1937 год. Ему сказали, что он ослепнет, если тронет древнюю икону, но молодой чиновник лишь презрительно рассмеялся, считая это глупыми деревенскими байками. На следующее утро

Подвода, скрипя рассохшимися колесами, ползла сквозь белёсую кисею. Алексей Платонович Зимин, кутаясь в сырой брезентовый плащ, всматривался в непроглядную стену тумана, но видел лишь пар, вырывающийся из ноздрей старой лошади.

— Далеко еще, отец? — спросил он возницу, пожилого крестьянина с лицом, изрезанным глубокими, как овраги, морщинами.

Тот не обернулся, только дернул плечом:
— Однако, близко. Колокольню нашу завсегда первую видать. А нынче не видать. Стало быть, закрылась.

— Что значит — закрылась? — усмехнулся Зимин. — Колокольня — не живой человек, чтобы закрываться. Метафора у вас какая-то дикая.

Возница промолчал, почмокал губами, и лошадь пошла чуть резвей, словно почуяв скорый отдых. Алексей Платонович поправил на коленях кожаный портфель с мандатом из района. Бумага была весомой, гербовой, с сургучной печатью — «Уполномоченному по ликвидации религиозного культа». Зимину нравилось это слово — «ликвидация». В нем был звон металла, четкость линий, математическая завершенность.

Он был молод, двадцати семи лет от роду, но уже заведовал районным отделом агитации. Сухощавый, с ранней проседью в коротко стриженных висках, он носил пенсне на тонком шнурке и говорил всегда ровным, хорошо поставленным голосом, разбивая фразы на абзацы, будто читал лекцию. Стеклышки пенсне сейчас запотели от влажного дыхания тумана, и он раздраженно снял их, протирая замшевой тряпочкой.

Деревня возникла из тумана как-то внезапно. Не было видно огней, не лаяли собаки. Серые избы, казалось, вросли в землю по самые оконца, затянутые мутным бычьим пузырем. Лишь в одном месте тускло мерцал желтоватый свет — угадывались очертания низкого бревенчатого здания с большой трубой.

— Правление, — буркнул возница. — Там товарищ Кузьмич, председатель. А мне в ту сторону.

Он указал кнутовищем в непроницаемую мглу и, не дожидаясь благодарности, спрыгнул с облучка. Зимин сошел сам, чувствуя, как хлюпает под сапогами раскисшая от вечной сырости земля.

— Эй, отец! — окликнул он. — А ты сам-то крещеный?

Из тумана донесся лишь скрип удаляющейся телеги и странный, не то смешок, не то кашель.

Глава 2. Обещание

Правление встретило его запахом кислой овчины и табачного дыма. Председатель, Егор Кузьмич, оказался мужчиной неопределенного возраста, с лицом серым, как местный грунт, и на удивление бегающими, живыми глазами. Он суетливо пожал Зимину руку, долго тряс бумагу перед собой, подслеповато щурясь, но читать не стал.

— Видали, товарищ дорогой, всё понимаем. Всенепременно окажем содействие. Ночевать извольте у меня, за перегородкой. А завтра с утра… ох, и делов.

— Какие же дела? — Зимин стянул с плеч сырой плащ и повесил у печки. — Я полагаю, процедура ясная. Утром собираете народ, объявляем решение. Далее техническая часть: снять колокола, вынести иконы. Выделите людей.

Глаза Кузьмича забегали еще быстрее.
— Людей… Оно бы и выделить, да только народ у нас… не в себе.

— Что значит — не в себе? — резко перебил Зимин. — Кулацкие настроения? Вредительство?

— Да нет, что вы, какие кулаки… — Кузьмич понизил голос и оглянулся на темное слюдяное оконце. — Тут у нас другая материя. Старообрядчество. Упрямство. Вы не глядите, что храм заперт. Там внутри всё цело, как при царе-батюшке. И хоть бы пылинка. Бабы ночью туда захаживают, я знаю, а поймать не могу. Следит за ними кто-то.

— Кто следит?

— А бог их знает, — вырвалось у Кузьмича, и он тут же осекся, поправившись: — Я в переносном смысле.

Зимин усмехнулся, вынул из портфеля блокнот, огрызок химического карандаша и, послюнив грифель, записал: «Кузьмич. Склонен к мистицизму. Проверить на предмет соответствия должности». Кузьмич, заметив это, побледнел еще сильнее.

— Ладно, — сказал Алексей Платонович, захлопывая блокнот. — Завтра начнем без собрания. Я сам открою храм. Ключи где?

— У Агафьи. Старуха тут одна… на отшибе живет. Она просвирней была, за ключницу. Только вы к ней, товарищ Зимин, уж лучше не ходите. Я завтра сам ключ принесу.

— Глупости. Где ее изба? Я сейчас пойду.

Кузьмич встал и впервые посмотрел прямо в глаза приезжему.
— Не ходите, — сказал он твердо, но без угрозы, скорее с тоской. — Она вам не обрадуется. А вы ей — тем более. Дайте сроку до завтра.

Но Алексей Платонович уже надевал свой плащ, еще мокрый и тяжелый. В нем проснулся азарт охотника. Все эти деревенские тайны, недомолвки, туманы — лишь декорации, за которыми прячется обычная человеческая темнота и хитрость. Он привык выжигать тьму светом разума.

Изба Агафьи стояла и впрямь на отшибе, на краю оврага, из которого тянуло ледяной сыростью. Ни огонька, ни дыма. Зимин постучал решительно, громко. Дверь, однако, подалась внутрь без скрипа. Внутри пахло сухими травами и воском.

В красном углу, на лавке, покрытой черной овчиной, сидела старуха. Она была так стара, что, казалось, само время обошло ее стороной, оставив лишь очертания человеческого лица. Глаза ее были прикрыты, руки с узловатыми пальцами лежали на костыле. Но более всего Зимина поразило, что в избе не было ни одной иконы, только пучки каких-то трав под потолком.

— Здравствуй, бабушка, — сказал он нарочито бодро. — Я из района. Уполномоченный по ликвидации. Мне ключи от храма нужны.

Старуха не шелохнулась, только пальцы на костыле медленно сжались.
— Ли-кви-да-тор, — произнесла она по слогам, и голос ее напоминал шуршание сухой листвы. — Вона как вас нынче называют.

— Ключи, — повторил Зимин, стараясь не раздражаться. — Вы обязаны передать имущество государству.

— Не серчай, батюшка-ликвидатор, — старуха наконец открыла глаза. Они были прозрачно-голубыми, как вода в глубоком колодце. — Ты присядь. Разговор у меня до тебя.

— Некогда мне рассиживаться.

— А ты присядь, — в ее голосе прорезался такой металл, что ноги Зимина сами сделали шаг к лавке. — Ты думаешь, я за ключ держусь? На, забирай.

Она бросила на стол тяжелую связку медных ключей. Они звякнули глухо, будто костяшки счетов.
— Но только храм ты не тронешь.

— Это почему же? — усмехнулся Алексей Платонович, беря ключи.

— Потому что там, в серединке, на аналое икона стоит. Николы Угодника. Морского ходатая. Ты, ученый человек, небось, в это не веришь. А я тебе простое дело скажу. Кто ту икону руками тронет — наутро ослепнет. Враз. Ни с того ни с сего. Встанет до ветру — а свету божьего нет.

Зимин расхохотался. Смех вышел громким, раскатистым. Эхо его странно заметалось под низким потолком.
— Ну, мать, насмешила! Это называется «условный рефлекс на почве суеверий». Ты мне еще про леших расскажи.

Старуха не улыбнулась. Она смотрела на него так, словно уже видела что-то у него за спиной.
— Я тебе не про леших, ликвидатор. Я тебе про тебя. Ты всю жизнь в книжку глядел, а внутрь себя не заглянул ни разу. Думаешь, страха нет? Будет. Страшнее, чем у любого из нас.

— Запугиваешь, гражданка? — холодно спросил Зимин. — Это статья.

— Нет, — тихо ответила она. — Ключи взял — ступай. Только запомни: до рассвета у тебя время. Не тронь икону, и спасешься. А тронешь — сам себе выроешь яму.

Он резко развернулся и вышел в ночь, сжимая в кулаке ледяной металл ключей. Последнее, что он услышал, был тихий, сухой шепот старухи: «Глиняный он… глиняный».

Глава 3. Икона

Зимин почти не спал. Он лежал в душной каморке за печкой у Кузьмича, слушал, как за стеной осторожно скребутся мыши, и думал о словах старухи. Нет, он не боялся. Он анализировал. Вражеский элемент. Контрреволюционная агитация в форме фольклора. С такими вещами надо бороться не уговорами, а демонстративным действием.

На рассвете, когда туман из молочного стал сизым, он встал, умылся ледяной водой из кадки и, не завтракая, направился к храму. Кузьмич, делавший вид, что спит, проводил его тревожным взглядом.

Храм был невелик, но сложен на совесть — из вековых смолистых бревен, почерневших от времени. Шатровая колокольня упиралась маковкой прямо в низкое небо. Вокруг — ни души, лишь мокрая трава да мертвая тишина.

Ключ вошел в скважину мягко, словно его ждали. Дверь открылась без единого звука. Внутри пахло ладаном, застоявшимся воском и еще чем-то сладковато-пряным. Через узкие окна под куполом сочился серый свет.

Икона лежала на центральном аналое, прикрытая расшитым полотенцем. Зимин решительно подошел и сдернул ткань. На него глянул темный лик с суровыми, почти живыми глазами. Доска потемнела, золото фона потрескалось, но оклад — массивный, чеканный, тускло блестел в утренних сумерках.

Алексею Платоновичу вдруг стало не по себе. Не от страха перед «проклятием», а от какого-то физического ощущения давления в висках. Словно сама атмосфера здесь была гуще, плотнее, чем снаружи. «Давление, — подумал он. — Обычное атмосферное давление перед дождем».

Он достал из-за пояса заранее припасенный крюк на веревке. Сейчас он докажет всем — и этой старухе, и невидимым «бабам», и самому Кузьмичу, — что всё это прах и тлен.

Размахнувшись, он с силой вогнал железный крюк в щель между доской иконы и окладом. Раздался страшный, сухой треск — словно треснула кость.

«Ничего, — пробормотал он про себя. — Древесина рассохлась».

Вторая попытка. Оклад пошел волной. Зимин дернул изо всех сил. Золотая фольга разошлась, как кожура гнилого плода, и икона с глухим стуком упала на каменные плиты. Лик Николы Угодника смотрел в потолок. По старой живописи побежала сеть микроскопических трещин.

Алексей Платонович вытер лоб. Руки дрожали — от напряжения, как он убеждал себя. В храме вдруг сильно похолодало. Ему показалось, что с улицы доносится какой-то низкий, утробный гул, но, выглянув, он не увидел ничего, кроме тумана.

— Вот и всё, — сказал он громко, чтобы звук голоса разбил эту гнетущую тишину. — Вот вам и весь ваш бог. Лежит, а не карает.

Он ушел, оставив икону на полу и дверь открытой.

Глава 4. Черная пелена

Проснулся он внезапно, словно от толчка. В каморке было тихо и очень темно. «Долго же я спал», — мелькнула мысль. Он сел на кровати и протянул руку к столику, где оставил пенсне. Пальцы нашарили холодное стекло, он поднес его к глазам, надел на переносицу — и ничего не изменилось.

Тьма была абсолютной.

Сначала он подумал, что наступила ночь и погасла луна. Он пошарил ногой под кроватью в поисках сапог. Нашел. Обулся. Встал, вытянув руки, сделал два шага к тому месту, где, по его расчетам, находилась дверь. Уперся в гладкую стену бревен. Пошел в другую сторону — наткнулся на стол.

— Что за… — выдохнул он и услышал свой голос как бы со стороны — странно тонкий, испуганный.

Он поднес ладонь к самому лицу. Провел пальцами у глаз. Ресницы чувствовали касание. Веки были открыты. Но глазное яблоко не фиксировало ни лучика света.

— Кузьмич! — закричал он. — Кузьмич, свет! Дайте огня!

За дверью послышалась торопливая возня. Скрипнула дверь. Пахнуло теплом, дымом махорки.
— Товарищ Зимин, вы что? Уж полдень на дворе. Солнце вовсю… — голос председателя осекся. — Да вы… вы что же сидите в темноте? Али глаз заспали?

— Я не вижу, — выдавил из себя Алексей Платонович. Слова падали, как гири. — Я ничего не вижу.

Кузьмич зажег лампу-«молнию». Алексей услышал шипение керосина, почувствовал тепло, исходящее от стекла, но перед глазами стояла та же черная, бархатная стена.

Через час его вел под руку к фельдшерскому пункту сам председатель. Еще через час фельдшер, старик с трясущимися руками по фамилии Плаксин, разводил руками.
— Глаза в полном порядке, товарищ уполномоченный. Зрачок реагирует. Дна я, конечно, не вижу, аппарата нет. Но воспаления, катаракты — ничего. Это у вас нервное. Контузия.

— Не было никакой контузии! — Зимин с силой ударил кулаком по столу. — Я вчера был здоров!

— Расскажите, что предшествовало, — попросил фельдшер, пряча глаза.

Алексей Платонович замолчал. Рассказать? Рассказать, как он сорвал икону? Как эта старуха предсказала ему слепоту? Это означало бы признать связь, которую он отрицал всем своим существом.
— Ничего. Работал с документами, — сухо ответил он.

Но едва он это сказал, его обостренный слух уловил звук. Тихий, скользящий звук в углу комнаты. Словно кто-то провел мокрым пальцем по стеклу. Он резко обернулся.
— Кто здесь?!

Фельдшер и Кузьмич переглянулись.
— Никого, Алексей Платонович. Мы вдвоем, — ответил председатель.

Зимин вздохнул и откинулся на спинку стула. Но ощущение чужого присутствия не покидало его. Где-то у самого затылка колебалась струя ледяного воздуха.

Глава 5. Ледяные пальцы

Следующие дни слились в один бесконечный, липкий кошмар. Зимин, спотыкаясь о мебель и людей, исследовал деревню на ощупь, пытаясь найти рациональное объяснение. Отравление спорыньей, метиловым спиртом, особым гипнозом — он исписывал листки блокнота каракулями, но перечитать их не мог.

Кузьмич приставил к нему мальчишку-поводыря, но Зимин вскоре отказался от его услуг. Ему казалось, что мальчишка смотрит на него с жалостью, а эта жалость была хуже ненависти.

Хуже всего были ночи. Когда деревня затихала, к нему приходили они. Ледяные пальцы. Это начиналось всегда одинаково: температура в комнате падала так, что зуб на зуб не попадал. Затем он слышал этот звук — звук тающего снега, вкрадчивый и мягкий. И потом — прикосновение. Холодное, как сталь скальпеля, касание к вискам, к векам. Пальцы были тонкими, длинными и бесконечно чужими. Они не давили, они словно ощупывали его лицо, как слепой ощупывает статую.

На третью ночь он закричал. Прибежал Кузьмич, зажег свет, стал поить его чаем.
— Это вы от нервов, — бормотал председатель. — Может, вам в район, в больницу?

— Нет! — резко ответил Зимин. — Я должен понять. Здесь какой-то заговор. Гипноз. Фокусы. Ты мне скажи, Кузьмич, куда делась та старуха?

— Агафья-то? Так нету ее. На другое же утро и пропала. Изба пустая стоит. Может, померла в лесу, может, к родне подалась.

Зимин сжал зубы. Он чувствовал, что разгадка где-то здесь, рядом. Он должен нащупать ее. Буквально нащупать.

На четвертый день, взяв палку, он пошел в храм один. Ориентируясь по памяти и шороху ветра, он нашел дорогу. Запахи привели его. Запах воска стал слабее, зато сильнее стал пахнуть сырой камень и плесень. Войдя внутрь, он споткнулся обо что-то твердое. Наклонившись, ощупал пальцами треснувшее дерево. Икона. Та самая.

Он перевернул ее лицом вверх и провел рукой по лику. Краска осыпалась под пальцами. Вдруг указательный палец наткнулся на что-то острое, глубоко врезавшееся в доску под окладом. Он надавил сильнее — раздался скрежет камня о камень. Часть пола под алтарем отошла в сторону.

Зимин встал на колени. Руки его шарили по краю провала. Внизу была пустота. И оттуда тянуло тем самым холодом — ледяным дыханием его ночных гостей. Страх душил его, но научное любопытство и желание разоблачить «чудо» оказались сильнее. Он спустился вниз, нащупал ступени, выбитые прямо в земле. Глубина была небольшой — метра два.

В подполе было сухо. Пахло глиной. Он пополз на четвереньках, ощупывая стены, и вдруг его ладони легли на ребристую поверхность. Кирпичи? Нет. Гладкие пластинки. Он взял одну, провел ногтем. Глина. Обожженная глина. Он перебирал их одну за другой, и на каждой чувствовал выпуклые значки — не славянские, не греческие. Что-то угловатое, злое. Свастические символы, спирали, фигурки многоруких существ.

— Язычество… — прошептал он. — Здесь было капище.

Вдруг его слух, обострившийся до невероятности, уловил звук. Кап. Кап. Кап. Мерный, как метроном. Капли падали в глубоком колодце. Но откуда здесь колодец?

Зимин пополз на звук. Страх исчез, его сменила лихорадка открытия. Он представлял, какую статью напишет в центральный журнал. «Пережитки дохристианского культа в Н-ской губернии как основа массового психоза». Это будет триумф!

Он не видел, куда ползет. Левая рука вдруг провалилась в пустоту. Он едва успел отпрянуть. Колодец. Узкий, каменный, уходящий в чрево земли. Звук капель здесь был оглушительным. Кап. Долгая пауза. И снова — кап. Эхо не возвращалось, словно дно колодца находилось в иной реальности.

И тут он услышал шепот. Голоса предков? Земля заговорила. Тысячи голосов, сплетаясь в один низкий гул, доносились из этого отверстия. Они говорили на незнакомом языке, но смысл их речи каким-то шестым чувством проникал прямо в мозг Алексея Платоновича.

«Ты — ничто. Ты — глина. Я слеплю тебя заново. Страх — вот твои глаза».

Глава 6. Шепот земли

После находки в подполе Алексей Платонович изменился. Кузьмич, глядя на него, качал головой. Уполномоченный больше не кричал и не требовал врача. Он стал тих и сосредоточен. Он отпустил бороду, перестал бриться. С утра до ночи сидел в своей каморке и перетирал пальцами принесенные из храма глиняные таблички.

— Товарищ Зимин, может, все же в район? — осторожно спросил Кузьмич, заглянув однажды вечером.

Зимин поднял на него незрячие глаза. На губах его играла странная, отрешенная улыбка.
— А вы знаете, Кузьмич, зачем человеку глаза?

— Чтобы видеть, надо полагать.

— А вот и нет. Глаза мешают слушать. Глаза создают иллюзию времени. Когда у тебя есть зрение, ты видишь восход и закат, часы, стрелки. Ты — раб этих циклов. А в темноте времени нет. Есть только звук. Вы слышите, Кузьмич?

Председатель прислушался. Было тихо.
— Ничего я не слышу.

— Эх, вы, — вздохнул Зимин. — А я слышу всё. Как мыши скребутся под полом. Как сердце у вас стучит — неровно, неровно, с перебоями, Кузьмич, к доктору бы вам. А главное — я слышу, как растет трава. Медленно, со скрипом, она раздвигает землю. И еще — голос из колодца. Он стал громче. Он говорит мне: «Не бойся».

Кузьмич попятился к двери.
— Вы бы поспали. У вас переутомление.

— Посплю, — кивнул Зимин. — Обязательно посплю. Как только она перестанет меня трогать.

— Кто — она? — прошептал председатель, холодея.

— Старуха, — Зимин улыбнулся еще шире. — Она не исчезла. Она в земле. Она — эта земля. И она ждет, когда я спущусь в колодец.

На следующий день Зимин снова ушел в храм. Он проводил там часы, сидя на краю провала в подполье и слушая шепот. Он различал в нем теперь отдельные слова.
«Ты сорвал икону, но икона — лишь щит… Мы древнее… Мы были здесь, когда Христос еще не родился… Ты хочешь узнать, как мир устроен? Спускайся…».

Но он не решался. Что-то человеческое, рациональное еще боролось в нем. Он должен доказать. Доказать, что страха нет.

Однажды вечером, на закате (он уже научился чувствовать закат по запаху остывающей травы), он столкнулся в сенях с фельдшером Плаксиным.
— Алексей Платонович, — голос фельдшера дрожал. — Я провел анализ. Я послал образец воды в районную лабораторию. Ответ пришел нынче.

— И что там? Спорынья? Свинец?

— Хуже, — Плаксин помялся. — В воде из колодцев — ничего. Абсолютно чистый состав. Но в воздухе вашей комнаты — мельчайшая пыльца неизвестного растения. Галлюциноген. Им пропитаны все стены.

В груди Зимина вспыхнула надежда.
— Так значит, это отрава! Химия! Я же говорил — заговор! Меня травят, чтобы я уехал!

— Да, но… — фельдшер замялся. — Дело в том, что это растение не растет в наших широтах. Оно вообще нигде не растет. Такая пыльца может сохраняться только в одном месте — в герметично запечатанных древних захоронениях. Ей тысячи лет.

Зимин замолчал. Потом тихо рассмеялся.
— Вы сами-то поняли, что сказали? Вы, материалист, говорите мне о тысячелетней пыльце из-под земли? Может, это пыльца языческих богов?

— Я говорю то, что показал микроскоп.

— Идите, — оборвал его Зимин. — Вы все заодно. Вы все — часть этой иллюзии. Но я разгадаю ее до конца.

В ту ночь он принял решение. Он пойдет на колокольню. Он докажет сам себе, что может преодолеть и страх высоты, и темноту. Он заберется на самый верх и будет стоять там до рассвета. И когда взойдет солнце — пусть даже его глаза не увидят света — тепло его почувствует кожа. Это и будет его победой. Возвращением в материальный мир.

Глава 7. Ступени в пустоту

Ночь была безлунная. Ветер завывал в печной трубе, предвещая грозу. Зимин оделся потеплее, взял палку и, никого не предупредив, вышел из дома. Он знал дорогу до храма теперь лучше, чем дорогу к собственному сердцу. Каждый булыжник, каждая ямка были учтены его памятью.

Вот и шатровая колокольня. Он нащупал низкую, обитую железом дверь, толкнул ее. Пахнуло голубиным пометом и вековой пылью. Лестница уходила вверх крутым серпантином. Ступени были стертыми и скользкими.

Он начал подъем. Считал шаги: один, два, три… На счете «тридцать» он остановился перевести дыхание. И тут услышал это.

Сзади, этажом ниже, скрипнула половица. Не так, как скрипит рассохшееся дерево, а так, как скрипит под осторожной ногой. Кто-то шел за ним.

— Кто здесь? — крикнул он в темноту.
Эхо заметалось в каменном мешке, но ответа не было.

Страх? Да, ему было страшно. Но Алексей Платонович Зимин был упрямым человеком. Он стиснул зубы и продолжил подъем. Он шел все быстрее, почти бежал, перепрыгивая через ступеньку. Шаги сзади тоже ускорились. Они были легкими, почти невесомыми, но четкими. Шлеп-шлеп-шлеп — босыми ногами по холодному камню.

Колокольня была высокой, гораздо выше, чем ему казалось снизу. Воздух становился разреженным, в ушах начало звенеть. Наконец лестница кончилась. Он вышел на открытую площадку звонницы. Потолка не было — над головой угадывалась бездна неба.

Ветер здесь, наверху, был неистовым. Он толкал в грудь, рвал волосы, пытался сбросить вниз. Зимин сделал два шага к центру площадки, туда, где должен был висеть главный колокол. Протянул руку и коснулся ледяного металла. Язык колокола был вынут, сам колокол висел немо и глухо.

— Ну вот, — сказал он вслух, перекрикивая ветер. — Я наверху. Я не побоялся. Слышите?! Я преодолел ваш страх!

Он широко раскинул руки, подставляя лицо ветру. Свобода! Он чувствовал себя победителем. Он бросил вызов тьме и победил.

Опуская руки, он сделал шаг назад, к краю площадки, чтобы облокотиться на перила. Он помнил, что перила здесь деревянные, грубые. Он протянул руку, ища опору. Но рука провалилась в пустоту. Перил не было. Точнее, здесь их не оказалось.

Секундное замешательство. Он попытался перенести вес тела на другую ногу, найти равновесие. Но ступня, обутая в скользкий кожаный сапог, попала на край каменной ступени, ведущей обратно вниз. Ступени, которая была целой еще секунду назад, когда он на нее наступал. Но сейчас она ушла из-под ноги. Словно кто-то выбил этот клин в тот самый миг, когда Зимин на него ступил.

Время остановилось.

Алексей Платонович падал. Его тело отклонилось назад, в проем между каменными опорами, туда, где не было пола. Палка выпала из рук и полетела вниз.

И пока он летел в холодную сентябрьскую ночь, пока ветер свистел в его ушах, а чернота перед глазами сменилась ослепительным, нездешним светом (то ли от удара головой о балку, то ли от перегрузки мозга), он успел подумать одну-единственную, простую и страшную мысль. Мысль эта была не о боли и не о конце.

«Никто меня не ослеплял. Никто не выбивал ступени. Мне не подсыпали яд в чай, и пальцы в ночи были лишь сквозняком. Люди здесь просто знали главное: в темноте своих страхов человек уничтожает себя сам. Слепнет не тот, кто потерял зрение, а тот, кто, видя, боится заглянуть в себя. А я так и не заглянул…».

Он не услышал удара.

Глава 8. Глиняный бог

Тело нашли утром. Кузьмич, не скрывая облегчения, вызвал из района милицию. Уполномоченный по ликвидации, гражданин Зимин Алексей Платонович, разбился вследствие несчастного случая при осмотре аварийной колокольни. Заключение написали быстро, без лишних вопросов. Кому нужны вопросы, когда можно списать всё на ветхость опор и туман?

Храм разбирать не стали. Как-то само собой вышло, что присланный из района документ затерялся, а нового уполномоченного не присылали еще долго, а потом началась война, и стало не до церквей.

Кузьмич после отъезда оперативников лично спустился в подпол храма. Он долго смотрел на разбросанные глиняные таблички, на черный провал колодца. Затем, кряхтя, собрал все черепки в мешок и высыпал их в колодец. Долго не было слышно дна, а когда звук падения все-таки донесся, он был похож на тихий смешок.

— Глиняный бог, — пробормотал Кузьмич словами старухи Агафьи. — Слепой. Он глину мнет, а мы — его глина.

Он закрыл люк, вернул на место икону (склеил, как умел, столярным клеем) и запер храм.

Агафья вернулась в деревню через неделю. Никто не спросил у нее, где она была. Она снова заняла свою избу у оврага. В тот же вечер к ней пришли бабы. Она долго поила их чаем, а потом, провожая, встала на пороге и сказала в черноту ночи:

— Не тронула я его. Пальцем не тронула. Он сам всё сделал. Потому что когда человек в себя заглянуть боится, ему глаза не надобны. Ему тогда весь мир — одна большая могила. А бог, он глиняный. Слепит, обожжет и смотрит, выдержит ли. Этот не выдержал.

Где-то далеко за оврагом, в поле, прокричала ночная птица. И звук этот тоже был похож на шепот.

Конец