа. Помню».
И в эти тихие вечера казалось, что время, жесткое и неумолимое, наконец-то смилостивилось. Оно не стерло боль и ошибки прошлого, но прикрыло их мягким пеплом памяти, из которого пробивалась новая, хрупкая поросль — понимание, прощение, покой. Дом над кручей, переживший столько бурь, теперь стоял прочно, укорененный в земле и в судьбах тех, кто, вопреки всему, нашел в себе силы не разломать его окончательно, а починить, сколотить заново, чтобы в его окнах по-прежнему горел свет — теплый, неровный, живой.
