Мать не стала ждать правосудия: явилась в суд с пистолетом и сама приговорила убийцу дочери
Рената Фогель была женщиной с глазами потухшей звезды. Она управляла небольшим трактиром «Утонувший кормчий» в старом квартале, где пахло дёгтем, жареной рыбой и отчаяньем. Её единственная дочь, светловолосая Софи, семи лет от роду, росла сорванцом. Рената работала по восемнадцать часов в сутки, пытаясь свести концы с концами после того, как её муж, бесследно исчезнувший в море во время шторма, оставил им лишь долги и старый парусник, который они так и не смогли продать.
Софи часто бродила одна. Город Фридрихсхафен знал её как маленькую тень с огромными глазами, которая любила кормить чаек на набережной и рисовать мелом на серых стенах доков яркие, почти болезненно живые цветы.
Их соседом по лестничной клетке был человек по имени Хорст Мюллер. Официально он числился резчиком по кости. Невысокий, с вечно потными ладонями и масляным взглядом, он держал в своей квартире десяток клеток с хорьками. Хорст был фигурой в городе одиозной. За десять лет до описываемых событий он уже сидел в тюрьме Ноймюнстера за нападение на двух девочек-подростков. Ему «повезло»: адвокат убедил суд в его психической невменяемости, и в качестве «лечения» Хорст согласился на химическую кастрацию. Город шептался, что препараты его не сломали, а лишь сделали хитрее. Ещё раньше, в 1972, он пытался утопить шестилетнюю дочь рыбака в бочке с солёной треской, но отделение с невероятной мягкостью присудило ему лишь условный срок и высылку из старого района. Теперь он жил здесь, дыша в спину Ренате.
Глава 2. День, когда погасли краски
5 мая 1979 года началось обычно. В трактире сломался холодильник, и Рената, сорвав голос, отчитывала поставщика пива. Софи, обидевшись на мать за отказ купить новую куклу, надула губы и выбежала во двор, крикнув, что больше не пойдёт в школу.
— Иди хоть к подруге, только не болтайся по набережной! — крикнула ей вслед уставшая Рената, поправляя фартук.
Это была последняя фраза, которую она сказала дочери.
Хорст Мюллер наблюдал за девочкой из-за грязной шторы. Он окликнул её ласковым, скрипучим голосом, когда она возилась с котом в подворотне.
— Софи, зайди на минуту. У моей хорчихи родились щенки. Да-да, у хорьков, представь себе, такие забавные, слепые. Хочешь подержать?
Девочка колебалась секунду. Она знала, что мама не велела заходить к нему. Но любопытство и детская тяга к чуду пересилили.
Дверь за ней захлопнулась. Больше живую Софи в городе не видел никто.
Глава 3. Пустота, которая кричит
Поиски длились трое суток. Рената не спала, она исходила все трущобы, все причалы. Она давала объявления в местную газету «Фридрихсхафенский вестник», но редактор лишь пожал плечами: «Мадам, ваша дочь — не первая трудная девочка в порту».
Тело нашли докеры утром 8 мая. Оно запуталось в рыбацких сетях возле старого маяка, который давно не работал. Причина смерти — асфиксия. Экспертиза, проведённая старым патологоанатомом доктором Штраусом, выявила множественные кровоподтёки и следы надругательства, которые даже бывалый медик описывал с дрожью в голосе.
Арест Хорста Мюллера произошёл случайно. Его невеста, тридцатипятилетняя Грета, работавшая уборщицей в полицейском участке, пришла домой и увидела, как Мюллер тщательно оттирает мылом свои ботинки. В порыве пьяной откровенности он пробормотал: «Сопливая девчонка. Сама напросилась. Вечно они лезут, когда просят показать зверушек».
Грета, женщина суровая и набожная, не стала слушать оправданий. Она дождалась, пока Мюллер уснёт, стащила его ботинки, завернула в газету и на рассвете принесла в участок.
На допросе Мюллер сначала молчал, но потом, ухмыляясь, выдал версию, от которой у следователя поседели брови на полгода вперёд. Он заявил, что Софи сама разделась, демонстрируя ему «взрослые фоксы», а когда он испугался и попытался выставить её за дверь, она потребовала у него 50 марок на мороженое за молчание. «Это она меня соблазняла, — гнул свою линию Хорст. — А задушил я её случайно, потому что она начала кричать и кусаться».
Рената, узнав об этих показаниях из криминальной хроники, впервые за долгое время улыбнулась. Это была не улыбка живого человека. Это был оскал.
Глава 4. Тренировка тени
Судебный процесс назначили на март 1980 года. Прокурор, грузный мужчина с бакенбардами, настаивал на пожизненном. Но у Хорста Мюллера был дорогой адвокат — Эрих фон Кляйст, славившийся тем, что вытаскивал из петли даже самых отъявленных мерзавцев.
В ожидании суда Рената не сидела сложа руки. Каждую ночь, после закрытия трактира, она ездила за город, в заброшенный карьер, где ветер выл в ржавых трубах. У неё был старенький «Вальтер» калибра 6.35 мм, оставшийся от деда. Первые две недели она просто училась держать его. Пальцы не слушались, руки тряслись. Она представляла, что перед ней не мишень с нарисованными кругами, а улыбающееся лицо Хорста. Она училась стрелять в движении, в темноте, с левой руки, под проливным дождём. Соседи по трактиру думали, что она спит, но Рената не спала. Она готовила возмездие.
Она также следила за адвокатом фон Кляйстом. Она узнала, где он обедает, какую газету читает. Она поняла, что защита собирается играть на «гормональном дисбалансе» и «помутнении рассудка», вызванном таблетками, которые Мюллер якобы принимал после кастрации.
Глава 5. Зал, где умирает совесть
Первое заседание. Рената сидела на жёсткой скамье, сжимая сумочку так, что побелели костяшки пальцев. Мюллер, одетый в дорогой костюм, купленный адвокатом, вальяжно развалился на скамье подсудимых. Он грыз яблоко и громко чавкал.
Адвокат фон Кляйст развернул театральное представление:
— Господа судьи! Перед вами не монстр. Перед вами тяжело больной человек! Химическая кастрация лишила его мужественности, но породила чудовищный дисбаланс. Он не контролировал себя! Ему нужно не наказание, а лечение в клинике для душевнобольных преступников. Более того, потерпевшая проявляла агрессивное сексуальное поведение, что подтверждается её школьными рисунками!
Судья, пожилой и безучастный, лишь кивал, записывая что-то в блокнот.
Второе заседание стало апофеозом цинизма. Сам Мюллер попросил слова.
— Вдовушка, — обратился он прямо к Ренате, сверкая жёлтыми зубами. — Твоя девка ещё в пять лет была шлюхой. Я сделал одолжение району, что придушил её. Представь, что бы она выделывала в двенадцать лет?
В зале воцарился шок. Рената медленно встала. Её лицо было белым, как мел. Она не сказала ни слова. Она просто посмотрела на судью. В её взгляде не было боли. Там была сталь.
— Ваша честь, — произнесла она тихо, — я хочу присутствовать на следующем заседании. Мне нужно услышать приговор.
Глава 6. Шесть выстрелов правосудия
6 марта 1980 года. Третий день слушаний. Утро было серым, как свинцовая вода в порту. Рената надела своё лучшее чёрное платье и заколола волосы серебряной заколкой — той самой, что подарила ей Софи на день рождения. В сумочке лежал «Вальтер», заряженный семью патронами. Один патрон она оставила дома, на алтаре с фотографией дочери. Как символ того, что жизнь её кончена, а началось только правосудие.
Охраны в зале не было. В 80-е в Фридрихсхафене суды были открыты, словно базары. Рената села на втором ряду, прямо за спиной Мюллера. Он вертелся, дразнил её, строил рожицы.
Адвокат фон Кляйст встал, чтобы произнести финальную речь:
— …и поэтому мы настаиваем на отправлении нашего подзащитного в лечебницу закрытого типа, так как он представляет опасность для общества в силу своего заболевания, а не злого умысла…
В этот момент Рената щёлкнула замочком сумочки.
Звук выстрела показался всем раскатом грома. Первая пуля вошла Мюллеру в спину, чуть выше лопатки. Он дёрнулся и начал заваливаться вперёд, хватаясь за край стола судьи. Рената сделала шаг вперёд. Вторая пуля — в затылок. Третья — в плечо, когда он уже лежал на полу, забрызгивая кровью документы прокурора.
Она стреляла методично, словно на тренировке в карьере. Четвёртая, пятая, шестая. Шесть выстрелов. Шесть ударов судьбы. Мюллер даже не вскрикнул. Он умер мгновенно, с открытым ртом, в котором так и застрял кусок яблока.
Тишина взорвалась криками. Судья Крегер — тот самый судья, что дремал на прошлых заседаниях — вскочил и заорал: «Держите её!» Но Рената не двигалась. Она бросила пистолет на пол, подняла руки и обернулась к застывшей толпе журналистов.
— Я хотела выстрелить ему в лицо, — сказала она громко, почти весело. — Но он отвернулся, как крыса. Передайте всем, кто будет писать про мою дочь: она не была той, кем он её назвал. Теперь он будет молчать вечно.
Судья Крегер, оправившись от шока, подошёл к ней. Позже он рассказывал коллегам, что никогда в жизни не слышал такой пустоты в человеческом голосе.
— Госпожа Фогель, вы понимаете, что натворили? — спросил он.
— Ваша честь, я закончила то, что вы не смогли начать двадцать лет назад, — ответила она. — Надеюсь, в аду ему будет жарко.
Глава 7. Новая игра. Суд над матерью
Собственный процесс Ренаты Фогель начался лишь через два года — в апреле 1982. Вся Германия (а точнее, Федеративная Республика) следила за этим делом с одержимостью. Газеты пестрили заголовками: «Мать-линчеватель», «Фрау с пистолетом», «Святая или убийца?»
Первоначально обвинение требовало квалификации как «убийство с особой жестокостью». Прокурор, молодой и амбициозный, размахивал заключением баллистов: «Она сделала контрольный выстрел в голову лежачего! Это хладнокровие! Это планирование!»
Но адвокат Ренаты, старый друг её погибшего мужа, седой как лунь Карл Ауэрбах, построил защиту на аффекте.
— Господа присяжные! — гремел Ауэрбах. — Моя подзащитная не спала ночами, слушая, как подлый труп сжигает честь её мёртвого ребёнка на алтаре своей лжи! Она женщина, которую система подвела дважды: сначала, выпустив зверя на волю, потом, позволив ему глумиться над жертвой в святая святых правосудия!
Но главное, что перевернуло ход дела, случилось за закрытыми дверями. Психиатры, обследовавшие Ренату, пришли к выводу о «диссоциативном расстройстве личности на почве пролонгированного горя». Простыми словами: она не была безумна. Она была абсолютно, кристально ясна в своём намерении. И это пугало судей больше, чем безумие.
Чтобы спасти Ренату от пожизненного, Ауэрбах пошёл на риск. Он принёс в суд рисунки Софи. На одном из них, нарисованном за месяц до смерти, девочка изобразила дом с большими окнами и надписью детским почерком: «Мама, ты мое солнце».
— Посмотрите на это! — закричал адвокат. — И скажите мне, что выстрелы Ренаты — это не акт отчаяния матери, которой некуда больше идти!
Глава 8. Вердикт и цена свободы
2 марта 1983 года судья огласил резолюцию. Обвинение переквалифицировали на «непредумышленное убийство в состоянии сильного душевного волнения» плюс незаконное хранение оружия. Рената Фогель получила шесть лет тюремного заключения в колонии общего режима в городе Целле.
Но история на этом не закончилась. В тюрьме Рената стала легендой. Заключённые женщины, многие из которых сами были жертвами насилия, носили ей еду из столовой и называли «Фрау Гнев». Она работала в тюремной библиотеке и писала письма сотням женщин, которые слали ей поддержку со всей страны.
Через три года, в 1986, её освободили досрочно за примерное поведение. Ей было 35.
Глава 9. Африканская тишина
Первое, что она сделала на свободе, — продала историю своей жизни крупному издательству «Stern-Верлаг» за 300 000 немецких марок. Эти деньги пошли не на роскошь, а на то, чтобы закрыть долги её адвоката и выплатить компенсацию семье… убитого? Нет. Семьи у Мюллера не было. Деньги пошли на создание фонда помощи детям, пострадавшим от насилия.
В том же году она встретила человека, который изменил её путь. Его звали Томас Вебер, школьный учитель истории, который на одном из судебных заседаний стоял в очереди на вход и подал ей зонт под дождём. Тихий, застенчивый, с бородой и глазами, полными сострадания. Он не боялся её. Он видел в ней не убийцу, а воина.
Они поженились и уехали из Германии. Их путь лежал в Восточную Африку, в крошечную деревню недалеко от горы Килиманджаро, в Танзанию. Там, среди красной земли и акаций, Томас преподавал немецкий язык в миссионерской школе для детей-сирот. Рената работала медсестрой в местном диспансере. Африка лечит иначе, чем Европа. Она не спрашивает о прошлом. Она дарит солнце и ритм барабанов, под который забываются кошмары.
Глава 10. Последний шторм
В 1990 году брак распался. Томас не выдержал ночных кошмаров Ренаты. Она часто просыпалась с криком, и однажды во сне чуть не задушила его, приняв за Хорста. Они расстались мирно. Он остался в Африке. Она уехала на Сицилию, в Палермо.
Итальянцы приняли её, как свою. Она работала в хосписе «Дом тишины» для неизлечимых больных. Умирающие старики обожали её. Она мыла их, переворачивала, рассказывала им истории про немецкие леса. Никто не знал, что эта добрая синьора с грустными глазами когда-то расстреляла человека в зале суда.
В 1995 году врачи обнаружили у неё рак поджелудочной железы. Она не стала бороться. Она сказала: «Я устала ждать». Последние шесть месяцев она провела в том же хосписе, где работала. Коллеги по очереди сидели у её постели.
Глава 11. Эпилог. Встреча под снегом
За месяц до смерти, в декабре 1995 года, она дала последнее интервью немецкомскому телевидению (ток-шоу «Fliege»). Она выглядела истощённой, но глаза её горели тем же ледяным огнём, что и в суде.
— Госпожа Фогель, вы сожалеете о том, что сделали? — спросила ведущая.
Рената усмехнулась.
— Знаете, в тот день, когда умерла Софи, умерла и я. В зале суда выстрелы произвела не женщина. Это стреляла сама Смерть, которой надоело, что её работой занимаются дилетанты. Единственное, о чём я жалею, — что первая пуля попала в спину, а не в его гнилые глаза. Но он всё равно их закрыл навсегда.
— Вы планировали это убийство? Вас ведь оправдали по статье об аффекте…
— Аффект, — она покачала головой. — Аффект — это вспышка. Я же тренировалась восемь месяцев. Каждый день. Я купила глушитель на чёрном рынке в Гамбурге, хотя не использовала его. Я хотела, чтобы все слышали. Я хотела, чтобы эхо моих выстрелов разбудило эту спящую страну. Да, я планировала. И я горжусь каждым проведённым часом в том карьере.
Она умерла 17 марта 1996 года. Восход солнца над Палермо был кроваво-красным.
По завещанию, её тело кремировали. Прах был разделён надвое: половину развеяли над морем во Фридрихсхафене, там, где нашли тело Софи. А вторую половину, по странному совпадению или воле судьбы, похоронили в той же могиле, где уже лежала её дочь. Кладбище Святого Лазаря. На скромной плите выбито всего два имени и одна дата.
И только однажды, зимой, когда редкий снег выпал на северном побережье, местные мальчишки видели, как на могиле расцвёл цветок, нарисованный мелом прямо на камне. Кто-то сказал, что это ветер. Кто-то — что это маленькая девочка с огромными глазами наконец-то дождалась свою маму.
Послесловие. Мораль для тех, кто остался
Немецкое правосудие долго пыталось забыть это дело. Но оно оставило след. Законы о безопасности в зданиях судов ужесточили. Правила досрочного освобождения педофилов переписали. История Ренаты Фогель стала учебным пособием для криминологов: когда система даёт трещину, трещина превращается в пропасть, в которую падают все.
Можно ли оправдать убийство? Нет. Можно ли понять мать, которая не смогла смотреть, как палач танцует на костях её ребёнка? Да. И это самое страшное в нашей цивилизации — понимание. Потому что тот, кто понимает Ренату, носит в себе того самого зверя, которого мы боимся выпустить. Она просто нажала на курок раньше, чем мы решаемся нажать на него в своих мыслях.
Спите спокойно, Софи. Ваша мама заслужила свой покой.
