Это платье в горошек стоило мне жениха, подруги и репутации в деревне, где каждая калитка слышит твои мысли, а каждая старуха у колодца уже вынесла тебе приговор. Но когда война и послевоенная нищета заставляют девушек драться за мужчин, как бездомные псы за кость
Судьбы, сплетённые в августе
Часть первая. Утренние хлопоты
Августовское солнце только-только начало подниматься над крышами домов, когда Матрёна вышла во двор с деревянным корытом, полным мокрого белья. Роса ещё не сошла с травы, и босые ноги оставляли тёмные следы на дощатом настиле, ведущем к верёвкам, натянутым между двумя старыми раскидистыми берёзами. Воздух был напоён запахами увядающих трав, речной свежести и дымком от самоваров, которые в эту пору уже начинали растапливать в соседних домах.
Матрёна ловко расправляла выстиранные простыни, закрепляла их прищепками — самодельными, вырезанными отцом из берёзовой плашки. Работа шла споро, девушка делала её почти не глядя, потому что каждая складка, каждый узелок был знаком до мелочей. Четыре года войны приучили к труду, который не ждал ни выходных, ни поблажек. Только когда простыни, наволочки, рушники заполнили всю длину верёвки, Матрёна перевела дух и вытерла руки о передник.
— Маша! Маша, ты где? — звонкий голос разнёсся по всей улице, вспугнув воробьёв, устроивших утреннюю перебранку в ветвях черёмухи.
— Да здесь я, Фрося! Не ори на всю деревню, — Матрёна поставила пустое корыто на землю и пошла навстречу калитке. — Отец спит, опять всю ночь маялся. Ты же знаешь, как он после возвращения — чуть что, вскакивает, кричит.
Подруга — круглолицая, румяная, с выбившимися из-под платка льняными кудрями — уже входила во двор, не дожидаясь особого приглашения. Ефросинья Сорокина была из тех девчат, чья энергия била через край в любую минуту дня. Соседи шутили, что если бы можно было запрягать молодок в плуг вместо лошадей, то Фроська вспахала бы за день больше любого трактора.
— Ой, Маша, — подруга перешла на шёпот, покосившись на закрытое окно избы, где действительно отдыхал после бессонной ночи её отец. — Мой-то тоже хорош. То кричит так, что стёкла дрожат, то начинает шарить вокруг себя, гимнастёрку ищет, шинель. «Враги, — кричит, — наступают, немцы!» А то и вовсе плачет в подушку. Я уж и не знаю, как с этим быть. Мать говорит — время лечит, но сколько же времени нужно?
Матрёна только вздохнула. Обе они знали, что раны, нанесённые войной, не затягиваются так быстро, как хотелось бы. Их отцы вернулись с фронта искалеченными не столько телесно, сколько душевно. Ни тот, ни другой не могли спать спокойно, и ночные кошмары стали такой же частью деревенского быта, как утренняя дойка или вечерняя топка печей.
— Ты чего пришла-то? — спросила Матрёна, беря в руки пустое корыто. — Вроде договаривались вечером на гулянье встретиться. Или случилось что?
— Ой, Маша, дело есть! — Ефросинья оглянулась по сторонам, словно боялась, что их разговор могут подслушать не только соседи, но и птицы на ветках. — Дай мне своё платье. Ну то, в синий горошек, что так тебе идёт.
Матрёна нахмурилась, отставляя корыто к крыльцу:
— Ты чего, Фрось? Я же сама в нём сегодня собиралась идти. У нас вечером в честь Петра Ильича гулянье, помнишь? Он же вернулся, герой. Стол накрываем, танцы в клубе будут.
— Машка, ну пожалуйста! — Ефросинья сложила руки на груди в умоляющем жесте. — Ты и в мешке будешь красивая, что на тебя ни надень. А мне нужно сегодня самой пригожей быть. Понимаешь? Самой!
— Это с чего же такая срочность? — усмехнулась Матрёна, хотя в душе уже начала догадываться. Фроська всегда была такой — если уж загоралась какой идеей, то ничто не могло её остановить. — Или приглядела кого?
— Приглядела, — призналась подруга, и щёки её заалели ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. — Вчера утром к Кузьминым брат приехал. Из самого Берлина, говорят, вернулся. Слыхала? Он из-под Рязани, из села какого-то. Хочу, чтобы он на меня внимание обратил. Пусть посмотрит, какие в Заречном девчата водятся. Не чета его столичным… ну, или рязанским штучкам.
— Ты же сама говоришь — из села он, а не из столицы. Чем же наши девчата хуже рязанских?
— Да какая разница! — Ефросинья нетерпеливо топнула ногой. — Так что, дашь платье?
— Не могу, Фрось, — Матрёна покачала головой, хотя видела, как огорчилась подруга. — Видишь, другое всё постирано, на просушке. Не в мокром же идти, в самом деле. А то, в горошек, единственное, что осталось приличное.
— Ну ладно, — Ефросинья тяжело вздохнула, и вся её запал куда-то улетучился. — Пойду, у Глафиры спрошу. Она вроде хворает, говорила, что не пойдёт сегодня никуда. Может, даст что-нибудь на время.
— Спроси, — кивнула Матрёна, хотя знала, что у Глафиры, девушки замкнутой и нелюдимой, вряд ли найдётся что-то такое, что могло бы соперничать с платьем в горошек. Но спорить с подругой не стала.
Ефросинья уже повернулась к выходу, но на мгновение задержалась, бросив взгляд на развешанное бельё. Среди простыней и наволочек висела и та самая, заветная вещь — платье из тонкого ситца, тёмно-синее, с белыми горошинами, с пышной юбкой и узким пояском. Оно было сшито не местной портнихой, а привезено откуда-то издалека, и стоило, наверное, дороже всей остальной одежды Матрёны, вместе взятой.
— Ладно, — сказала Фрося уже с порога. — Пойду.
Матрёна посмотрела ей вслед и невольно улыбнулась. Вот ведь какая настойчивая! Задалась целью обратить на себя внимание неведомого брата Кузьминых, и теперь ничто её не остановит. Будет виться вокруг него ужом, станет самой приветливой, самой весёлой, самой заботливой. Фроська умела добиваться своего, когда хотела.
А у Матрёны действительно был повод надеть лучшее платье. Вечером в клубе собирались чествовать Петра Ильича Звягинцева, бывшего председателя сельского совета, который вернулся с фронта не просто живым, а Героем Советского Союза. В селе каждого бойца встречали с почётом — накрывали столы, выходили с песнями на околицу, но в честь Петра Ильича решили устроить нечто особенное. В клубе готовили и угощение, и танцы. Голодно, конечно, было — война ещё не отпустила, хлеб выдавали по карточкам, но каждый нёс, что мог. Кто банку тушёнки, припасённой ещё с фронтовых посылок, кто горшок квашеной капусты, кто сушёных грибов. Матрёна испекла вишнёвый пирог — помнила, как Пётр Ильич его уважал, ещё до войны, когда собирались в избе у председателя на посиделки.
Пропустить такое гулянье она никак не могла. Радостей в её жизни было немного — работа в поле от зари до зари, больная мать, которая с каждым месяцем слабела всё больше, и отец, по ночам сражавшийся с невидимым врагом в своих кошмарах. Единственной отдушиной оставались редкие вечера, когда можно было забыть о тяготах и просто побыть среди людей, послушать гармонь, покружиться в танце.
Но искать себе жениха Матрёна не собиралась. Она всё ещё не могла забыть Алексея, похоронка на которого пришла в феврале сорок третьего. Они успели только обручиться перед самой войной, а потом были проводы, короткое прощание на околице, его поцелуй, от которого горели губы ещё долго, и долгие месяцы ожидания писем. Письма приходили сначала часто, потом всё реже, а потом пришло то самое — казённое, с чёрной печатью, от которого у матери подкосились ноги. «Ваш сын, гвардии сержант Алексей Петрович Ветров, в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит…» Дальше Матрёна не могла читать, да и не помнила уже тех слов.
Провожая его на фронт, она молилась за него, строила планы на будущее — дом, дети, общее хозяйство. А теперь, когда его не стало, никто другой был не нужен. Отец ворчал иногда, что если она будет дома запираться, так и просидит в девках, а потом будет поздно. Матрёна только уклончиво отвечала, что судьба и на печке найдёт. А сама думала, что лучше уж век одной, чем с кем попало.
Ефросинья же рассуждала иначе. Ей хотелось замуж, и чем скорее, тем лучше. У неё в родительском доме было семеро младших братьев и сестёр, и она устала быть для них второй матерью. Хотелось своей семьи, своего угла, своей свободы. Обеим девушкам было уже по двадцать два — возраст, когда в их деревне большинство сверстниц давно уже обзавелись мужьями и детьми. Но война распорядилась иначе. Сначала ушли на фронт женихи, потом пришла беда в каждый дом, а теперь, после Победы, мужиков в Заречном осталось раз-два и обчёлся.
Поэтому Ефросинья с нетерпением ждала вечера, а Матрёна собиралась на гулянье больше из уважения к Петру Ильичу — он был дядей её погибшего Алексея, и в селе его все любили.
Часть вторая. Вечерние сборы
К вечеру солнце скатилось за дальние холмы, и воздух наполнился той особенной прозрачностью, какая бывает только в преддверии осени. День выдался тёплым, и девушки, собиравшиеся на гулянье, скинули платки, обнажив головы, заплетённые в косы или уложенные в замысловатые причёски. На улице пахло пирогами, вареньем и чем-то ещё неуловимо праздничным.
Матрёна долго прихорашивалась перед маленьким зеркальцем, которое досталось ей от матери. Платье в горошек сидело на ней безупречно — узкий пояс подчёркивал тонкую талию, пышная юбка скрывала босые ноги, обутые в старые, но начищенные до блеска туфли. Светлые волосы она уложила в корону вокруг головы и перехватила тёмной лентой. На плечи накинула расшитую косынку — подарок матери, которая уже несколько лет не вставала с постели.
— Матрёнушка, — донёсся из комнаты слабый голос матери. — Ты уж там осторожней будь. Не задерживайся допоздна.
— Ладно, маменька, — откликнулась девушка, заходя в комнату. — Я не надолго. Пирог отнесу Петру Ильичу, посижу немного и назад.
Мать лежала на кровати, укрытая старым одеялом, и смотрела на дочь с той смесью гордости и печали, которая так часто посещала её в последние годы. Елена Трофимовна когда-то была первой красавицей в округе, но война и болезни иссушили её, оставив лишь тень былой красоты.
— Хороша ты у меня, — прошептала она. — Вылитая я в молодости. Алексей бы тобой любовался.
Матрёна промолчала, только поправила одеяло и поцеловала мать в лоб. Разговоры об Алексее всегда бередили душу, но она понимала, что матери нужно говорить о нём, чтобы он не уходил окончательно, оставался в их памяти живым.
— Ты пирог-то не забудь, — напомнила Елена Трофимовна. — Он на столе, под рушником.
— Запомнила, маменька. А батюшке скажи, чтобы без меня не ложился, я ему молока с хлебом оставила. Пусть поест, когда проснётся.
Мать кивнула, и Матрёна вышла на улицу, где её уже ждала Ефросинья. Подруга стояла у калитки, и вид у неё был одновременно торжествующий и обиженный.
— Ну вот, — начала Фрося, едва Матрёна вышла. — Зачем я у Глашки платье брала, да прихорашивалась, если ты всё равно затмишь любую девчонку на этом празднике? Да ещё косынка эта расшитая на плечах… Хоть бы платок на голову повязала, что ли…
— Да что ты, — улыбнулась Матрёна, разглядывая подругу. Ефросинья была в бордовом платье с чёрной вышивкой по вороту, в ладных туфельках, и в косы ей была вплетена алая лента. — Сама-то в зеркало смотрела? Чудо как хороша! А платье у Глафиры очень даже ничего.
— Ну какое это «ничего»! — фыркнула Фрося. — Мешок, а не платье. Ладно, пойдём уже, а то опоздаем. Хочешь, в кустах переоденемся? Я твоё надену, ты моё. Раз уж тебе всё равно, в чём идти.
— Фрось, — Матрёна покачала головой, — ты же знаешь, это платье — Пашин подарок. Он его мне перед самой войной привёз из города. Для меня оно память.
— Ну и что? — не унималась подруга. — Я же не насовсем, только на вечер. А ты в моём походишь. Никто и не заметит.
— Ладно, — сдалась Матрёна, понимая, что спорить с Фросей бесполезно. — Только не порви его, ладно? И смотри, в нём аккуратней будь.
— Вот и ладненько! — обрадовалась Ефросинья и потащила подругу за руку в кусты, где, прячась за ветками ольхи, они, смеясь и толкаясь, переоделись.
Матрёна надела бордовое платье Глафиры, которое сидело на ней не так ладно, как её собственное, но всё же было чистым и вполне приличным. А Ефросинья, облачившись в синий горошек, закружилась на месте, разглядывая себя.
— Красота! — выдохнула она. — Вот теперь я готова. Егор точно на меня внимание обратит.
— Егор? — переспросила Матрёна.
— Ага, — Фрося понизила голос, хотя в кустах их никто не мог услышать. — Я узнала, так зовут брата Кирилла Кузьмина. Говорят, на него похоронка приходила, да он выжил. Вот везение! Представляешь, каково его невесте там, в Рязанской области, было, когда похоронку получила? А он, оказывается, живой.
— Может, у него и невесты никакой не было, — пожала плечами Матрёна.
— Ну это мы ещё посмотрим, — загадочно ответила Ефросинья и первой вышла из кустов.
Часть третья. Гулянье
Клуб в Заречном был единственным каменным зданием на всю деревню. До войны здесь крутили кино, ставили силами местных умельцев спектакли, проводили собрания и, конечно, танцы. После сорок первого здание пустовало, потом в нём разместили эвакуированных, а теперь, с наступлением мирной жизни, клуб снова открыли. Стены побелили, полы выскоблили, сцену заново сколотили из досок, привезённых из разобранного сарая. Гармониста нашли в соседнем селе — пожилого, но ещё бойкого мужика, который не давал себе спуску и играл с таким задором, что ноги сами шли в пляс.
К тому времени, когда Матрёна с Ефросиньей подошли к клубу, народу собралось уже много. У входа толпились девушки в лучших нарядах, парни, которых после войны осталось совсем немного, курили самосад, поглядывая на потенциальных невест. Внутри, в большой комнате, где раньше был зрительный зал, уже накрыли длинные столы. Угощения было немного, но смотрелось всё богато — скатерти, вышитые рушники, глиняные тарелки с пирогами и варениками, бутыль самогона, которую принёс кто-то из мужиков, и даже графин с мутноватой настойкой.
Пётр Ильич Звягинцев сидел во главе стола, и вид у него был торжественный и немного смущённый. Он не ожидал такого приёма. Война сделала из него совсем другого человека — не того бойкого председателя, который до сорок первого мог любую задачу решить на раз-два. Теперь он был Героем, но в глазах его застыла такая глубокая усталость, что глядеть на него было больно.
Матрёна подошла к нему с пирогом, поцеловала в щёку.
— Пётр Ильич, родненький, с возвращением вас. Мы так рады, что вы живы.
— Матрёнушка, — старый солдат обнял её, и голос его дрогнул. — Спасибо, дочка. А я ведь к тебе с пустыми руками пришёл… Вестей от Лёшки так и нет? Похоронка — она, конечно, страшное дело, но бывает, что и ошибаются.
— Не ошиблись, — тихо сказала Матрёна. — Я уже привыкла.
— Не привыкай, — покачал головой Пётр Ильич. — Нельзя к такому привыкать. Дай-ка я на тебя погляжу. Красавица, вылитая твоя мать в молодости. А платье-то на тебе чужое?
— Да это мы с Фросей поменялись, — смутилась Матрёна. — Ей очень хотелось в моём пойти, а мне не жалко.
— Добрая ты, Матрёна, — вздохнул Пётр Ильич. — Это хорошо. Только с добротой сейчас осторожней надо. Не всякий её ценит.
Матрёна хотела ответить, но в этот момент к столу подошёл высокий мужчина в гимнастёрке, на которой поблёскивали медали. Он был широкоплеч, темноволос, с резкими чертами лица и цепким, внимательным взглядом. На подбородке играла ямочка, а в глазах светилось что-то такое, от чего у Матрёны на мгновение перехватило дыхание. Она сразу поняла — это и есть тот самый Егор, брат Кузьминых, из-за которого Фрося так расстаралась.
— Дядя Пётр, — мужчина протянул руку Звягинцеву. — Разрешите присоединиться?
— Садись, Егор, садись, — кивнул Пётр Ильич. — Ты знаком с Матрёной? Это племянница моя, вернее, невестка покойного племянника. Хорошая девушка.
Егор повернулся к Матрёне, и она почувствовала, как её щёки заливает румянец. Бордовое платье Глафиры вдруг показалось ей мешковатым и нелепым, причёска — растрёпанной, а туфли — стоптанными.
— Очень приятно, — сказал Егор, и голос у него оказался низким, с лёгкой хрипотцой. — Егор Кузьмин. Можно просто Егор.
— Матрёна, — ответила она, и её голос прозвучал едва слышно.
— Ну что ж, знакомство состоялось, — довольно сказал Пётр Ильич. — А теперь давайте по местам. Гармонист, начинай!
Гармонь залилась весёлой, задорной мелодией, и народ потянулся к столам. Матрёна села между Петром Ильичом и какой-то пожилой женщиной, которая тут же принялась рассказывать о своих болячках. Егор оказался напротив, и Матрёна чувствовала на себе его взгляд, от которого становилось жарко, как в бане.
Ефросинья, которая сидела неподалёку, не сводила глаз с Егора, но он, казалось, не замечал её вовсе. Всё его внимание было приковано к Матрёне, и это заставляло девушку одновременно и краснеть, и злиться.
За столом шёл разговор о войне, о том, кто где был, что видел. Егор рассказывал о Берлине, о том, как брали Рейхстаг, и Матрёна слушала его, забыв о еде. Она видела, как меняется его лицо, когда он говорит о погибших товарищах, как напрягаются скулы, когда вспоминает самые страшные моменты. Этот человек видел такое, что ей и не снилось, и от этого он казался ей одновременно и героем из книг, и очень простым, понятным, близким.
— А вы, Матрёна, — вдруг обратился к ней Егор, — чем занимаетесь? В колхозе работаете?
— В колхозе, — ответила она. — В поле, на ферме. Где пошлют.
— Тяжело, наверное?
— Нелегко, — призналась Матрёна. — Но мы привыкли. Все так живут.
— Красиво говорите, — заметил Егор, и в его глазах мелькнула усмешка. — Как будто из книжки читаете.
— Не из книжки, — возразила Матрёна, чувствуя, что начинает сердиться. — Из жизни. Мы тут все грамотные, не хуже ваших рязанских.
— Я и не говорю, что хуже, — Егор поднял руки в примирительном жесте. — Просто… вы не такая, как другие. В вас есть что-то особенное.
— Егор, — вмешался Пётр Ильич, — не приставай к девушке. Она у нас скромная, не привыкла к таким речам.
— Я не пристаю, — спокойно ответил Егор. — Я просто говорю правду.
После ужина начались танцы. Гармонист, разогревшись, выдавал такие коленца, что даже самые пожилые деревенские жители пускались в пляс. Ефросинья, как только заиграла музыка, оказалась рядом с Егором, пытаясь завязать разговор. Она смеялась, кокетливо поправляла волосы, рассказывала какие-то деревенские сплетни, но Егор был вежлив, но холоден. Он танцевал с Фросей один танец, потом другой, но взгляд его всё время возвращался к Матрёне, которая сидела у стены, сложив руки на коленях, и старательно делала вид, что рассматривает вышивку на скатерти.
— Матрёна, — Егор подошёл к ней, когда заиграла очередная мелодия. — Разрешите пригласить вас.
— Я не танцую, — ответила она, не поднимая глаз.
— Почему?
— Просто не хочу.
— А может быть, вы хотите, но боитесь? — спросил он, и в голосе его прозвучал вызов.
— Ничего я не боюсь, — Матрёна подняла голову и встретилась с ним взглядом. — Просто не хочу.
— Тогда, может быть, вашу подругу пригласить? — Егор кивнул в сторону Ефросиньи, которая с надеждой смотрела на них.
— Пригласите, — равнодушно пожала плечами Матрёна. — Она будет рада.
— А может быть, я не хочу её приглашать, — сказал Егор, и в его голосе появилась та же настойчивость, которая так раздражала Матрёну. — Может быть, я хочу пригласить вас.
— Тогда я отказываюсь.
— Почему?
— Потому что не хочу танцевать с человеком, который играет с чувствами других, — выпалила Матрёна, кивнув в сторону Фроси. — Вы же видите, как она на вас смотрит. Зачем вы её дразните?
— Я никого не дразню, — ответил Егор, и лицо его стало серьёзным. — Я просто не могу заставить себя чувствовать то, чего не чувствую. Ваша подруга — хорошая девушка, но она не та, кто мне нужен.
— А кто вам нужен? — спросила Матрёна, и сама испугалась своего вопроса.
Егор посмотрел на неё долгим взглядом, и ей показалось, что он видит её насквозь, видит все её страхи, все её сомнения, всю её невысказанную боль.
— Я думаю, вы знаете ответ, — тихо сказал он и протянул руку.
И Матрёна, сама не понимая как, вложила свою ладонь в его.
Они танцевали медленно, под какой-то старинный вальс, который гармонист играл с особым чувством. Матрёна чувствовала на своей талии его руку, чувствовала его дыхание на своих волосах, и всё внутри неё переворачивалось. Она старалась не смотреть в сторону Ефросиньи, но краем глаза видела, как подруга сжала губы и отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы.
— Вы сердитесь на меня? — спросил Егор, когда танец закончился.
— Нет, — ответила Матрёна, хотя сердце её разрывалось от противоречивых чувств. — Я сержусь на себя.
— За что?
— За то, что не смогла отказаться, — сказала она и, высвободив свою руку, отошла к столу.
Вечер тянулся долго. Матрёна старалась держаться подальше от Егора, но он всё время оказывался рядом — то подходил налить ей чаю, то предлагал попробовать пирог с капустой, то просто вставал неподалёку и смотрел на неё. Ефросинья больше не пыталась привлечь его внимание — она сидела в углу с каким-то молодым парнем, который, видимо, утешал её после неудачи.
— Мне пора, — сказала Матрёна Петру Ильичу, когда стемнело окончательно. — Маменька волноваться будет, да и батюшка, глядишь, проснулся уже.
— Я провожу, — вызвался Пётр Ильич. — Племянника младшего кликну, он тебя до дома проводит.
— Не надо никого, — раздался голос Егора, который, как всегда, оказался рядом. — Я сам провожу. Мне всё равно в ту сторону.
— Вот и славно! — обрадовался Пётр Ильич. — Матрёнушка, не бойся, он мужик надёжный, фронтовик.
Матрёна хотела отказаться, но увидела взгляд Ефросиньи, полный такой горечи и обиды, что слова застряли в горле. Она быстро попрощалась с Петром Ильичом, с другими гостями и вышла на улицу, надеясь, что Егор не последует за ней.
Но он, конечно, последовал.
— Матрёна, подождите! — окликнул он её, когда она почти бегом направилась к дому. — Куда же вы так торопитесь?
— Домой, — отрывисто бросила она, не оборачиваясь.
— Дайте мне вас проводить. На улице темно, мало ли что.
— Я не боюсь, — ответила Матрёна, ускоряя шаг. — Идите своей дорогой.
— Моя дорога сейчас с вами, — сказал Егор, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, что Матрёна невольно остановилась.
Она обернулась и посмотрела на него. В сгущающихся сумерках его лицо казалось высеченным из камня — резкое, волевое, красивое. Медали на гимнастёрке тихо позвякивали при каждом движении.
— Послушайте, Егор, — сказала Матрёна, стараясь говорить спокойно. — Я не знаю, что вы обо мне думаете, но я не та девушка, с которой можно играть. У меня была любовь, и я её потеряла. Я не хочу новых потерь, не хочу новой боли. И ваше внимание… оно мне ни к чему.
— А если это не игра? — спросил Егор, подходя ближе. — Если я говорю серьёзно?
— Вы меня не знаете, — покачала головой Матрёна. — Мы видели друг друга всего несколько часов.
— Иногда и нескольких минут достаточно, чтобы понять, что этот человек — твоя судьба, — сказал Егор. — Я на войне понял одну простую вещь: время не ждёт. Если ты чувствуешь что-то — говори, делай, иди вперёд. Потому что завтра может не наступить.
— Но завтра наступило, — тихо сказала Матрёна. — Вы живы, я жива. У нас впереди целая жизнь. Не надо торопить события.
— Я не тороплю, — ответил Егор. — Я просто хочу знать: могу я надеяться?
Матрёна посмотрела на него долгим взглядом. В его глазах не было игры, не было кокетства — была какая-то глубокая, почти отчаянная искренность, которая заставляла её сердце биться быстрее.
— Не знаю, — честно ответила она. — Я не готова сейчас ничего обещать.
— Я подожду, — сказал Егор и улыбнулся той улыбкой, от которой ямочка на подбородке становилась глубже. — Я умею ждать. Научила война.
Они пошли рядом по тёмной улице, и Матрёна чувствовала, как тепло его плеча, касающегося её плеча, пробивается сквозь плотную ткань платья. Она не знала, что ждёт её впереди, но почему-то ей казалось, что эта дорога, эта ночь, этот человек рядом — всё это очень важно, всё это изменит её жизнь.
Часть четвёртая. Утро после
Утро началось с крика петуха и стука в калитку. Матрёна только-только вышла во двор с корзиной, полной кукурузных зёрен для кур, когда во дворе появилась Ефросинья. Вид у подруги был такой, что Матрёна сразу поняла — разговора не избежать.
— Ну и что это было? — спросила Фрося, даже не поздоровавшись.
— Что? — не поняла Матрёна, хотя сердце её ёкнуло.
— Вчера! — голос Фроси дрожал от обиды. — Ты же знала, что я из-за него туда шла. Ты же знала, что я хочу ему понравиться! А ты? Ты танцевала с ним, ушла с ним, а потом, как назло, ещё и платье моё надела!
— Фрося, — Матрёна опустила корзину на землю, — я не виновата, что он на меня внимание обратил. Я не хотела с ним танцевать, он сам меня пригласил.
— Но ты же не отказалась! — воскликнула Ефросинья. — Ты могла сказать «нет», но ты пошла с ним танцевать! Ты же говорила, что никто тебе не нужен, что ты Алексея не забыла. А сама…
— А сама что? — Матрёна почувствовала, как в ней закипает злость. — Ты думаешь, я хотела, чтобы он на меня смотрел? Думаешь, мне было приятно видеть, как ты злишься? Я не просила его провожать, он сам вызвался. И я ничего ему не обещала!
— Но ты же ушла с ним! — не унималась Фрося. — Вы вместе пошли, и никто не знает, что было потом!
— А ты что, следила за нами? — Матрёна повысила голос. — Или тебе кто-то доложил?
— Мне не надо было следить, — Ефросинья скрестила руки на груди. — Все видели, как вы уходили. И как он на тебя смотрел, тоже все видели. Ты думаешь, я слепая?
— Фрося, послушай, — Матрёна попыталась взять себя в руки. — Я не знаю, что у него на уме. Может быть, он просто решил со мной поиграть. Может быть, ему просто хотелось позлить тебя. Ты же знаешь, какие они, мужики, после войны — ни к чему серьёзно не относятся.
— Ко мне он точно не серьёзно относится, — горько усмехнулась Ефросинья. — А к тебе — может быть. Ты красивая, Машка, ты всегда была красивая. И умная, и скромная. Тебе все мужики в рот смотрят. А мне что? Мне конопатый Санька-тракторист остаётся.
— А что, Санька плохой? — спросила Матрёна. — Он парень работящий, добрый. И вон как на тебя смотрит — как на икону.
— Не нужен мне Санька! — отрезала Ефросинья. — Мне Егор нужен! Я его ещё вчера увидела и поняла — вот он, мой суженый. А ты… ты всё испортила.
— Фрося, — Матрёна вздохнула, — я ничего не портила. Если он тебя не заметил, значит, не судьба. Неужели ты из-за этого готова нашу дружбу разрушить?
— А ты её уже разрушила, — сказала Ефросинья и, развернувшись, выбежала со двора.
Матрёна осталась стоять посреди двора, глядя на закрывшуюся калитку. В душе её смешались горечь, обида и какое-то странное, незнакомое чувство, которое она боялась назвать. Она подошла к курам, рассеянно бросила им зерно и вернулась в дом.
— Что это Фрося приходила? — спросила мать, когда Матрёна вошла в комнату.
— Да так, — уклончиво ответила девушка. — Пустяки.
— Не похоже на пустяки, — покачала головой Елена Трофимовна. — Я слышала, как она кричала. Из-за парня, поди?
Матрёна промолчала.
— Дочка, — мать приподнялась на локте, — ты у меня умница. Но не будь слишком гордой. Жизнь она короткая, а любовь — она редко приходит. Если чувствуешь что-то — не отталкивай. А если не чувствуешь — так и скажи прямо.
— Я ничего не чувствую, маменька, — тихо сказала Матрёна. — Я Алексея не забыла.
— Алексея никто не забудет, — вздохнула мать. — Но он ушёл, а ты осталась. И жить тебе дальше. Не хорони себя заживо, Матрёна.
Девушка ничего не ответила. Она вышла на крыльцо и села на ступеньки, глядя на пустую улицу. Утреннее солнце уже поднялось высоко, заливая двор тёплым светом. Где-то за рекой косили сено, и ветер доносил сладковатый запах скошенной травы.
Она думала о вчерашнем вечере, о танце, о том, как Егор смотрел на неё, и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Но тут же вспоминала Алексея — его улыбку, его руки, его обещание вернуться. И чувство вины накрывало её с головой.
— Господи, — прошептала она, — что же мне делать?
Часть пятая. Неожиданное знакомство
Дни потянулись своей чередой. Матрёна работала в поле, помогала по хозяйству, ухаживала за матерью. Егор появлялся в Заречном то ли в гостях у брата, то ли ещё зачем, и каждый раз, когда Матрёна видела его на улице, сердце её начинало биться быстрее.
Она старалась избегать встреч, но случайности преследовали её. То он оказывался у колодца, когда она приходила за водой, то встречался на дороге, когда она возвращалась с работы. И каждый раз Егор заговаривал с ней — вежливо, ненавязчиво, но так, что Матрёна чувствовала: он ждёт, он надеется.
— Матрёна, — сказал он однажды, встретив её у околицы, — вы всё ещё сердитесь на меня?
— Я не сержусь, — ответила она, глядя в сторону. — Просто… нам не о чем говорить.
— А вы попробуйте, — улыбнулся он. — Может быть, и найдётся о чём.
— Вы человек городской, — сказала Матрёна, — я деревенская. У нас разные интересы.
— А вы откуда знаете? — спросил Егор. — Вы же со мной не разговариваете. Может быть, я больше деревенский, чем вы думаете. Я в деревне вырос, в поле работал, коров доил. В город я только перед войной уехал, да и то ненадолго.
— Зачем же вы уехали?
— Работал, — пожал плечами Егор. — На заводе. А потом война. А вы, Матрёна, почему ни с кем не гуляете? Почему от всех прячетесь?
— Я не прячусь, — возразила она.
— Прячетесь, — настаивал он. — Вы как будто боитесь чего-то. Или кого-то.
— Я никого не боюсь, — Матрёна почувствовала, что начинает сердиться. — Просто я не хочу ни с кем встречаться. У меня были жених, и он погиб. Я его не забыла и не хочу никого на его место ставить.
— А кто говорит о месте? — тихо спросил Егор. — Разве любовь — это место, которое можно занять? Любовь — она либо есть, либо её нет. Она не заменяет никого. Она просто приходит, когда приходит.
— А вы, я смотрю, философ, — усмехнулась Матрёна.
— Я фронтовик, — ответил Егор, и лицо его стало серьёзным. — Я видел смерть. Я видел, как люди умирают, не успев сказать главных слов. Я поклялся себе, что если останусь жив, то никогда не буду молчать о том, что чувствую. Потому что молчание — это то же самое, что смерть.
Матрёна посмотрела на него, и впервые в её душе шевельнулось что-то, похожее на понимание. Она тоже знала, что такое потерять близкого человека, не успев сказать ему самого важного. Она тоже проклинала себя за то, что в последнюю встречу с Алексеем не сказала ему того, что нужно было сказать, — слишком стеснялась, слишком боялась показаться навязчивой.
— Вы правы, — тихо сказала она. — Молчание — это страшно.
— Тогда, может быть, мы перестанем молчать? — спросил Егор. — Может быть, просто поговорим? Как два человека, которые понимают друг друга?
— Хорошо, — кивнула Матрёна. — Давайте поговорим.
Они пошли по деревенской улице, и Матрёна впервые за долгое время чувствовала себя легко и спокойно. Егор рассказывал о войне, о том, как воевал под Сталинградом, как форсировал Днепр, как брал Берлин. Он не хвастался, не приукрашивал — говорил просто, как есть, и в его словах было столько боли, что Матрёна плакала, сама того не замечая.
— Простите, — сказала она, вытирая слёзы. — Я не должна была…
— Не извиняйтесь, — перебил он. — Слёзы — это хорошо. Значит, вы живая. Значит, вы чувствуете.
— А вы чувствуете? — спросила она.
— Чувствую, — ответил он и посмотрел на неё так, что она поняла всё без слов.
С этого дня началось то, чего Матрёна так боялась и чего так ждала. Они встречались почти каждый вечер — гуляли за околицей, сидели на берегу реки, разговаривали. Егор рассказывал ей о своей жизни, о том, как работал на заводе, как мечтал стать инженером, как строил планы на будущее. Матрёна слушала его и чувствовала, что стена, которую она возвела вокруг своего сердца, начинает рушиться.
Но были и тревожные знаки, которые она старалась не замечать. Иногда Егор замолкал на полуслове, и взгляд его становился далёким, отсутствующим. Иногда он отвечал невпопад, словно думал о чём-то своём. А однажды, когда Матрёна спросила его о довоенной жизни, он вдруг резко оборвал разговор и ушёл, сославшись на головную боль.
— Что-то ты зачастила к этому Кузьмину, — заметил отец однажды вечером, когда Матрёна вернулась с очередной прогулки. — Неужто серьёзно?
— Не знаю, батюшка, — честно ответила она. — Может быть.
— А как же Лёшка? — спросил отец, и в голосе его прозвучала боль.
— Лёшка никогда не забудется, — сказала Матрёна. — Но я не могу всю жизнь жить прошлым. Маменька права — я живая, и мне нужно жить дальше.
Отец помолчал, потом кивнул:
— Твоя правда. Только смотри, Матрёна, не ошибись. Война многих поломала. Не всегда можно понять, кто перед тобой — человек или уже не человек.
— Я разберусь, батюшка, — ответила Матрёна, хотя в душе её закралось сомнение.
Часть шестая. Разлад и надежда
Отношения с Ефросиньей не налаживались. Подруга делала вид, что Матрёны не существует, и та перестала пытаться мириться. Но в душе было тяжело — они дружили с самого детства, делили и радости, и горести, а теперь всё рухнуло из-за какого-то мужчины.
— Фроська-то замуж выходит, — сообщила одна из соседок, встретив Матрёну у колодца. — За Саньку-тракториста. Слышала?
— Нет, — удивилась Матрёна. — Когда же?
— Да вроде на Покров назначили. Говорят, Санька ей и платье купил, и сапоги. Расстарался парень.
Матрёна хотела пойти к Фросе, поздравить, помириться, но передумала. Пусть улягутся страсти. Может быть, потом, когда всё устроится, они снова смогут быть подругами.
А с Егором отношения становились всё серьёзнее. Он говорил о свадьбе, о том, что хочет забрать Матрёну в город, к себе. Она слушала его, и сердце её разрывалось между надеждой и страхом.
— Егор, — спросила она однажды, — а почему вы не вернулись к себе, в Рязанскую область? Почему остались у брата?
— Там не к кому возвращаться, — коротко ответил он. — Родители умерли, дома нет. А здесь брат, родня.
— А невеста? — спросила Матрёна, чувствуя, как замирает сердце. — У вас была невеста?
Егор помолчал, и эта пауза показалась ей вечностью.
— Была, — сказал он наконец. — Давно. До войны.
— И что с ней?
— Не знаю, — ответил он, и в голосе его послышалась какая-то глухая, сдерживаемая боль. — Когда война началась, я ушёл на фронт. Мы не расписывались, только обручились. Я писал ей, но потом… потом связь прервалась. Когда я вернулся, её в селе не было. Говорили, что она уехала, что вышла замуж. Я не стал искать.
— А если она ждала? — тихо спросила Матрёна. — Если она думала, что вы погибли? На вас же приходила похоронка.
— Приходила, — кивнул Егор. — Ошибочная. Я был тяжело ранен, меня считали погибшим. Но когда я вернулся, её уже не было. Я не виню её. Война всё перепутала.
Матрёна слушала его и чувствовала, что он говорит не всё. Что-то оставалось за кадром, что-то важное, что он не решался сказать. Но она не стала допытываться — может быть, время всё расставит на свои места.
Часть седьмая. На пороге перемен
Октябрь вступил в свои права, когда Егор сделал предложение. Это случилось на берегу реки, в тот самый момент, когда над водой кружились последние жёлтые листья, и солнце, уже не такое яркое, как летом, золотило кроны деревьев.
— Матрёна, — сказал он, взяв её за руку, — я люблю вас. Я понял это в тот самый вечер, когда увидел вас в клубе. Я не хочу больше ждать. Выходите за меня замуж.
Матрёна смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. Она знала, что скажет «да», хотя страх всё ещё жил в её сердце. Она знала, что никогда не забудет Алексея, но чувствовала, что может любить и этого человека — такого сильного, такого раненого, такого родного.
— Да, — прошептала она. — Я согласна.
Егор обнял её, и она почувствовала, как бьётся его сердце — часто, громко, словно оно тоже боялось и надеялось.
Родители Матрёны приняли новость с радостью. Мать заплакала, отец долго молчал, а потом пожал Егору руку и сказал:
— Береги её. Она у нас одна.
— Буду беречь, — ответил Егор, и в голосе его прозвучала такая клятва, что отец кивнул и больше ничего не спрашивал.
Свадьбу назначили на начало ноября. Матрёна достала своё платье в горошек — то самое, которое отдала Фросе и которое подруга вернула через несколько дней после ссоры, положив на крыльцо, даже не зайдя в дом. Платье было цело, и Матрёна вздохнула с облегчением — она боялась, что Фрося в сердцах действительно его испортит.
Она гладила ткань, вспоминая Алексея, и плакала. Но слёзы эти были уже не горькими — они были очищающими, прощальными.
— Прости меня, Лёша, — шептала она. — Но я не могу больше ждать. Ты навсегда в моём сердце, но я хочу жить.
Часть восьмая. Нежданная гостья
За неделю до свадьбы в Заречном появилась незнакомая женщина с девочкой лет пяти. Они приехали на попутной подводе и остановились у Кузьминых — тех самых, у которых жил Егор.
Слух по деревне разнёсся мгновенно. Женщина была молодой, лет двадцати пяти, с усталым, но красивым лицом. Девочка, светловолосая, с большими карими глазами, держалась за материнскую юбку и с опаской оглядывалась по сторонам.
Матрёна узнала о приезде незнакомок от соседки, которая прибежала к ней вся взбудораженная:
— Матрёна! Там какая-то баба с ребёнком к Кузьминым приехала! Говорят, к Егору!
Сердце Матрёны упало. Она оставила корзину с бельём и выбежала на улицу, сама не зная, зачем. Она увидела женщину и девочку, стоявших у калитки дома Кузьминых, и поняла — это та, которую она боялась. Это невеста Егора. Или жена. Или кто-то ещё, но точно не посторонняя.
Егор вышел на крыльцо, и даже издалека Матрёна увидела, как изменилось его лицо. Он побледнел, потом побледнел ещё больше, и руки его, которые она так хорошо знала, задрожали.
— Лидия, — сказал он, и голос его был глухим, незнакомым. — Зачем ты приехала?
— Здравствуй, Егор, — ответила женщина. Голос у неё был спокойный, но в нём чувствовалась сила. — Не ждал?
— Не ждал, — признался он. — Я думал…
— Думал, что я умерла? Или вышла замуж? Или просто забыла тебя? — в голосе женщины появилась горечь. — Нет, Егор. Я ждала. Я получила похоронку и не поверила. Я искала тебя, писала, ездила. А когда нашла, узнала, что ты здесь, с другой.
— Лида, — Егор шагнул к ней, — давай поговорим спокойно. Я не хотел…
— А я хочу, — сказала она. — Я хочу, чтобы твоя новая невеста знала правду. Чтобы она знала, за кого собирается замуж.
Матрёна, стоявшая на дороге, чувствовала, как ноги её становятся ватными. Она хотела уйти, но не могла — что-то держало её на месте, заставляло слушать.
— Егор и я обручились перед войной, — сказала Лидия, обращаясь уже не к нему, а к людям, которые начали собираться вокруг. — Мы любили друг друга. У нас была дочь — вот она, Аннушка. Мы не успели расписаться, потому что началась война. Но мы были мужем и женой перед Богом и перед людьми. А он… он меня бросил. Даже не нашёл. Узнал, что я жива, и сделал вид, что не знает.
— Это неправда! — выкрикнул Егор, но в голосе его не было уверенности. — Я не знал! Мне сказали, что ты уехала, что вышла замуж!
— Кто тебе сказал? — спросила Лидия. — Кто? Я ждала тебя четыре года! Я писала письма, я искала тебя по госпиталям! А ты… ты просто решил начать новую жизнь, забыв старую.
Матрёна не могла больше слушать. Она развернулась и побежала домой, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая. Слёзы застилали глаза, и она не видела ничего вокруг, только бежала и бежала, пока не оказалась в своей комнате, где упала на кровать и зарыдала.
Мать, услышав её крик, с трудом поднялась с постели и подошла к дочери.
— Что случилось, Матрёнушка? — спросила она, гладя её по голове.
— Он обманул меня, маменька, — всхлипывала Матрёна. — У него есть жена и дочь. Он всё скрыл.
— Жена? — переспросила мать. — А ты уверена?
— Она сама приехала, — ответила Матрёна. — С ребёнком. Сказала, что они обручились до войны, что у них дочь. А он делал вид, что не знает.
— Может быть, и правда не знал, — осторожно сказала мать. — Война, она всё путает. Мало ли что люди говорят.
— Он должен был сказать мне! — воскликнула Матрёна. — Он не имел права молчать! Я спрашивала его о невесте, он говорил, что она вышла замуж, что её нет. А она, оказывается, ждала!
— Дочка, — мать присела на край кровати, — не торопись с выводами. Может быть, он и правда не знал. Может быть, кто-то обманул его. Ты поговори с ним, прежде чем решать.
— Мне не о чем с ним говорить, — твёрдо сказала Матрёна. — Я не выйду замуж за человека, который так обошёлся с женщиной, родившей ему ребёнка.
Часть девятая. Разговор
Егор пришёл вечером. Он стоял у калитки, и вид у него был такой, словно он прошёл не один километр, а целую войну. Матрёна вышла к нему, и они молча смотрели друг на друга.
— Матрёна, — сказал он наконец, — прости меня.
— За что? — спросила она холодно. — За то, что обманул? За то, что скрыл правду? За то, что бросил женщину, которая ждала тебя?
— Я не бросал, — сказал Егор, и голос его дрогнул. — Я не знал. Мне сказали, что она вышла замуж, что её нет в селе. Я искал её, когда вернулся, но мне сказали… Я не знаю, кто и зачем это сделал. Может быть, она сама…
— Она сама ждала тебя четыре года! — перебила Матрёна. — Она растила твою дочь! А ты здесь, свадьбу планируешь, делаешь вид, что ничего не было!
— Я не делаю вид, — сказал Егор. — Я думал, что её нет. Я думал, что она забыла меня, вышла замуж. Я не знал, что она ждала. Если бы я знал…
— Что бы ты сделал? — спросила Матрёна. — Вернулся бы к ней?
Егор молчал. Молчание затягивалось, и в этом молчании Матрёна прочитала ответ.
— Вот видишь, — сказала она тихо. — Ты сам не знаешь, чего хочешь. Ты не можешь быть с двумя женщинами одновременно. Ты должен сделать выбор.
— А если я выберу тебя? — спросил Егор.
— Тогда ты будешь негодяем, — ответила Матрёна. — Ты бросил её раз, бросишь и меня. Я не хочу быть на её месте.
— Матрёна…
— Иди, Егор, — сказала она. — Иди к своей жене. К своей дочери. Они ждали тебя. Они заслуживают правды больше, чем я.
Она развернулась и ушла в дом, не дав ему сказать ни слова. Егор стоял у калитки ещё долго, но потом повернулся и ушёл.
Часть десятая. Прощение
На следующий день в Заречном не говорили ни о чём, кроме истории Егора и Лидии. Мнения разделились — одни осуждали Егора, другие жалели, говорили, что война всё перепутала, что он не виноват. Но Матрёне было всё равно. Она сидела дома, не выходя на улицу, и смотрела в окно.
К вечеру к ней пришла Ефросинья. Она вошла во двор, не спросив разрешения, и остановилась у крыльца, глядя на закрытую дверь.
— Матрёна! — крикнула она. — Выходи! Хватит прятаться!
Матрёна вышла. Вид у неё был измученный, глаза красные от слёз.
— Ты чего пришла? — спросила она. — Позлорадствовать?
— Нет, — ответила Фрося, и в голосе её не было прежней обиды. — Я пришла помириться.
— Помириться? — Матрёна удивилась. — А как же Егор?
— А что Егор? — Фрося пожала плечами. — Дурак он, вот что. И я была дурой, что из-за него с тобой рассорилась. Ты же мне как сестра. А мужики… они приходят и уходят. А подруги остаются.
Матрёна посмотрела на подругу и заплакала. Фрося подошла к ней, обняла, и они стояли так, посреди двора, две молодые женщины, которые пережили войну, потерю, разлуку, и наконец нашли друг друга снова.
— Прости меня, — прошептала Фрося. — Я дура.
— И ты меня прости, — ответила Матрёна.
— А знаешь, — сказала Фрося, отстраняясь, — я ведь замуж выхожу. За Саньку. Он хороший, Машка. Он меня любит.
— Я рада за тебя, — искренне сказала Матрёна.
— А ты… — Фрося замялась. — А ты как? Очень больно?
— Очень, — призналась Матрёна. — Но я справлюсь.
— Конечно, справишься, — твёрдо сказала Фрося. — Ты у нас сильная. А если захочешь поговорить — я всегда рядом.
Часть одиннадцатая. Исход
Через три дня Лидия с дочкой уехали из Заречного. Говорили, что они уехали к тётке Лидии, которая жила неподалёку. Егор уехал вместе с ними — может быть, чтобы попытаться наладить то, что разрушил, может быть, чтобы проститься. Матрёна не знала и не хотела знать.
Она стояла на околице, когда подвода с Лидией, Аннушкой и Егором проезжала мимо. Егор увидел её и хотел остановиться, но Матрёна покачала головой и отвернулась.
— Прощай, — прошептала она, когда подвода скрылась за поворотом.
Вечером она достала платье в горошек — подарок Алексея, который она так и не надела на свадьбу. Она гладила ткань, и слёзы текли по её щекам.
— Лёшенька, — шептала она, — как же я устала. Как же я устала терять.
Часть двенадцатая. Свадьба Фроси
Свадьба Ефросиньи и Александра состоялась на Покров, как и планировалось. Гуляли всем селом — столы накрыли в клубе, гармонист играл до самого утра. Матрёна была свидетельницей со стороны невесты, и на ней было то самое платье в горошек — единственное, что у неё осталось от прошлой жизни.
— Красивая ты, Машка, — сказала Фрося, когда они стояли перед зеркалом. — Вот увидишь, ещё встретишь своего человека.
— Не надо мне никого, — ответила Матрёна. — Я уже привыкла одна.
— Никогда не говори «привыкла», — наставительно сказала Фрося. — Это плохое слово. Лучше скажи «я жду». И жди. Он придёт.
Матрёна только улыбнулась. Она не верила, что кто-то может заменить ей Алексея, и уж точно не верила, что сможет полюбить снова после всего, что случилось с Егором.
На свадьбе было много гостей. Санька-тракторист, сияющий и счастливый, не отпускал от себя Фросю ни на шаг. Матрёна смотрела на них и чувствовала, как в душе просыпается что-то тёплое, что-то, что она считала навсегда утраченным.
— Матрёна? — к ней подошёл незнакомый парень. — Вы Матрёна Ветрова?
— Да, — удивилась она. — А вы кто?
— Меня зовут Виктор, — сказал парень. — Я двоюродный брат Александра. Из соседнего села. Он мне про вас рассказывал.
— Что рассказывал? — насторожилась Матрёна.
— Что вы самая красивая девушка в Заречном, — улыбнулся Виктор. — И что у вас самое красивое платье.
Матрёна посмотрела на него. Виктор был невысоким, коренастым, с открытым, добрым лицом и веснушками, которые делали его похожим на мальчишку. В его глазах не было той страсти, которая была у Егора, той боли, которая была у Алексея. В его глазах было спокойствие и надёжность.
— Можно вас пригласить? — спросил он, протягивая руку.
И Матрёна, сама не зная почему, вложила свою ладонь в его.
Эпилог. Счастье, которое приходит не сразу
Пять лет спустя Матрёна сидела на крыльце своего дома и смотрела, как её дочь Оленька играет в саду с младшей сестрой Леночкой. Рядом на лавке дремал отец, который наконец-то перестал кричать по ночам и спал спокойно. Мать, хоть и была ещё слаба, но уже вставала с постели и даже помогала по хозяйству.
Виктор — её муж — работал в поле, но обещал вернуться к ужину. Они поженились через год после свадьбы Фроси, и Матрёна ни разу не пожалела о своём выборе. Виктор был не героем, не красавцем, не поэтом. Он был просто хорошим, надёжным человеком, который любил её и её детей, который заботился о её родителях, который никогда не обманывал и не предавал.
Платье в горошек Матрёна сохранила. Оно висело в сундуке, переложенное лавандой, и ждало своего часа. Иногда она доставала его, гладила ткань и вспоминала. Вспоминала Алексея — свою первую любовь, так и не успевшую стать настоящей. Вспоминала Егора — свою ошибку, которая научила её разбираться в людях. Вспоминала Фросю — свою подругу, с которой они не разлучались до сих пор, несмотря на то, что обе вышли замуж и жили в разных сёлах.
— Мама! — Оленька подбежала к ней, запыхавшаяся, с цветком в руке. — Это тебе!
Матрёна взяла ромашку, поцеловала дочь в макушку и улыбнулась. Жизнь продолжалась. Было в ней и горе, и радость, и потери, и обретения. Но главное, что она поняла за эти годы — счастье не приходит само. Его нужно ждать, но не сидя сложа руки. Его нужно строить, день за днём, шаг за шагом, из того, что есть, из того, что даётся.
— А где папа? — спросила Леночка, подходя к крыльцу.
— Папа скоро придёт, — ответила Матрёна. — А вы пока помогите бабушке в доме.
Девочки убежали, а Матрёна осталась на крыльце, глядя на дорогу, по которой должен был вернуться Виктор. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовые и золотые тона, и этот свет казался ей обещанием — того, что всё будет хорошо.
Платье в горошек она передаст Оленьке, когда та вырастет. Расскажет ей свою историю — не для того, чтобы напугать, а чтобы научить: не бояться любить, не бояться ошибаться, не бояться начинать сначала. Потому что жизнь — она одна, и её нужно прожить так, чтобы не жалеть ни об одном дне.
А впереди была ещё целая жизнь. С её радостями и горестями, с её встречами и расставаниями, с её надеждами, которые сбываются не всегда так, как мы ждём, но всегда — так, как нужно.
Матрёна улыбнулась, поднялась с крыльца и пошла в дом — накрывать на стол. Скоро вернётся Виктор, и они сядут ужинать всей семьёй, и будут говорить о пустяках, и смеяться, и строить планы на завтрашний день. А после ужина она достанет из сундука платье в горошек, переложит его свежей лавандой, и закроет крышку, чтобы сохранить эту память — о прошлом, которое сделало её сильнее, и о будущем, которое ждало её впереди.
Конец
