Жирный военком требовал взятку у призывника из деревни, но не на того нарвался
Тишина в доме стояла такая, что было слышно, как за окном, в сгущающихся сумерках, падают на рыхлую землю тяжелые капли дождя. Мать, Елена, сидела у стола, подперев щеку ладонью. Перед ней лежал казенный листок бумаги — повестка. Сына, Матвея, призывали на службу. Она смотрела на строгие печатные строки, и в груди ее теснились противоречивые чувства: гордость за выросшего сына и липкий, неотступный страх, который знаком каждой матери.
— Надо же, — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Вырос соколик наш. Вот и повестку прислали. Ой, что ж теперь с ним будет-то, Данил?
Муж, Данила, сидел напротив и неторопливо перебирал ремешок старого бинокля. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, походило на карту выжженной степи. После слов жены он усмехнулся, но усмешка эта вышла горькой, как полынная настойка.
— Как — что? — ответил он, не поднимая глаз. — Отслужит, да назад приедет. Может, ума-разума там ему в голову вставят. Армия — дело такое, дурь выбивает.
— Да? Думаешь, все так просто? — вскинулась Елена, и в ее голосе зазвенели слезы. — На себя посмотри. Или забыл, как сам служил? Думаешь, я не вижу, как ты по ночам кричишь?
В кухне повисло тяжелое молчание. Данила отложил бинокль и долгим, ничего не выражающим взглядом уставился в темный угол, где висели пучки сухих трав.
— А что такого? — наконец, произнес он глухо. — Живой. Руки-ноги на месте. И слава Богу.
Елена даже не догадывалась, через какой ад довелось пройти ее мужу, какой груз он таскал в своей душе все эти годы. Для нее он был просто надежным, немного замкнутым трактористом, который больше разговаривал с двигателями, чем с людьми.
— Всё будет хорошо. Ты, мать, не волнуйся раньше времени, — сказал он, тяжело поднимаясь из-за стола, и вышел на крыльцо, под моросящий дождь.
Семья Лосевых жила в деревне Запрудье, затерянной среди бескрайних полей и перелесков. Трудились они в местном колхозе «Светлый путь». Елена работала на молочной ферме, и дояркой она была от Бога — руки у нее были ласковые, и коровы чувствовали это, отдавая молоко легко и спокойно. Данила же был трактористом. Его старенький «Кировец», вечно пропахший соляркой и перепачканный мазутом, был его вторым домом. Техника ломалась постоянно, и Данила сутками пропадал в мастерских, воюя с железом.
Матвей родился у них поздно, когда обоим было уже далеко за сорок. Врачи только руками разводили, говорили о каком-то чуде. И чудо это, горластое и крепенькое, появилось на свет в середине мая, когда сады стояли в белой кипени. Радость родителей была безмерна и немного испуганна.
— Да, дорогая женушка, учудили мы с тобой, — говорил тогда Данила, баюкая на руках крохотный сверток. — Другие мужики в мои годы уже с внуками нянчатся, жизнью живут спокойной, а я, как пацан, ночами не сплю.
— Зато мы теперь молодые родители, — смеялась в ответ счастливая Елена. — Представь, как приятно будет услышать, когда Матвейка в первый класс пойдет, а ты у него еще ого-го!
— Это точно. Молодой папаша под пятьдесят, — хохотал Данила, но смех его вдруг резко обрывался, и лицо становилось суровым, каменным. — Вот бы мои ребята об этом узнали…
Он сразу замолкал, уходя в себя. Когда он говорил «мои ребята», он всегда имел в виду их — боевых друзей, навсегда оставшихся лежать в ущельях чужой, далекой страны.
Осенью 1984 года его, молодого парня, призвали в армию. В учебке, на курсах молодого бойца, седой, как лунь, капитан стоял перед строем новобранцев, сверля их цепким взглядом.
— Желающие освоить профессию механика-водителя, шаг вперед! — скомандовал он железным голосом.
Из строя неуверенно вышло несколько человек.
— И это все? — удивился офицер. — На БМП ездить будете, не на телегах же. Неужели сельских ребят нет, тех, что в тракторах разбираются до винтика?
— Есть. Я, — негромко, но веско ответил Данила.
— Так чего стоишь, как неродной? Зажался, что ли? Ко мне, боец, бегом марш!
Так Данила Лосев оказался в учебном подразделении, где готовили экипажи для боевых машин пехоты. Ему нравилось там все: запах оружейной смазки, гул мощных двигателей, четкость и слаженность действий.
«Дорогие папа и мама, — писал он домой, выводя карандашом корявые буквы. — Теперь у меня есть специальность, которая и на гражданке сгодится. Механик-водитель БМП — это вам не хухры-мухры. Сегодня нас учили форсировать водную преграду на полигоне. У меня все получается. Командир роты сказал, что лучших водителей отправят в специальную часть, где служба — чистый мед, одно удовольствие».
«Чистый мед» на поверку оказался диким, обжигающим огнем. Лучших, и Данилу в их числе, отправили не куда-нибудь, а в Демократическую Республику Афганистан, выполнять интернациональный долг. Едва ступив на эту каменистую, чужую землю, он понял — прежней жизни больше не будет. Здесь было другое небо, другие звезды и другая, пропитанная смертью тишина.
Он не раз выручал боевых товарищей во время дерзких рейдов и яростных перестрелок с душманами, когда пули свистели, словно разъяренные шмели, а воздух становился густым от пыли и пороховой гари. Его стальная машина, послушная его воле, всегда шла первой, прикрывая колонну. Отважного бойца представляли к медали «За отвагу», командование ценило его хладнокровие и не раз поощряло денежными премиями, которые он почти все отсылал матери.
А потом случился тот самый день, который Данила хотел бы вырвать из памяти, но не мог. День, когда мир раскололся на «до» и «после». Их рота прикрывала колонну грузовиков, везущих боеприпасы и муку в отдаленную высокогорную заставу. Дорога серпантином вилась вдоль пропасти. Внезапно тишину разорвал грохот — из засады ударили повстанцы. Это был ад. Реактивный снаряд, выпущенный из гранатомета, с хищным шипением врезался в борт головной БМП, той самой, что шла первой. Машина, в которой находился экипаж Данилы, взорвалась изнутри. Ослепительная вспышка, дикая боль, запах горелого мяса. Чудовищной силой его выбросило на броню и швырнуло на камни. Весь экипаж, его друзья, погибли на месте. Данила выжил лишь чудом, получив страшные ожоги лица, груди и тяжелую контузию.
Несколько месяцев он провел в госпитале в Душанбе. Врачи, сменяя друг друга, боролись за его жизнь. Смерть, уже занесшая над ним свою костлявую руку, в последний момент отступила. До демобилизации оставалось совсем немного. Его, списанного по ранению, оставили дослуживать в тихой тыловой части. В увольнения он не ходил.
— Кому надо смотреть на покрытого шрамами, седого 20-летнего старика? — горько усмехнулся он командиру. — Девушки от одного моего вида в обморок падают. Я лучше в части останусь, с пацанами.
— А домой на дембель как поедешь? — тихо спросил тот. — И парадную форму не наденешь?
— Так точно! Не надену. Даже готовиться не стану. Не заслужил.
Солдат сдержал слово. Он вернулся в родное Запрудье в обычной полевой форме, без фальшивых аксельбантов, обшитых белыми вставками погон и петлиц, которыми так кичились другие «дембеля». Даже немногочисленные армейские фотографии хранились в старом альбоме, начисто лишенном украшений. Он словно хотел стереть те годы, но шрамы на лице и душе не давали ему это сделать.
Земляки, встречая его, ахали, отводили глаза, но с расспросами не лезли. На все вопросы он отвечал уклончиво или просто молчал. Отдохнув пару недель, устроился на работу в колхоз, сел на трактор. И странное дело — монотонный шум дизеля, лязг гусениц, вибрация рычагов успокаивали его, напоминая о мощи родного БМП. Только раз в году, в день вывода войск из Афганистана, он позволял себе выпить горькой. Запирался в сарае, доставал старую гильзу, наливал в нее водку и, не чокаясь, поминал погибших друзей. Скупая мужская слеза бежала по его изуродованной щеке. Молодая жена Елена понимала — муж прячет в себе какую-то страшную тайну, но с расспросами не лезла. Знала, все равно ничего не скажет, только еще больше помрачнеет.
Однажды маленький Матвейка случайно нашел в комоде простую картонную коробочку. Внутри, на бархатной подкладке, тускло мерцали орден Красной Звезды и медаль «За отвагу».
— Пап, пап, что это? — спросил он, сверкая любопытными глазенками. — Железки красивые!
— Это так, дружок, — поспешно отобрал коробочку Данила, и голос его дрогнул. — Игрушки старые. Безделушки. Не играй с ними.
Елена, стоявшая в дверях, заметила, как побледнел муж, но снова промолчала. Она уже давно догадывалась, где именно проходил службу ее любимый.
Матвей рос настоящим крепышом. Не по годам серьезный, надежный, как и отец. Но в школе ему приходилось нелегко. Жестокость детей порой не знает границ. Одноклассники, особенно пришлые, что жили в районном центре и свысока смотрели на деревенских, сначала сторонились его, а потом начали травить.
— Гляньте, Топор идет! — кричал один, едва Матвей появлялся во дворе.
— Сын урода! У него батя — страшила, все лицо в ошметках, как у лешего! — вторил другой. — Как ты в обморок не падаешь, когда его за завтраком видишь?
За грубые слова обидчики немедленно получали по полной программе. Матвей вырос на отцовском принципе: сказано — делай, а обидел — отвечай. Однажды пятеро старшеклассников подкараулили его после уроков за сараями. Силы были неравны. Они избили его жестоко, впятером на одного, приговаривая, чтобы знал свое место. Пару недель Матвей ходил в школу с громадными синяками, но взгляд его был полон спокойной, недетской решимости. Он ничего не забыл.
Через месяц он подкараулил первого из обидчиков.
— Привет, — негромко сказал он, заступая дорогу. — Должок за тобой.
И ударил. Не яростно, а расчетливо и тяжело, как учил отец колоть дрова. Потом досталось второму, третьему, четвертому. Каждого он находил поодиночке и возвращал долг с процентами. Отец пятого, раскрасневшийся, потный мужик, примчался жаловаться к Лосевым в дом. Елена, всплеснув руками, стала было ругать сына, но Данила тяжело поднялся и встал между ними, загородив Матвея.
— За что ты их, сынок? — спросил он глухо.
— Они собрались компанией после уроков, избили меня за то, что я тебя защищал! — выкрикнул Матвей, и в его глазах блеснули слезы обиды.
— Как это — меня защищал?
— Они дразнили, что я сын лешего. Сын урода. Что у тебя рожа, как печеное яблоко. Вот и дал им отпор. А они всей гурьбой набросились, как шакалы.
В комнате воцарилась звенящая тишина. Папаша наглеца, услышав это, начал медленно пятиться к двери, стараясь слиться с косяком. Он вдруг осознал, что пришел не в дом к безответным колхозникам, а в логово к матерым волкам.
— Куда ж ты, гость дорогой? — Данила посмотрел на него тяжелым взглядом, от которого кровь стыла в жилах. — С тобой разговор еще не закончен. Ты ж пришел за правдой. Ну так получи.
Гостю после этого разговора два дня пришлось отлеживаться у фельдшера в медпункте, но жаловаться на кулаки старшего Лосева он не решился. Зато своему сынку дома влепил такого ремня, что тот на неделю сесть не мог.
К окончанию школы Матвей Лосев превратился в рослого, мускулистого парня, на которого заглядывались девушки, а парни предпочитали обходить стороной. Он был спокоен, как удав, и силен, как медведь. Его мечтой было небо. Он грезил о голубом берете, о службе в Воздушно-десантных войсках, о том, чтобы стать еще круче, научиться прыгать с парашютом, ходить по краю.
— Если понравится, останусь служить по контракту, — делился он планами с отцом, когда они вдвоем ремонтировали трактор. — Хочу стать настоящим профессионалом. Не просто отдать долг, а найти свое призвание.
«Какой же ты еще наивный, сынок, — думал Данила, глядя на его горящие глаза. — Думаешь, война — это парады и прыжки? Дай Бог, чтобы ты никогда не узнал правды». Но переубеждать не пытался, понимал — мальчишка должен пройти свой путь.
— Сходи, понюхай пороху. Может, и начнешь разбираться в жизни, что почем, — сказал он только.
Впрочем, с реальным положением вещей Матвей столкнулся, даже не попав в армию. В этот раз, когда он приехал на последнюю призывную комиссию, в военкомате города Ольховска царило настоящее столпотворение. Молодые люди, словно стадо перепуганных овец, толпились в душных коридорах, занимали очереди к врачам.
— Ничего себе, на гражданке хоть кто-то остаётся вообще? — кивнул он своему приятелю, однокласснику Егору, кивая на толпу. — Такое чувство, что всех под гребенку.
Они прошли череду кабинетов: хирург, стоматолог, окулист, ЛОР, терапевт, психиатр. Везде ставили штампы «Годен». И вот, наконец, осталось последнее испытание — кабинет военного комиссара.
— Ну все, теперь финальный босс, — усмехнулись между собой сельские парни. — Главное, чтобы на флот не забрали. Море — оно такое, непредсказуемое.
— Меня хоть куда, мне все равно в ВДВ идти, — уверенно твердил Матвей. — Мне переживать не о чем. Я свое право заслужил.
Он без стеснения, по-хозяйски, вошёл в кабинет к офицеру. За огромным дубовым столом, развалившись в массивном кожаном кресле, сидел человек, чей вид вызывал глухое раздражение. Это был мужчина с погонами капитана, но все в нем кричало о том, что он не имеет к армии никакого отношения. Сытое, холеное, блестящее лицо, толстые, словно у хомяка, щеки, подпирающие маленькие свиные глазки, невысокий рост и заметно выпирающий живот, туго обтянутый кителем. На столе перед ним стояла вазочка с леденцами и лежала открытая папка с личными делами. Поднявшись, военком удивленно подошёл ближе, чтобы рассмотреть будущего солдата. Его начищенные до зеркального блеска туфли приятно поскрипывали натуральной кожей. От него пахло дорогим одеколоном и самодовольством.
— Куда захотел? В ВДВ? — переспросил он, растягивая слова. — Ты, часом, дверью не ошибся, деревня? Может, тебе в академию Генштаба сразу?
Этому 40-летнему чинуше, капитану Звонареву, как потом выяснилось, было глубоко плевать на обороноспособность страны. Он привык к другому: чтобы его униженно уговаривали, просили дать отсрочку, заносили дорогие коньяки, бытовую технику и пухлые конверты с деньгами. Ему нравилось, когда перед ним лебезили, ломали шапку, боялись его власти решать судьбы. А здесь какой-то деревенский увалень с порога, по-хамски, требует отправить его в элитные войска, словно это само собой разумеется.
— Нет, юноша, так дело не пойдёт, — он презрительно скривил губы. — Ты что, хочешь опозорить наш район на всю область? Привезут вас, лапотников, на сборный пункт, а ты такой крендель, простачок от сохи. Сейчас в армии, чтоб ты знал, грамотные специалисты нужны, операторы дронов, компьютеры, а не деревенщина с мозолями вместо мозгов. Твои родители кто? Колхозники? В навозе по колено, руки с несмываемой грязью от работы в поле? И ты такой же, генетика пальцем не размажешь. Собираешься в элиту? В белые голубые береты, как бы не так! Поедешь в Забайкалье, военным строителем. Будешь лямку тянуть, лопатой раствор кидать. Как раз по тебе работенка. Там и твоя деревенская закалка сгодится.
Матвей опешил от этой ледяной, циничной речи. Он стоял, словно оглушенный громом. Слова били его наотмашь, хлеще пощечин.
— Почему это? — выдавил он из себя. — У меня по физкультуре одни пятерки. Я перворазрядник по лыжам, спортсмен. Это несправедливо. Я требую…
Хитрый Звонарев быстро прокрутил в голове все варианты. Он был опытным дельцом и сразу смекнул, что даже с этого гордого простака можно получить выгоду. Гнев парня нужно было остудить и направить в нужное русло.
— Значит, так, — военком посмотрел в личное дело, чтобы уточнить имя. — Слушай меня внимательно, Лосев Матвей. Езжай домой, обсуди все с родителями, подумай на досуге и, если желаешь попасть в хорошие, человеческие войска, завтра приезжай с отцом. Мы с ним поговорим по-мужски, подумаем, как твоей беде помочь. Дорога ложка к обеду, понимаешь?
При этом он выразительно потер большим пальцем об указательный, намекая на необходимую сумму. Жест был циничным до предела. Матвей все понял. Он вернулся домой мрачнее тучи.
— Батя, там такое… — начал он с порога. — Там в военкомате сидит такой негодяй, что ты себе не представляешь. Мало того, что меня и нас, тебя с мамой, грязью поливал, как последних скотов, так еще и денег требует. Говорит, место в ВДВ лимитированное, платить надо. Иначе обещал загнать туда, куда Макар телят не гонял.
Данила сидел за столом, чистил рыбу. Услышав слова сына, он медленно положил нож.
— Да что это происходит?! — почернел лицом он. — Ты хочешь сказать, чтобы в армию, Родину защищать, теперь взятка нужна? Скоты. Продажные твари. Завтра же поедем, сынок. Я сам с ним поговорю. По душам.
На следующий день они стояли вместе у кабинета военкома. Данила, в своей парадной, но старенькой рубашке, и Матвей, все еще кипящий от ярости. Отец приказал сыну ждать в коридоре.
— Сиди здесь и не рыпайся. Я сам.
Он вошел в кабинет без стука и остановился у порога. Военком, подняв голову, уставился на его изуродованное шрамами лицо.
— Я Данила Лосев, отец Матвея, — спокойно, но с металлом в голосе произнес он. — Сын сказал, что вы хотели меня видеть для какого-то разговора.
Капитан Звонарев расплылся в елейной, но гадкой улыбке.
— А, проходите, папаша. Как я и предполагал, дядя от сохи. А с лицом-то у вас что? Словно медведь драл. Наверно, по пьянке сели за рычаги трактора, да и перевернулись, — с ходу начал он, думая, что унижение — лучший способ сломить человека. — Впрочем, не важно. Это дело житейское. Ваш отпрыск заявил, что хочет служить в ВДВ. Амбиции, знаете ли. Не смею отказывать. Только вы должны понять — на такие элитные места есть строгий лимит. Небольшая сумма, эдакая спонсорская помощь военкомату, поможет решить вопрос. Скажем так, смазать механизм.
Земля ушла у Данилы из-под ног не от страха, а от ярости.
— Да как ты смеешь, крыса тыловая, так со мной разговаривать? — зарычал он, и его глаза налились кровью. — Кто ты такой? Пыль под ногами! Что за хам? Вообще совесть потерял? Я кровь проливал, чтобы ты здесь штаны протирал и торговал Родиной?! Чтобы в армию идти, тебе, падаль, на лапу сунуть нужно?
— Ах ты, чучело колхозное! — взвизгнул Звонарев, хватаясь за телефон. — Да ты знаешь, с кем разговариваешь? Еще рот открывать будешь, урод? Сейчас живо полицию вызову, они с тобой, с ветераном-алкашом, махом разберутся. Поедешь за оскорбление должностного лица!
— Ну все, ты нарвался, — прохрипел Данила, и голос его был страшен.
Он рванулся к столу, чтобы схватить негодяя за грудки и вытрясти из него душу, как в этот самый момент дверь кабинета с треском распахнулась.
— Что здесь происходит?! — раздался с порога властный, командирский голос, от которого у обоих кровь застыла. — Крики из коридора слышны. Почему неуставные отношения в рабочее время?
На пороге, залитый светом из коридора, стоял высокий, подтянутый мужчина в генеральской форме. Его взгляд был острым, как лезвие, а осанка безупречной.
— То-ва-рищ ге-не-рал, — прошептал изумленный капитан, мгновенно покрывшись липким потом. Лицо его приобрело цвет больничных простыней. — Вы? Здесь? Какими судьбами? Без предупреждения…
— Ты, капитан, совсем устав позабыл? — грозно пророкотал генерал. — Или уже не помнишь, что являешься офицером, а не базарным торгашом? Смирно! Руки по швам! Доложить по форме, что здесь происходит-то. Что за мордобой?
— Товарищ генерал, докладываю! — вытянулся в струнку Звонарев, и слова полились из него, как грязная вода. — Гражданское лицо, отец призывника, пытался дать мне взятку при исполнении мной служебных обязанностей. От армии пытался сына отмазать. А когда я, как честный офицер, отказался, он набросился на меня с кулаками! Я как раз собирался вызвать наряд полиции для задержания дебошира!
— Ах ты мерзавец! — задохнулся от неслыханной лжи Данила и резко обернулся. — Да он сына моего хотел сгноить в стройбате, а парень в десантуру просился, как положено! Деньги вымогал, скотина! Глаза бесстыжие!
Генерал, до этого смотревший на капитана, медленно перевел взгляд на гражданского. Их глаза встретились. В кабинете повисла звенящая, абсолютная тишина, в которой было слышно, как скрипят половицы. Данила смотрел на генерала и чувствовал, как мир плывет перед глазами. Этого не могло быть. Нет, только не он. Он же погиб. Он видел это собственными глазами, видел, как взрывом гранатомета его машину снесло в пропасть.
— Вот и свиделись, рядовой Лосев, — тихо, дрогнувшим голосом произнес генерал. — А я тебя тогда, в восемьдесят пятом, заочно похоронил. Помнишь тот злополучный конвой под Гардезом?
У Данилы перехватило дыхание, пол ушел из-под ног.
— Не понимаю… Кто вы? — прохрипел он, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Товарищ старший лейтенант Кольцов? Не может быть! Я же видел своими глазами… видел, как вас взрывом с БТРа, что шел впереди, в ущелье сбросило… Вы же там сгорели, вместе со всеми…
— Данила! Братишка! — бравый генерал, забыв о своей высокой должности и звездах на погонах, шагнул вперед, схватил израненного мужчину за плечи и крепко, по-медвежьи, прижал к себе. — Живой! Все годы корил себя за тот бой. Ведь это я, дурак молодой, приказал идти без разведки. Весь взвод там полег, цвет роты. Я места себе не находил, каждую ночь вас, ребята, во сне видел. Каждого из вас вспоминал, фотографии пересматривал, седел. А ты вон, оказывается, живой! И сын у тебя вон какой богатырь вымахал!
Они стояли посреди кабинета, два ветерана давно минувшей войны, забыв обо всем. Один — в генеральских погонах, другой — в старой клетчатой рубашке, но оба — боевые товарищи, прошедшие ад. Капитан Звонарев, наблюдавший эту сцену, медленно сползал по стене, осознавая масштаб катастрофы. Он попытался что-то пискнуть, но генерал резким движением заставил его замолчать.
— Значит так, — голос генерала снова стал железным. Он повернулся к двери. — Адъютанта ко мне! Быстро!
Незамедлительно явился подтянутый майор с папкой и эмблемами штабной службы.
— Майор, записывайте приказ. Первое: данного военного комиссара, капитана Звонарева, за нарушение воинской этики, моральное разложение, превышение должностных полномочий и взяточничество отстранить от занимаемой должности немедленно. Передать материалы проверки в военную прокуратуру для возбуждения уголовного дела. Я лично прослежу, чтобы он сел надолго. Второе: немедленно оформить предписание призывнику Лосеву Матвею Даниловичу о направлении в N-скую гвардейскую воздушно-десантную дивизию. Он этого достоин по праву рождения.
Капитан побледнел, его толстые щеки затряслись, словно студень.
— И да, Звонарев, — генерал брезгливо посмотрел на бывшего военкома. — Сдайте оружие и документы. Вы опозорили офицерский мундир.
Он снова повернулся к Даниле и хлопнул его по плечу.
— Пошли, брат. Внизу, на плацу, пацаны собрались, новобранцы. Ждут напутственного слова. Я скажу им, чтобы служили, как мы когда-то, чтобы родные места не позорили, чтобы были достойны вашего поколения. А ты от меня теперь никуда. Поедем в штаб округа, посидим, помянем ребят. Дела у меня к тебе есть.
После того как торжественная отправка новобранцев на сборный пункт была завершена, и Матвей, счастливый, с голубым беретом в руках, махнул отцу из окна автобуса, генерал Кольцов отвел Данилу в сторону. Он долго молчал, глядя на оседающую пыль за уехавшим автобусом.
— Значит так, рядовой Лосев, — наконец произнес он. — Я прекрасно помню, каким ответственным, каким мужественным солдатом ты был. Каким человеком был. Такие люди сейчас армии нужны позарез. Честные и неподкупные. — Он повернулся к адъютанту, и голос его стал сухим и официальным. — Готовьте документы. Призвать рядового запаса Лосева Данилу Петровича на специальные сборы, присвоить ему внеочередное звание старшего прапорщика и назначить военным комиссаром по муниципальному району. На место этого… прохвоста.
— Но, товарищ генерал, — адъютант изумленно приподнял бровь и зашептал на ухо, думая, что командующий погорячился. — Это невозможно. Он же всего лишь рядовой в запасе. Уставом не положено. Это нарушение всех приказов о порядке прохождения службы. Комиссия по кадрам не пропустит.
— Зато взяток брать не будет и другим не даст! — отрезал генерал, рубанув воздух ладонью. — А это сейчас важнее всех уставов и инструкций. Под мою личную ответственность. И еще, Лосев, — он пристально посмотрел на друга. — Чтобы каждый божий день, заступая на службу, ты надевал на свой китель орден Красной Звезды и боевые медали. Не прятал их в коробочках. Чтобы все эти сытые крысы в погонах видели, кто теперь представляет армию, кто настоящая элита. Ты меня хорошо понял?
Данила вытянулся по стойке смирно, и его изуродованное шрамами лицо осветилось внутренним светом. Грудь его расправилась.
— Так точно, товарищ старший лейтенант… э-э-э… виноват, товарищ генерал! Разрешите выполнять?
— Выполняй, Данила. С завтрашнего дня приступай к новым обязанностям. Наведи там порядок, выжги каленым железом эту скверну. А я в гости через месяц заеду, проверю.
И потянулись дни новой жизни. Данила Лосев, вчерашний тракторист, а теперь старший прапорщик и военный комиссар, сидел в том самом кабинете, где его унижали. Только теперь здесь пахло не дорогим одеколоном и взятками, а машинным маслом и справедливостью. Он не изменил себе, оставшись простым и честным человеком. К нему шли пацаны со всего района, и он с каждым говорил по-отцовски, направляя лучших в элитные части, а слабым помогая найти себя. Взяток он не брал, и об этом быстро узнали все. Сначала смеялись, потом зауважали, а потом стали бояться. Потому что он смотрел на каждого новобранца так, словно провожал в свой последний бой, и врал он только в одном — когда говорил, что все будет хорошо. Он-то знал цену этому «хорошо».
А Матвей Лосев, сын героя, прыгал с парашютом в рязанском небе, и ветер свободы бил ему в лицо. И он знал, что дома, в маленьком городе Ольховске, его ждет отец, который когда-то, много лет назад, тоже смотрел в чужое, страшное небо. И выжил. Чтобы жила в нем совесть и правда.
