1943 год. Она назвала цыганку грязной воровкой, не зная, что та держит в руках ключи от её будущего счастья. Пусть весь мир шептался о проклятии, пока две одинокие души не доказали ему, что настоящая судьба пишется вопреки любым предсказаниям
Ветер гулял по перрону станции «Заволжск-Товарная», поднимая вихри сухой листвы и угольной пыли. Небо затянули свинцовые тучи, предвещая скорый дождь, а может, и первый снег. Екатерина плотнее укутала голову платком, пряча побледневшие щеки от пронизывающего холода. Она стояла у третьего столба, словно приговоренная, ожидая подводу из родных Бережков. Война забрала у страны миллионы, а у нее — покой. Третий год она жила от письма до письма, от надежды до страха.
— Девушка-красавица, дай копеечку на молочко для ребенка! — голос прозвучал неожиданно близко, нарушив тягостную тишину ожидания.
Екатерина вздрогнула и обернулась. Перед ней стояла молодая женщина, смуглая, с горящими черными глазами, в которых плескалась не просьба, а какая-то древняя, вековая усталость. Ее платье, когда-то яркое, теперь выцвело и местами было залатано, но даже в лохмотьях она сохраняла удивительное достоинство.
— Как же вы надоели! — раздражение вырвалось у Екатерины раньше, чем она успела подумать. Гнев был защитной реакцией на собственное бессилие. — Откуда у меня, простой колхозницы, лишние копейки? Самой хоть стой здесь и проси на пропитание. Работать иди!
Цыганка не отступила. Она лишь чуть склонила голову набок, и в ее взгляде не было обиды, лишь спокойное понимание.
— Не злись, милая. Пошла бы я работать, да не шибко рады меня принимать, — тихо произнесла незнакомка, и голос ее звучал как шелест сухих листьев. — Люди видят и думают: раз цыганка, значит, ухо востро держать надо. Муж у меня был русский… — она запнулась, и тень пробежала по ее лицу. — Да вот похоронка пришла на него три месяца назад.
Екатерина почувствовала, как внутри что-то екнуло. Похоронка. Это слово теперь звучало чаще, чем имя собственного ребенка.
— А пенсию что же не оформишь? Раз у тебя ребенок на попечении. Все, иди от меня! Мне своих детей кормить надо. — Екатерина солгала. Детей у нее не было, и эта ложь обожгла язык.
— Врешь ты все, — улыбнувшись, произнесла цыганка, качая головой. Улыбка ее была грустной, но теплой. — Нет у тебя детей, нет. По глазам вижу. Пустота в них, хоть и прячешь ты ее за гневом. Как, впрочем, и у меня… — ее смуглая кожа покраснела, будто от стыда за свой обман. — Просто когда на ребенка просишь, то охотнее дают. Люди жалость любят больше, чем правду.
— Раз нет детей, то чего проще — работай и будет у тебя пропитание, — упрямо повторила Екатерина, хотя тон ее уже смягчился.
Она сделала шаг в сторону, направляясь к краю платформы, где должна была появиться телега Макара. Но цыганка шла за ней, словно тень, не унималась.
— Отстань, или я закричу! — пригрозила Екатерина, останавливаясь.
— Не надо мне ничего от тебя. Просто руку дай. Не бойся. И не трону я твою сумку, кроме бумаг все равно в ней ничего нет… — в голосе незнакомки звучала такая искренняя мольба, что Екатерина невольно остановилась.
Неохотно, словно касаясь огня, Екатерина протянула руку. Цыганка взяла ее ладонь своими шершавыми, горячими пальцами. Она смотрела на линии не как гадалка, ищущая выгоду, а как врач, изучающий симптомы болезни. Вдруг брови ее нахмурились, и она резко отпустила руку.
— Что ты там увидела? — спросила Екатерина, чувствуя необъяснимое волнение.
— Странно все это… Странно… Линии переплетаются, будто две реки в одну сливаются. А ну пошли к камню! — цыганка показала на большой валун, бог знает как оказавшийся за станцией, среди бурьяна.
Екатерина подчинилась ее командному тону, сама себе удивляясь. Время надо было как-то скрасить, Макара все не было, а холод пробирал до костей.
Сев на камень, цыганка достала из-за пазухи колоду карт. Они были старыми, залоснившимися от времени, края их обтрепались.
— Это карты моей бабки, жизнь и судьбу предсказывать могут. Возьми их в руку… Вытяни три карты… — голос ее стал гипнотическим, низким.
Екатерина сделала как велела цыганка. Карты легли на холодный камень.
— Муж у тебя будет, деток вижу трое, но что-то не то. Вроде как не все с тобой связаны по крови, но по духу — твои. И мужа будут звать на букву «А».
— Понятно все с тобой, — усмехнулась Екатерина, чувствуя горечь. — Муж у меня есть, Николаем зовут, и он сейчас на фронте. Так что врут твои карты.
— Говорю, что вижу. Слезы вижу, боль, страх, но потом вдруг солнце и радость. Карта смерти рядом с картой жизни лежит. Не бойся тени, бойся пустоты.
— И никто тебя еще за волосы за твои гадания не оттаскал? — попыталась пошутить Екатерина, чтобы скрыть дрожь в голосе.
— У всех сбывались, — гордо ответила цыганка, убирая карты. — Меня зовут Зарина. Но все Ларисой кличут, на русский лад. Ежели захочешь найти меня, то я вон в том подвале обретаюсь, — она показала рукой на двухэтажный старый дом с заколоченными окнами.
— А чего у родни не живешь? Где твой табор? — спросила Екатерина, и в голосе ее уже не было прежнего раздражения.
— Сбежала я от них пять лет назад, когда Васеньку своего встретила. Знала, что счастье недолгим будет, но все равно поперек воли родителей пошла. А они меня не поняли… Любовь не спрашивает паспорта и национальности.
— Попросись обратно…
— На Урал они уехали, я даже знать не знаю, где мои родные сейчас, — как-то грустно ответила Зарина. — А мать моего мужа сразу после похоронки за дверь меня выставила. Сказала, что я его сглазила, что не уберегла.
И Екатерине вдруг стало ее жалко. Острая, физическая жалость сжала сердце. Что такое быть без родителей, она знает — отец ее в финской кампании пал, а мать от тифа померла год назад. Она вдруг почувствовала в этой Ларисе родственную душу, видимо, сказывалось одиночество, на которое она была обречена уже два года. Подруги не в счет, у каждой свои хлопоты и проблемы, каждая работает с утра до ночи, а у кого-то и детки есть, а у нее — только пустой дом и ожидание.
— Лариса… А может, со мной поедешь? Осень, скоро холодно будет, — язык говорил поверх разума. — Поживешь у меня, работу тебе найдем. Готовить умеешь?
— Так кто же примет меня на работу? — в глазах цыганки вспыхнул осторожный огонек надежды.
— Я у председателя работаю, помощником, договорюсь. Поехали. Переживешь зиму, а там потом сама посмотришь, как тебе быть…
Тут Екатерина услышала скрип телеги и узнала голос Макара. Она потянула Ларису за собой. Она рисковала, привезя цыганку в село, где каждый чужак был под подозрением, но почему-то ее сердце наполнилось к ней жалостью. И Лариса вдруг согласилась, видимо, на самом деле она говорила правду, и здесь ее ничего не держало, кроме призраков прошлого.
— А что за девка чумазая с тобой? — нахмурился Макар, осаживая лошадь. Он был мужчиной лет двадцати шести, крепким, но хромал на правую ногу.
— Макар, как не стыдно тебе? Это Лариса, у нее нет ни дома, ни родных и мужа потеряла.
— Врет, поди. Где мужа потеряла? В таборе среди таких же чумазых, как и ты? — Макар был грубоват, но в глазах его читалась усталость фронтовика.
— Под Москвой, 4-ая танковая, — тихо произнесла Лариса, и голос ее не дрогнул.
— Фамилия! — резко спросил Макар.
— Кузьмина.
— Мужа фамилия, — вдруг потребовал Макар, пристально глядя на нее.
— Кузьмин, у нас же одинаковая фамилия.
— Толик Кузьмин твой супруг, что ли? Вот те раз! — воскликнул Макар, и лицо его изменилось. Грубость исчезла, уступив место уважению.
— А вы его знали? — Лариса вдруг проявила интерес, выпрямившись.
— Знал, знал… Хороший парень был. Я же тоже в четвертой служил, да вот комиссовали меня, хромаю сильно, да боли головные мучают. Осколок так и не нашли.
— На голове есть точки, их надо массировать… — тихо произнесла Лариса, глядя на его шрам.
— Умная шибко. Ладно, поехали. Не замерзнуть бы до ночи.
Екатерина заметила по дороге, как Лариса с интересом поглядывала на Макара. А почему бы и нет? Макару двадцать шесть лет, не женат. Дом свой имеется. Правда бобылем живет — родных тоже нет, рано осиротел, сестра живет в Казани, а он в подручных у председателя… Да вот только интересна ли ему будет Лариса, коли он ее сходу чумазой обозвал? Но война всех уравняла, и шрамы на душе у многих были глубже, чем на теле.
Они въехали в село Бережки. Деревня притихла, будто затаив дыхание. Большинство мужчин было на фронте, и на улицах встречались лишь старики, женщины да дети. Екатерина попросила Макара и Ларису подождать, пока она занесет председателю бумаги.
— Что в городе? — спросил ее Филипп Матвеевич, не поднимая глаз от документов. Он был человеком тяжелым, но справедливым, война сделала его еще более замкнутым.
— Все хорошо. Товарищ председатель, тут такое дело… У нас же сейчас нет поварихи…
— Ты сама все знаешь — как Танька в город умотала, так и нет ее. Каждый день голову ломаю, кого на кухню поставить. Люди есть хотят, а кормить некому.
— Есть тут девушка одна, — Екатерина рассказала о Ларисе, опустив лишь детали ее происхождения. — Работа ей нужна, поживет пока у меня. Человек она хороший, муж погиб за Родину.
— Ты совсем того? — покрутил Филипп Матвеевич у виска. — Цыганку ко мне на работу? Ты знаешь, что говорят люди?
— А это что, клеймо? Какая разница, кто она? В конце концов, она вдова нашего бойца, ее муж голову положил под Москвой, а властям нашим до нее дела нет. Мы что, хуже врага?
— Ну ты коней-то попридержи, и языком не мели. Время военное, бдительность терять нельзя.
— Я прошу вас, Филипп Матвеевич, — сменила она тактику, понизив голос. — Пущай зиму переживет, а коли не сладится у нас с ней, так отправим ее на все четыре стороны. Я за нее ручаюсь.
— Под твою ответственность. С завтрашнего дня пусть приступает! — Филипп Матвеевич дал добро и отмахнулся от нее, возвращаясь к бумагам.
Екатерина выскочила довольная из сельсовета и махнула рукой Ларисе. Та сразу же спрыгнула с повозки и крикнула Макару, который уже собирался уезжать:
— Голова заболит — приходи! Не терпи боль!
Макар лишь кивнул, хмуро натягивая вожжи, но Екатерина заметила, как он медленно провел рукой по шраму на виске.
Ларису устроили на кухню. Бабы поначалу настороженно относились к ней, шептались за спиной, косились. Но стоило им испробовать стряпню, как напряжение спало. Лариса обладала даром: из ничего лакомство состряпает!
— Вроде лепешка из отрубей, да щи из крапивы, а вкуснота какая! — причмокивая, говорила Галина, сидя в поле под навесом во время короткого перерыва. — Руки у нее золотые, будто она не готовит, а колдует.
— Катя, а как вы в доме уживаетесь? — спросила ее Зина, когда Екатерина пришла к ним во время обеда.
— Хорошо уживаемся. Лариса чистоплотная, веселая, да к тому же травы знает хорошие, от всего излечивают. У нас теперь как в аптеке, всякие баночки стоят.
— То-то она по лугам да лесам ходит… — Галина подмигнула. — А гадать она умеет?
— Говорит, что умеет, правда, чушь все это… Нагадала, что будет у меня муж на букву «А». А Николая я куда дену? — развеселилась Екатерина, хотя внутри снова кольнуло.
Но вскоре ей стало не до веселья. Через неделю почтальон принес конверт с треугольным штампом. Руки Екатерины задрожали, когда она увидела адрес. Внутри была сухая казенная фраза: «Пропал без вести». Для семьи это означало одно — погиб.
Именно Лариса утешала ее, вытирала слезы и поила успокоительными отварами. Если бы не эта цыганочка, Екатерина сошла бы с ума от тишины в доме.
Екатерина сидела за столом и сжимала металлическую кружку с травяным отваром. Пар поднимался вверх, растворяясь в полумраке кухни. Лариса разжигала печь, сидя на корточках, ловко подкладывая щепки.
— Лариса… Скажи, а ты это все видела тогда? — голос Екатерины был хриплым.
— Видела, да говорить тебе не хотела. Катя, но ведь ты его не любила, верно? Позвал, и ты пошла за него… Была там любовь или просто страх остаться одной?
— Верно. У нас в селе с мужиками не очень, а Николай красиво ухаживал, нравился мне… Оно ведь как в деревне — пусть хоть какой муж, любимый или нелюбимый, но мужик в семье, отец детям. А у меня теперь и такого не будет. Да и жалко Николая, хорошим он был, — вновь залилась слезами Екатерина.
— Хорошим, но это его судьба… От судьбы не уйдешь, как от дождя не спрячешься. Он там свой долг исполнил, а ты здесь свой исполнишь.
— Лариса, а вот скажи — ты свою судьбу видела?
— Видела…
— И все равно за Толика пошла?
— Пошла. Любила я его очень. И знаю, что буду еще счастлива, оттого слезы не лью… Ведь счастье дается через испытания, а я их прошла. Огонь меня не сжег, значит, закалил.
— Смешная ты, Лариска, — сквозь слезы улыбнулась Екатерина. — Мне бы твой сильный дух…
— Ты сильная, Катя, просто еще не знаешь насколько. Горе — оно как молот: кого-то в пыль разобьет, а кого-то в сталь скует.
Тут в дверь постучали. Вошел, прихрамывая, Макар. Все три месяца, что Лариса здесь жила, он называл ее с небрежностью «чумазой», но она не обижалась. И Екатерину подначивал, все время советуя проверить личные вещи, как бы чего не уперла. И вдруг сам появился на пороге…
— Макар? Ты чего здесь? — утирая слезы, спросила Екатерина.
— Да башка болит невозможно, что уж не делал только. Таблетки не действуют, настойки тоже. — Он повернулся к Ларисе и спросил, глядя в пол: — Правду говорят, что ты отвары хорошие делаешь?
— Ну, — нахмурилась Лариса, вытирая руки о передник.
— Сделай мне. А то болит так, что хоть в петлю лезь… Нет покоя ни днем, ни ночью.
Лариса поставила воду кипятиться и подошла к Макару.
— Ворот расстегни, да расслабь плечи. Да не бойся ты меня! — сердито произнесла она. — Сиди спокойно, не дергайся.
Она массировала ему голову, что-то шептала на непонятном языке, затем, когда вода закипела, заварила травы и продолжила занятие. По лицу Макара было видно, как напряжение покидает его мышцы. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.
Через несколько минут Лариса протянула ему процеженный отвар и, глядя прямо в глаза, коротко произнесла:
— Пей. Залпом.
Он глотнул, и тепло расплылось внутри него, начиная с желудка и поднимаясь к голове. Боль, которая мучила его годами, отступила, словно испуганный зверь.
— Ты кудесница… И правда, боль отступила. Как ты это делаешь? И что ты шептала?
— Заговор цыганский, бабка научила. А будешь и впредь меня чумазой обзывать, сделаю так, что язык отсохнет.
Он усмехнулся, но с интересом посмотрел на бойкую девушку, которая сидела перед ним. Было в ней что-то загадочное, то, что влекло его к нему. Правда, он не мог в этом даже себе признаться, оттого и противился мыслям. Он и цыганка! Да ведь засмеют же! В селе и так шепчутся.
Но с той поры он и впрямь стал регулярно приходить в дом Екатерины, чтобы Лариса избавила его от головной боли. Каждый приход становился чуть длиннее, разговоры — чуть душевнее.
— Может, ты ко мне переедешь? — пошутил он как-то, когда боль окончательно ушла. — Твои целительные руки всегда рядом будут…
— Будешь много разговаривать, и правда перееду, — улыбнулась она, и тут их глаза встретились. Они посмотрели друг на друга так, как не смотрели никогда. По телу Макара пробежал озноб… Он наконец-то себе признался в том, что влюблен в эту черноволосую красавицу. Растерявшись, он вышел из дома, почти выбежал.
— По весне ты за мной придешь, — пробормотала ему вслед Лариса, а Екатерина рассмеялась от сцены, которая произошла у нее на глазах. Впервые за долгие месяцы ее смех был искренним.
— Ты влюбилась, Лариска?
— Он судьба моя, а я судьба его. Правда, он пока этого не понимает. Упрямый, как бык. Катя, а что за шум сегодня в деревне?
— Так Виктор вернулся.
— Что за Виктор? Кто он такой? — заинтересованно посмотрела на нее Лариса.
— А, Виктор и есть Виктор… Мы с ним в одном классе учились, но всегда враждовали друг с другом. По какой-то причине он меня терпеть не мог. Потом он женился на Ленке, у них в сороковом дочка Лидочка родилась, но спустя время Ленка сбежала от него в город — вольной жизни ей захотелось, наряды менять. Сбежать-то сбежала, но дочку забыла… А в сентябре 41-го его призвали. Дочка с родителями осталась. Говорят, легкое ранение было, вот его и комиссовали…
— Жалко мужика…
— А чего его жалеть? Ну бросила жена, подумаешь, так ведь родители под боком, дочь под присмотром. Да и по Ленке он не шибко страдал, юбки каждой встречной задирал… Сейчас найдет себе новую жену, баб свободных пруд пруди…
— Ну да, ну да… — Многозначительно протянула Лариса. — Все равно жалко, помощь твоя понадобиться, ты же не откажешь…
— На кой ляд ему помощь моя? — рассмеялась Екатерина. — Без меня помощников хватает. Да и не дружны мы с ним…
— Кто знает, как жизнь повернется… Карты не врут, Катя.
Лариса зрила в корень, в очередной раз Екатерина поразилась тому, что ее карты не врали, и тут уже было не до смеха..
Спустя месяц после его возвращения матери и отцу Виктора пришла весть от их младшей дочери — она серьезно заболела, муж на фронте, а детки маленькие, и она не может с ними управиться. Борис Николаевич и Валентина Григорьевна сорвались в Казань.
— Сынок, мы там нужнее… А ты можешь Лидочку с собой на работу брать, тем более ей нравится на тракторе кататься.
Виктор был растерян, он оставался с дочерью наедине. С ребенком, которого толком не знал. Он уезжал, когда Лидочке был год, а вернулся, когда исполнилось четыре. Она и не вспомнила его, пришлось заново знакомиться. А уж как обращаться с девочкой, он и вовсе не смыслил… Но взял себя в руки, он же отец… Переехав в свой дом, он зажил вдвоем с малышкой.
Первое время он просил соседку приглядеть, но вскоре и ей это надоело, и она намекнула ему, чтобы хозяйку в дом привел, что у нее своих забот хватает.
Однажды его вызвали в город, а Лидочка приболела. Придя с ней в сельсовет, Виктор развел руками.
— И что мне делать? Тащить ее в город больную? Дороги размыло.
— А давай я с ней посижу, — предложила Екатерина, но Виктор нахмурился и обратился к Филиппу Матвеевичу: — Товарищ председатель, может ты за ней присмотришь или жена твоя? Вечером уже дома буду.
— Оставляй. Своих пятерых вырастил, что, с твоей не управлюсь, что ли? — махнул он рукой.
Виктор вышел, не обращая внимания на Екатерину, а она недоуменно смотрела на девочку. Лидочка сидела тихо, прижимая к груди тряпичную куклу.
— Не пойму я твоего папку и понять не смогу… — тихо сказала Екатерина.
И тем не менее Екатерина до самого вечера просидела с девочкой, и ей даже понравилось. Лидочка была ласковой и тихой малышкой. На миг сердце Екатерины защемило — если бы она успела родить, то сейчас у нее была бы такая же девочка. Или сын, без разницы… Но был бы смысл в жизни.
Вечером Виктор приехал и забрал дочь, поблагодарив Савелия. Тот что-то буркнул ему в ответ, и отец с девочкой ушли.
На следующий день, заполнив бумаги, Екатерина пришла на поле, чтобы Галина расписалась в ведомости, и вдруг увидела Виктора на тракторе, а в кабине сидела девочка. Дождавшись, когда он приблизится, Екатерина замахала руками.
— Чего тебе? — Виктор выглянул из кабины, лицо его было покрыто копотью.
— Пусть Лидка со мной побудет… А ты пока работай. Ей тут безопаснее, чем в пыли.
Мужчина призадумался, а потом, спрыгнув с трактора, взял девочку на руки и поставил ее на землю. Затем как-то смущенно произнес:
— Лидка сказала, что ты ей понравилась… И если ты с ней побудешь, я не против. Ее и так уже начинает укачивать, вон, позеленела вся.
С тех пор Лидка была либо с Екатериной, либо с Ларисой, когда Виктор работал. Молодые женщины с удовольствием проводили время с ребенком, пробуя себя в роли мам. Екатерина шила ей платьица из старых запасов, а Лариса плела венки из полевых цветов.
Но однажды Виктор не вышел на работу и не привел к ним Лиду.
— Сходи, глянь, что произошло, — попросила ее Лариса, увидев тревогу в глазах подруги.
Но Екатерина уже и сама собралась к ним. Зайдя в дом Виктора, она увидела, что он сидит у кровати девочки и выжимает тряпки, прикладывая ей на лоб. В комнате пахло сыростью и болезнью.
— Заболела?
— Жар, — испуганно ответил Виктор. Глаза его были красными от бессонницы. — Не могу сбить. Фельдшер напился как свинья, не разбудить.
— Сейчас я за Ларисой сбегаю, — Екатерина развернулась и пошла за подругой. Лариса последовала за ней, захватив свой узелок с травами.
Всю ночь женщины просидели у кровати девочки, дав отцу поспать и отдохнуть. Лариса варила отвары, Екатерина меняла компрессы. К утру жар спал.
— С ней все хорошо будет, а я пойду, — уставшая Лариса поднялась и направилась к выходу. — Катя, ты им сейчас нужна… Они как сломанные ветки, срастить надо.
Но Екатерина не чувствовала никакой усталости. Едва рассвело, она огляделась — по углам пыль, не прибрано, грязная посуда..
Руки сами сделали всю работу, пока Лидка и Виктор крепко спали. Вскоре Лариса пришла с молоком, и Екатерина сварила кашу ребенку и Виктору. Растолкав их, она покормила мужчину и ребенка завтраком и сама с ними поела.
— Не нужно было убираться… — хмуро заметил Виктор, глядя на чистый стол.
— Мог бы и спасибо сказать. Живете как в свинарнике. О ребенке бы подумал — дышит пылью! А вещи ты ее когда в последний раз стирал? — голос Екатерины звучал строго, как у матери.
Виктор буркнул «спасибо» и отвернулся к окну. Екатерина только вздохнула..
— Хочешь ты того или нет, но я возьму над вами шефство до той поры, пока не приедут твои родители. О себе не хочешь подумать — так о ребенке думай!
— Я заплачу…
— С чего? — насмешливо вскинула брови Екатерина.— Хотя… Мужская помощь нам по дому не помешает. Три года без мужа, сам понимаешь, все разваливаться начало. Забор покосился, крыша течет.
— Хорошо, — кратко ответил Виктор.
В течение двух месяцев Екатерина помогала Виктору с дочерью, а он отремонтировал сарай и устранил течь в крыше, натаскивал им воды впрок и косил сено для единственного теленка и козы. Между ними росло нечто большее, чем просто соседская помощь. Они говорили мало, но понимали друг друга с полуслова. Виктор смотрел на Екатерину так, будто видел ее впервые, будто она была не той девчонкой, с которой он дрался в школе, а женщиной, которой можно доверить жизнь.
Но вскоре ее услуги стали не нужны — вернулись его родители, и жизнь потекла своим чередом, все вернулось на круги своя, за исключением того, что теперь Макар как приклеенный ходил за Ларисой. Но теперь она нос от него воротила. Помогать помогала, но не более того… А Виктор, сбагрив матери свою дочь, ударился в разгул. Как говорил он — хозяйку в дом ищет. Да вот только Лариса посмеивалась, но Екатерина… Она вдруг почувствовала невиданный укол ревности. Что это с ней? Кого она ревнует? Человека, который в грош ее не ставил с раннего детства?
Но сердцу не прикажешь. Тайком она смотрела на него и пыталась обратить его внимание на себя, но он будто не замечал ее, скорее делал вид, будто не видит ее. Екатерина тосковала, глядя на Виктора, который обжимался с деревенскими девушками на праздниках, а на нее даже не смотрел.
Так было до весны 1945 года. Когда вся страна узнала радостную новость о Победе, было решено отметить сие событие. Вся деревня собралась у сельсовета. Столы ломились от нехитрой еды, играла гармонь. По нелепой случайности место возле Екатерины занял Виктор, а по другую сторону от нее сидела Лариса, которая о чем-то шушукалась с Макаром. Екатерина радовалась, глядя на подругу, наконец-то по весне вместе со снегом растаяло и ее сердце.
Макар вдруг встал, стукнул стаканом по столу, требуя тишины.
— Товарищи! Сегодня есть еще один радостный повод.
— И какой же? — спросил его гармонист Петр.
— Я хочу, чтобы все слышали это…
— Говори, не тяни, — послышались голоса.
— Мы с Ларисой решили пожениться!
Пока со всех сторон неслись поздравления и люди одобрительно кивали в сторону полюбившейся им цыганочки, Екатерина во все глаза смотрела на свою близкую подругу.
— Лариса!
— А чего? — изумилась она, а в ее черных глазах плескался смех и радость. — Сама еще в себя не приду. Сидит, охальник, шутит — выходи, мол, замуж за меня. Ну я в шутку и говорю — а чего не пойти? Так он встал и раскричал на всю округу об этом.
— И чего?
— А того. Пойду, куда деваться, — проворчала Лариса, но Екатерина видела, что ее подруга довольна и не особо-то сопротивляется. В глазах ее светилось то самое солнце, которое предсказывали карты.
— Тогда за ваше счастье, — она подняла стакан, и Лариса последовала ее примеру.
Весь вечер оставшийся Екатерина чувствовала себя лишней на этом празднике: тут поздравляют тех, кто вернулся, и ждут тех, кто должен прийти. А вот она никого не ждет. Ее подруга Лариса счастлива и милуется с Макаром, и до нее дела нет. Тихонько встав, она пошла в сторону дома. Зайдя, Екатерина увидела у печи корыто с водой, которая была чуть теплая. Но любившая прохладу, молодая женщина ополоснулась и завернулась в полотенце. И вдруг дверь распахнулась — на пороге появился подвыпивший Виктор.
— Пошел вон! — прикрывшись занавеской, которая висела в проходе между кухней и комнатой, закричала Екатерина.
— Катя… Я не трону тебя. Дай сказать… — голос его был непривычно тихим.
— Что ты хочешь мне сказать? Давай завтра поговорим.
— Завтра я буду трезвым и не осмелюсь. Катя, я видел, как ты смотришь на меня. Поверь, я чувствую то же самое… — Екатерина не стала его перебивать, она вдруг поняла, что он хочет сказать что-то важное. И он продолжил: — Я ведь с детства тебя люблю. Но в школе боялся признаться в этом самому себе, злился на тебя за эту слабость. Будто ты была в этом виновата… А когда ты окончила школу и вышла замуж за Николая, возненавидел тебя за это. Да, сам виноват, мне следовало признаться в своих чувствах тебе, но я себе-то не мог об этом сказать… Робел как мальчишка… Да я и был мальчишкой… Женился назло тебе на Ленке, только потом понял, что сам себе жизнь сломал, что тебе и дела до этого нет, ты живешь с мужем и о чувствах моих не знаешь.
Вернувшись, я узнал, что ты овдовела, но снова струсил, что, придя к тебе, получу отпор. Кому нужен одинокий мужик с ребенком? Вот и злился. Но не на тебя, а на себя… А за те несколько месяцев, что ты была рядом, я привык к тебе и понял, что не могу без тебя… Пытался выкинуть твой образ из головы, но не мог. Вел себя как кобель, сорвавшийся с цепи! Пил, гулял, лишь бы не думать.
А тут заметил, что ты тоже с интересом на меня смотришь. Сегодня я увидел твои глаза — в них читался страх стать одинокой после того, как твоя подруга выйдет замуж. Ты сидела, нахохлившись, как котенок, которого бросили на улице за ненадобностью…
— Ты ошибаешься… — сглотнув ком в горле, произнесала Екатерина. — Я счастлива за Ларису.
— Это так, — согласился он. — Но ты боишься остаться одна. Катенька… Позволь мне быть рядом. Не как сосед, не как друг. Как муж.
Он сделал шаг вперед. Екатерина смотрела в его глаза, и не нужно было слов, чтобы понять друг друга. В них была боль, надежда и любовь. Он подошел к ней и поцеловал. Полотенце слетело с нее, но она даже не делала попыток его поднять… Даже если он поступит с ней так же, как с другими, кого обхаживал на сеновале, пусть. Хоть одну ночь, но он будет с ней.
Но ее опасения не сбылись. Уже наутро Виктор позвал ее замуж, и она радостно согласилась. Это не было порывом, это было возвращение домой.
Свадьбу Макара и Ларисы, Виктора и Екатерины играли в один день. Деревня гудела, как улей. Казалось, вся война осталась позади, и наступила новая жизнь.
— Говорила я, что имя твоего мужа будет на букву «А».
— А ведь и правда. Александр… — прошептала Екатерина, глядя на Виктора. Его полное имя было Александр, но все звали его Виктор по отчеству матери. — Значит, ты и вправду все видела… Но буду ли я с ним счастлива?
Поправив фату, Лариса ей подмигнула, а Екатерина поняла — она будет счастлива. И дети у нее будут. Трое… Значит, она еще двоих родит и вместе с Лидочкой будет их воспитывать.
Так и вышло — в течение пяти лет она родила двоих сыновей. Дом их наполнился смехом и бегом маленьких ног.
Мать Лиды так ни разу и не явилась, она будто забыла о том, что у нее есть дочь. Виктор слышал, что она вышла замуж и уехала в Москву. Лида называла Екатерину своей матерью и получила от нее хорошее воспитание. Она выросла доброй и умной девушкой, став гордостью семьи.
Лариса родила Макару четверых детей — трех мальчиков и девочку. Он буквально на руках носил свою черноглазую цыганочку. Он смеялся и говорил, что взял себе в жены огонь, с такой не забалуешь. И никакая другая ему не нужна была. Их дом всегда был открыт для друзей.
Лариса и Екатерина дружили до самой смерти, похоронив своих мужей в достаточно раннем возрасте. Виктор ушел из жизни, когда ему исполнилось 52 года, сердце не выдержало военных нагрузок, а Макар помер раньше — в 48 лет, сказались отголоски войны и старый осколок.
Овдовев, подруги стали жить в одном доме, как в молодости, поддерживая друг друга, а их дети строили свои семьи и рожали детей. Они сидели вечерами на крыльце, смотрели на закат и вспоминали тот холодный день на станции, когда две одинокие судьбы пересеклись, чтобы больше никогда не расставаться.
Лариса пережила Екатерину всего на год, уйдя из жизни в 76 лет. Перед смертью она снова достала свои старые карты и улыбнулась.
— Все сбылось, Катя. Все до последней буквы.
И когда ее не стало, Екатерине показалось, что она просто ушла гадать к своей бабке, но скоро вернется. Но она не вернулась. Однако память о ней, о ее теплых руках, о ее предсказаниях жила в детях и внуках, которые знали: судьбу можно изменить, если рядом есть верный друг и любящее сердце.
В селе Бережки до сих пор стоит тот дом, где жили две подруги. Говорят, если подойти к окну в тихий вечер, можно услышать смех и звон стаканов, и увидеть две тени, сидящие рядом под одним небом.
