Pofu.ru - Всё обо всём!

Соседка-ведьма откинулась в страшную грозу, а её дочь с внучкой бесследно исчезли. Теперь бабе не дают покоя эти тени прошлого, и она чувствует, как они начинают тянуться к её собственной семье, запутывая всех в необъяснимой и опасной паутине

Соседка-ведьма откинулась в страшную грозу, а её дочь с внучкой бесследно исчезли. Теперь бабе не дают покоя эти тени прошлого, и она чувствует, как они начинают тянуться к её собственной семье, запутывая всех в необъяснимой и опасной паутине

Сентябрь 1933-го. Донос на мужа в НКВД. Как соседский стукач из-за моей дочки воровать зерно начал, а потом спалил весь колхозный склад

Сентябрь 1933-го. Донос на мужа в НКВД. Как соседский стукач из-за моей дочки воровать зерно начал, а потом спалил весь колхозный склад

Как я, дрожащая от холода дворничиха без будущего, навела шухер в этом городе, превратив тряпку и швабру в пропуск в мир вип-клиентов, а потом послала к черту сынка олигарха, который смотрел на меня свысока, когда его дед умолял меня выйти за него замуж!

Как я, дрожащая от холода дворничиха без будущего, навела шухер в этом городе, превратив тряпку и швабру в пропуск в мир вип-клиентов, а потом послала к черту сынка олигарха, который смотрел на меня свысока, когда его дед умолял меня выйти за него замуж!

Бабка пьяная орала: „Мужик с работы — ему покой!“, а меня в десять лет учили стирать брату штаны вместо школы. Его жена швырнула немытые рубашки в лицо: „Я не твоя сиделка, калека!“ — и он наконец понял: в 1960-м „настоящий мужчина“ — это тот, кто жарит котлеты, а не спит, пока женщины шаркают тапками у его двери

Бабка пьяная орала: „Мужик с работы — ему покой!“, а меня в десять лет учили стирать брату штаны вместо школы. Его жена швырнула немытые рубашки в лицо: „Я не твоя сиделка, калека!“ — и он наконец понял: в 1960-м „настоящий мужчина“ — это тот, кто жарит котлеты, а не спит, пока женщины шаркают тапками у его двери

Голодный 1931-й вырвал у меня мать, колодец и детство — но не имя. Я выжила, пока они жрали чужой хлеб в сельсовете, а мой отец-трус прятался за спиной мачехи

Голодный 1931-й вырвал у меня мать, колодец и детство — но не имя. Я выжила, пока они жрали чужой хлеб в сельсовете, а мой отец-трус прятался за спиной мачехи

«Гнедко, гни копыта — волки дупло отгрызут!» Митрофаныч, пьяный в дым, хрипел в ледяную мглу. Из темноты вышли голодные волки. Три километра кошмара: зубы хищников в пятисот метрах, деревня — как мираж

«Гнедко, гни копыта — волки дупло отгрызут!» Митрофаныч, пьяный в дым, хрипел в ледяную мглу. Из темноты вышли голодные волки. Три километра кошмара: зубы хищников в пятисот метрах, деревня — как мираж

Эта деревенская дуреха не просто бегала за парнем — она вцепилась в его судьбу, как клещ в бычью шкуру. Он ушёл на фронт, чтобы забыть её. А она за это время стала хозяйкой в его доме

Эта деревенская дуреха не просто бегала за парнем — она вцепилась в его судьбу, как клещ в бычью шкуру. Он ушёл на фронт, чтобы забыть её. А она за это время стала хозяйкой в его доме

СССР 1957 год. Главный механик выгнал жену-фронтовичку ради доярки с накрашенными губами, а та ему тут же рога наставила — история, от которой сгорело всё село и задумался райком!

СССР 1957 год. Главный механик выгнал жену-фронтовичку ради доярки с накрашенными губами, а та ему тут же рога наставила — история, от которой сгорело всё село и задумался райком!

СССР 1930 год. Сестра-гадюка легла под председателя, чтобы сгубить сестру, прибрав к рукам её дом, её мужика и её спокойную жизнь

СССР 1930 год. Сестра-гадюка легла под председателя, чтобы сгубить сестру, прибрав к рукам её дом, её мужика и её спокойную жизнь

СССР, 1950, лютый мороз. Когда у вдовы сгорела хата в лютый мороз, вся деревня взяла топоры: они за два месяца зимой срубили ей новую избу, потому что после войны поняли одну вещь — надеяться можно только на своих

СССР, 1950, лютый мороз. Когда у вдовы сгорела хата в лютый мороз, вся деревня взяла топоры: они за два месяца зимой срубили ей новую избу, потому что после войны поняли одну вещь — надеяться можно только на своих

Осень 1946 года. Её называли «бесплодной коровой» и «пустоцветом». Но эта бесплодная почва взрастила чужих детей, превратив свою одинокую избу в дом, где настоящая мать оказалась не та, что родила, а та, что не побоялась взять на себя чужой грех, чужую кровь и чужое дитя

Осень 1946 года. Её называли «бесплодной коровой» и «пустоцветом». Но эта бесплодная почва взрастила чужих детей, превратив свою одинокую избу в дом, где настоящая мать оказалась не та, что родила, а та, что не побоялась взять на себя чужой грех, чужую кровь и чужое дитя

Лето 1937. Меня проклинали родители, травила сестра, а вся деревня плевалась в след: «Связался с бродяжкой!». Они не знали, что эта «бродяжка» окажется сильнее стали, вернее присяги и будет кормить их детей в голодные годы

Лето 1937. Меня проклинали родители, травила сестра, а вся деревня плевалась в след: «Связался с бродяжкой!». Они не знали, что эта «бродяжка» окажется сильнее стали, вернее присяги и будет кормить их детей в голодные годы