Её хотели выдать замуж «по залету», чтобы смыть позор, но они просчитались: та, кого считали тихоней, сбежала в ночь не от стыда, а к своей настоящей жизни, прихватив с собой лишь котенка
Тихое утро на Ильменском озере
– Эй, ты куда, Соколов? А обед?
– Да оставь ты его, – махнул рукой на старосту Димка, – Он к Ларисе своей поспешил. Только в обед у них и выходит. Вечером – отец…
На строительной площадке в полдень работа замирала. Затихали двигатели техники, умолкал гул подъемного крана, прекращался металлический скрежет и глухие удары молотков. Расстелив на траве старые газеты, рабочие куртки, студенты строительного отряда располагались на перекус. Кто-то доставал принесенные из дома бутерброды, кто-то открывал банки с тушенкой, кто-то просто сидел, откинувшись на спину, и смотрел в высокое июльское небо.
Здесь, в этом небольшом поселке Заречье, они возводили новую животноводческую ферму. Точнее, помогали профессиональным строителям, которые тоже были здесь временно. Все жили в специально оборудованном вагончике-общежитии – и бывалые строители, и молодежь из стройотряда. Поселок располагался на берегу Ильменского озера, окруженного густыми сосновыми борами, откуда по утрам тянуло смолистым ветром и доносился многоголосый птичий пересвист.
С бригадиром Борисом Ивановичем Ступиным приехала его дочь. Две темные косы, сдержанная улыбка, взгляд из-под густых изогнутых бровей – таким запомнили ее студенты в первый же день. На лето отец взял ее с собой для ведения документации – такая ставка в бригаде была предусмотрена, да и у дочери как раз начались каникулы в техникуме. Пусть уж на глазах будет, чем в городе с бабушкой, у которой зрение совсем слабое стало. В прошлом году он тоже брал ее в такую поездку, и на заработанные деньги они смогли купить и добротные сапоги, и теплое зимнее пальто.
Почему бы и не поработать? Тем более что труд этот был не из самых тяжелых.
Так сложилась жизнь у бригадира Ступина – супруга умерла рано, когда дочери едва исполнилось пять лет, а он так и не женился больше. Жил с матерью и дочкой в небольшой двухкомнатной квартире на окраине города. И здесь, в поселковом вагончике, для них с дочерью была выделена отдельная комнатка – с двумя железными кроватями, столом и старым платяным шкафом, в котором скрипели петли.
Работала Лариса в железном вагончике-конторе, расположенном на въезде в строительную зону. В ее обязанности входил контроль рабочего времени, ведение кадровой документации, учет отработанных часов. Получалось у нее все быстро и споро. Уже и опыт прошлогодний помогал, и природная аккуратность, и усидчивость, которой могли позавидовать многие.
Девушка была скромна и стеснительна. Приставучих студентов стеснялась, разговаривала тихо и только по делу. Если кто-то из парней начинал шутить или пытался завязать разговор неформальный, она краснела, опускала глаза и находила повод отойти. Со студентками-девушками ладила, но близко ни с кем не сошлась. Вечерами сидела в комнате с отцом, читала книги, которые привезла с собой в небольшом чемодане, или гуляла одна на опушке соснового бора недалеко от вагончиков. В местный клуб на танцы не ходила, хотя девчонки несколько раз звали.
Бойкая Вероника, неформальный лидер среди девчат, даже подходила к Борису Ивановичу – мол, отпустите дочь, чего ей дома сидеть? Он был не против, но Лариса сама не стремилась в шумные компании. А отец, если честно, был только рад – мало ли что, девчонка еще совсем, вон какие местные парни на мотоциклах носятся, песок из-под колес летит.
А Лариса исподтишка наблюдала за студенческими страстями. Как фильм смотрела со стороны. Вот Наталья рыдает от того, что ее бросил Димка – на танцах закрутил с местной продавщицей из сельпо. Вот местные парни на стареньких мотоциклах укатили девчат на ночное купание к дальней косе – и слышно потом, как они возвращаются под утро, смеются, поют песни. Вот Ирина и Егор ходят, держась за руки, – поговаривают, что скоро у них свадьба, и Ирина уже приглашает девчонок на примерку платья, которое привезли из города.
Там, в студенческой гуще, жизнь кипела и бурлила, как молодая брага.
Она слушала студенческие песни под гитару у вечернего костра, иногда присоединялась к общим посиделкам, но все равно оставалась в стороне, будто наблюдатель в театре, которому не хочется выходить на сцену.
И вот однажды в разгар рабочего дня с крошечным пушистым комочком на руках к ней в вагончик ворвался студент Илья Соколов. Он был запыхавшийся, взволнованный, и на его клетчатой рубашке темнели мокрые пятна.
– Лара, смотри, кого нашли, – выпалил он, протягивая к ней ладони, в которых лежал крохотный котенок – совсем малыш, глазки еще не до конца открылись, шерстка топорщилась смешными иголочками. – Под строительными лесами нашли, совсем одного. Матери нигде нет, пищит, а мне работать надо. Оставь у себя пока, а? Я после заберу.
Лариса оставила. Она помчалась в местный магазин за молоком, купила маленькую бутылочку и соску, и следующие полдня провела, выхаживая кроху. А потом и вовсе оставила котенка у себя – Илья приходил, забирал на ночь, но утром снова приносил в вагончик. Пушистый серый комочек с белыми лапками стал ей так дорог. Она назвала его Дымкой.
Илья стал забегать в вагончик каждый день по нескольку раз. Он играл с котенком, щекотал его за ушком, кормил из бутылочки, и в эти минуты его обычно насмешливое лицо становилось удивительно мягким. Он рассказывал о себе – что учится на третьем курсе строительного института, что гитару освоил в прошлом году, что любит ходить в походы и мечтает после института поехать на Байкал. Иногда они вместе ходили к озеру, сидели на его высоком обрывистом берегу, и в густой высокой траве терялся маленький котенок-шалун, который уже начинал уверенно стоять на лапках.
Где-то совсем рядом, казалось, трепетало счастье, сердце радостно билось где-то у горла. Лариса уже чувствовала, что влюбилась в этого веселого, красивого студента, у которого на щеке смешная ямочка появлялась, когда он улыбался.
Но встречались они лишь в короткие рабочие перерывы, да еще сразу после трудового дня – пока отец не спеша разруливал оставшиеся дела и разговаривал с прорабом. Вечерами они не встречались вовсе. Илья бегал со своими друзьями на танцы, пел под гитару у костра, смеялся с девчонками, и его звонкий голос часто доносился сквозь тонкие стенки вагончика.
А Лариса в своем железном вагончике вдруг начала красить губы и закручивать на палец непослушную челку, которая постоянно падала на глаза. Она прислушивалась к шуму стройки, пытаясь в еле доносившемся гуле голосов различить любимый голос Ильи, и каждый раз сердце замирало, когда ей казалось, что она его слышит.
Однажды, в один из их полуденных прогулок, когда солнце стояло в зените и озеро слепило глаза своей зеркальной гладью, Илья подошел слишком близко к обрыву. Край глинистого берега, подмытый недавними дождями, был коварным и ненадежным. Нога его соскользнула, он поехал вниз, цепляясь за кусты, и покатился к воде, под густые ивы, чьи ветви свешивались до самой поверхности.
Встрепенулись спящие безголовыми кучками серые утки, с громким кряканьем вспорхнули, засуетились, перебирая красными лапками.
– Илья! Илья! – крикнула испуганная Лариса, прижимая к груди котенка.
Но внизу было тихо.
Она кинулась к пологому спуску, который видела чуть левее, и начала спускаться, пытаясь сквозь ивняк рассмотреть, где он. Под ее легкими туфлями поехал песок, она поскользнулась, съехала вниз, больно ударившись коленом, но тут же вскочила и побежала туда, обжигая ноги о режущие стебли камыша.
«Он ударился, он без сознания! Что же делать?» – пронеслось в голове.
Илья действительно лежал под ивами, но не без сознания – он затаился в высокой траве, прижав палец к губам, с едва заметной улыбкой наблюдая за ней. Ему было приятно видеть, как она переживает, как мечется, как зовет его, как дрожит ее голос.
Но вот она приблизилась совсем близко, и он увидел ее загорелые ноги, испачканные в глине, и край платья, зацепившийся за ветку.
Она рванулась к нему, упала на колени, положила котенка на траву, но дотронуться боялась – вдруг перелом, вдруг что-то серьезное? Она приговаривала, глотая слезы:
– Илюша, Илюшенька? Ты разбился? Где больно, скажи…
А когда увидела его улыбку, когда поняла, что он все это время притворялся, она расплакалась – от облегчения, от обиды, от того, что сердце все еще колотилось где-то в горле и не могло успокоиться. А он запрокинул ей голову, уложил на мягкую траву, придерживая, чтобы не укололась о камыш, и поцеловал в соленые от слез губы…
…В просвет меж ветвей ивы Лариса смотрела на белое облако, медленно плывущее по голубому небу. Она подняла к небу руку, поймала облако в ладонь, сжала, будто хотела удержать этот миг навсегда. Она была счастлива сейчас. Как никогда в жизни.
В маленькой комнате вагончика Лариса мыла пол. В субботу они не работали – по графику у студентов был выходной, и сегодня они устраивали соревнование по волейболу. Лариса спешила: надо было успеть к началу. Илья играл, обещал, что они после игры пойдут к озеру, и она предвкушала этот вечер, когда можно будет побыть с ним наедине, подальше от любопытных глаз.
Она вытирала рукавом намокший лоб, обмакивала тряпку в ведро и энергично терла некрашеные половицы, которые от воды темнели и начинали пахнуть сыростью.
Вдруг дверь резко и сильно распахнулась, ударившись ручкой о стену. На пороге появился отец. Его лицо было красным, взгляд тяжелым и бешеным. Он молча смотрел на дочь, и в этом молчании было что-то страшное.
– Чего ты, пап? – спросила она, выпрямляясь и откидывая мокрые волосы со лба.
И тут он с остервенением пнул ведро с водой. Ведро с грохотом покатилось по комнате, вода растеклась лужей, затекая под кровать, под стол, к самому порогу.
Отец с криком кинулся к ней:
– Ах ты дрянь! Ах ты тварь такая! – он схватил мокрую половую тряпку и стал хлестать ею по чему попало – по спине, по рукам, по ногам. – Это чем ты тут занимаешься? Это для чего ты сюда приехала? Дрянь! Отца позоришь! Весь отряд позоришь!
Весь вагончик с его тонкими фанерными стенами слышал этот крик. Уже через несколько минут у дверей собрались девчонки, испуганно перешептываясь и не решаясь войти.
Лариса прикрыла лицо руками и скрючилась на кровати, вжавшись в угол. Отец еще раз занес тряпку, но вдруг опустил руку, тяжело дыша. Он снял со стола перевернутый стул, сел рядом и долго молчал, глядя в одну точку на стене.
– Вставай, – сказал он наконец, голос его стал глухим и усталым. – Нечего теперь валяться. Теперь замуж за него надо. Иначе – позор на всю жизнь.
Он встал и прямо с тряпкой в руке направился к двери. От двери испуганно отшатнулись девчонки.
– Где этот мерзавец? – спросил он, глядя на них тяжелым взглядом.
Девушки переглянулись и молча махнули рукой в сторону спортивной площадки, где уже собирались на волейбол.
– Илья! Илюха! – Вероника прибежала на площадку первой, запыхавшись после быстрого бега. – Соколов, там бригадир Ларису бьет! Там, иди скорее! – она схватила его за рукав, дернула. – Он ее бьет, а она молчит. Илюха, прибьет ведь!
Илья стоял с волейбольным мячом в руках, и лицо его медленно бледнело. Он смотрел на стоящего рядом дядю Петра, местного сторожа, который пришел посмотреть на игру, и не мог двинуться с места.
И кто только растрепал? – лихорадочно думал он. Кто успел рассказать? Ведь они были так осторожны, встречались только днем, когда отец был занят…
Но тут он увидел, как из-за угла складского помещения показался сам Борис Иванович. Он шел быстро, крупно шагая, и даже издалека было видно, как напряжены его плечи.
– Вот черт, – выдохнул Илья. – Вы меня не видели!
Он швырнул мяч на землю, рванул в сторону леса и через мгновение скрылся за деревьями, ломая ветки в паническом беге.
Бригадир стремительно приблизился к площадке. Огляделся, не нашел Илью, увидел растерянные, виноватые лица притихших ребят, и громко, так что слышно было, наверное, до самого озера, крикнул:
– Где этот выродок? Где он?
Все отводили глаза, смотрели в землю, молчали. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то делал вид, что разминается, кто-то просто стоял, опустив голову.
Борис Иванович постоял в каком-то оцепенении. Потом, будто силы оставили его, тяжело опустился на скамью и уронил голову на руки. Плечи его вздрагивали.
К нему подсел дядя Петр. Просто сел рядом, достал из кармана смятую пачку «Беломора», протянул молча. Бригадир не взял.
Говорить начал он сам.
– Вот и скажи, Петрович. Стыд-то какой, – голос его дрожал. – Я ж как лучше хотел. С собой притащил, думал, на глазах будет, присмотрю. А она вон что…
– Так ведь влюбилась, поди, – мирно сказал дядя Петр, закуривая. – Молодые они. Само дело такое.
– Влюбилась! – Борис Иванович поднял голову, глаза его были красными. – Так ить по-человечески надо, коль влюбилась. Я разве против? Пусть встречаются, пусть любят. Я ж не зверь. А она, – он махнул рукой, не договорив, – позор один.
– Так может, поженятся еще, – дядя Петр выпустил клуб дыма в сторону озера. – Чего ты кипятишься-то, Борис Иванович?
– Поженятся, – голос бригадира стал жестким. – Еще как поженятся! Я этого Соколова все равно женю. Никуда не денется! Вот прямо сейчас в город поеду, узнаю, как ЗАГС там работает.
– Так суббота же, – усмехнулся дядя Петр. – Выходной.
– Да? – Борис Иванович растерянно моргнул. – Ну да, точно. Значит, в понедельник. В понедельник в ЗАГС и поедем. Никуда не денется теперь, голубчик…
Эта история разлетелась по поселку за несколько часов. Только о ней и говорили – и студенты, и местные, и строители. Илья вернулся с «бегов» ближе к вечеру, когда стемнело, и теперь сидел на своей койке, понуро слушая «сводки с фронта», которые приносили друзья. Он понимал – Ступин не шутит. Мужик он крутой, если сказал, то сделает.
Лариса сидела в своей комнате, не выходила оттуда вообще. Поговорить с ней не представлялось возможным – в комнате все время был отец.
Поздно вечером, когда в вагончике уже погасили свет и все улеглись, Илья слышал, как кто-то прошел по коридору, тяжело ступая. Потом раздался стук в их дверь.
Открыл Санек, который спал у входа. Широкой ладонью его отодвинул стоящий за дверями хмурый бригадир. Борис Иванович вошел, оглядел комнату, нашел взглядом Илью.
– Выходи давай, Соколов, – голос его был ровным, но твердым. – Поговорить надо. Да не бойся ты, – добавил он, заметив, как Илья побледнел. – Не буду бить.
На всякий случай парни вышли следом, остановились в отдалении, чтобы в случае чего успеть.
– Ну что делать будем? – спросил бригадир, глядя куда-то в сторону темнеющего озера.
– Так жениться, – сразу ответил Илья. – Я ж не против.
– Точно? – Борис Иванович повернулся к нему, вглядываясь в лицо.
– Точно, – Илья выдержал взгляд, хотя внутри все холодело.
– Любишь её?
– Так люблю, конечно, – выдохнул Илья. В этот момент он был готов на все, лишь бы этот страшный, огромный человек оставил его в покое.
Но жениться он не хотел. Всего-то двадцать лет, второй курс института, какая женитьба? Он и думать об этом не думал. Девчонки были, были и отношения, но чтобы жениться – нет, рано. Он только начинал жить.
Но раз уж так случилось… Ладно. Сейчас главное – отвязаться от этого грозного папаши, а там видно будет. Лариса, в общем-то, ничего так – тихая, скромная, красивая. Но что это за жена – дочь бригадира строительной бригады? Потом всю жизнь будет оглядываться на тестя, который одним своим видом внушает ужас.
Проблем с девушками у Ильи никогда не было. Он был завидный жених – спортивный, симпатичный, с легким характером и, что немаловажно, вполне обеспеченный парень. Отец его занимал серьезную должность в городском комитете, и у Ильи была даже своя двухкомнатная квартира недалеко от института, доставшаяся от бабушки.
Подключать родителей к этой истории было страшновато. Отец Ильи был не менее строгим, чем Борис Иванович, и, скорее всего, встал бы на сторону Ступина. Разве что мама… Но мама всегда была на стороне Ильи, она бы поняла.
Илья решил – в омут с головой. Ну и ладно. Ну и женится. Чего страшного-то? Лариса скромная, не скандальная, любит его так, как, наверное, никто никогда не любил. Может быть, он и не встретит больше такого человека.
– Значит, во вторник на работу не выходишь, – сказал Борис Иванович, словно подводя черту. – Едем заявление подавать. Я узнал – в понедельник ЗАГС не работает. Паспорт берешь и едем.
В понедельник, когда все вышли на стройку, Илья направился к Ларисе. Бригадир был там, у нее в вагончике, но через минуту вышел, оставив их наедине. Теперь Илья имел право – теперь он официальный жених.
– Лар, ты как? – спросил он, присаживаясь на стул рядом с ее столом. – Он тебя сильно?
– Да так, – Лариса отвела глаза, поправила на столе бумаги. – Пару раз тряпкой хлестнул. Не бери в голову, нормально все.
– Мы завтра в ЗАГС, да? – Илья смотрел на нее, пытаясь понять, что она чувствует.
Лариса пожала плечами. В этом движении не было ни желания, ни отрицания – только какая-то странная отстраненность, будто речь шла не о ней.
– Ну, я согласен, – продолжил Илья, чувствуя, что надо что-то говорить, что-то обещать. – Будем мужем и женой. Ты знаешь, у меня квартира в городе. Буду рад, если там меня будет кто-то ждать. А то прихожу – один. Скучно. И Дымку с собой возьмем, да? Ты рада, Лар?
– Иль, – Лариса подняла на него глаза, и в этом взгляде было что-то новое, чего он раньше не замечал. – Ты папу испугался, да?
– Ты чего! – Илья даже привстал от возмущения. – Да если бы мне надо было, если бы ты мне вообще не нравилась, я б мать подключил. А она у меня, знаешь – любого уболтает, на всех управу найдет. Но я ж не подключил. Знаешь почему? Потому что нравишься ты мне очень. Потому что думаю – а почему бы и не жениться? А? Так что завтра в ЗАГС.
В эту ночь Лариса не спала. Отец храпел громко, и она встала, накинула куртку прямо на ночную рубашку, сунула ноги в калоши и вышла из вагончика.
Было тихо и свежо. Роса уже выпала, трава под ногами была мокрой, холодной. Она медленно шла по мягкой влажной тропинке к озеру, держа курс на знакомую иву. В слабом лунном свечении проглядывал лес – темные сосны, черные кусты. Кругом было так тихо, что слышно было, как где-то далеко плещется рыба.
Сейчас ей было странно. Будто все, что случилось, случилось не с ней, а с какой-то другой девушкой, которую она видела в кино. Она вспоминала порывистое дыхание Ильи, его сильные руки, свой шепот, а потом – облака, плывущие в просвете ветвей. Но эта память не вызывала в ней трепета. Не было того захватывающего волнения, которое возникало при одной мысли о нем еще несколько дней назад.
Она пришла на берег, села под иву, запрокинула голову и стала смотреть на звездное небо, перечеркнутое темными ветвями. Где-то вспорхнула ночная птица, и Лариса подумала, как хорошо бы быть этой птицей – независимой, бесстрашной и свободной. Взлететь высоко-высоко и посмотреть на все сверху, увидеть свою жизнь совсем по-другому.
Она посидела еще немного, а потом резко встала. На лице ее появилось выражение решительности, которого раньше никто не видел. Она быстро, почти побежала к вагончику, но не к своему, а к конторе, где работала.
Будильник прозвенел в шесть, разбудил Бориса Ивановича. Сегодня надо было встать пораньше, разбудить этих двоих и отправиться в ЗАГС. Он решил ехать вместе с ними – не доверял он этому Соколову, мало ли что.
Но в комнате Ларисы было пусто.
Кровать аккуратно застелена, вещи сложены. Только чемодан стоял на месте, а вот небольшой черной сумки, которую Лариса брала с собой в город, нигде не было.
Сначала он подумал – может, к Илье ушла? Сердце сжалось от гнева. Он вышел из комнаты, прошел к ребятам и громко начал стучать в дверь. Но дверь была не заперта – мальчишки никогда не закрывались. Он шагнул внутрь:
– Где она? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
Парни спросонья не понимали, о чем речь. Протирал глаза и Илья, ничего не понимающий. Ларисы здесь не было, и ночью они не встречались – это было ясно по его сонному, совершенно искреннему лицу.
Борис Иванович вернулся в комнату и только тут заметил – нет нигде котенка. Дымка исчез. Чемодан на месте, а вот сумка – та самая, черная – исчезла.
Он прошел к конторе, открыл ключом дверь, и вдруг увидел на столе, посреди аккуратно убранных бумаг, исписанный лист. Почерк Ларисы – крупный, размашистый, совсем не похожий на ее тихий характер.
Это было заявление. «Прошу уволить меня по собственному желанию…»
Борис Иванович медленно опустился на кушетку, стоявшую в углу вагончика. Он сидел и смотрел на этот лист, не видя его. Как так-то? Ведь влюбилась же, он это видел, чувствовал. Это было очевидно – дочь светилась, когда говорила об Илье. Да и парень согласен жениться. С нажимом, конечно, но согласен же.
И чем дольше он сидел и думал, тем больше понимал.
Она, его Лариса, и не могла поступить иначе. Наверное, она сильно влюбилась, раз случилось то, что случилось. Но вот взаимности не было. Или была не та, которую она хотела? Лариса поняла это только тогда, когда прижал кавалера отец, когда заставил жениться. И тогда она решила уйти. Пешком, в темноте, по трассе, до ближайшей остановки – а это километров восемь.
Борис Иванович вытер глаза, сжал зубы. Он долго ругал себя за тот срыв, за ту ужасную сцену с половой тряпкой. Как он мог? Как поднял руку на дочь? Злость, конечно, затмила разум – но разве это оправдание?
Он вернулся в вагончик, зашел в комнату к студентам. Ребята уже проснулись, сидели на кроватях, ждали.
– На работу собирайся, – сказал он Илье. – Отменяется ЗАГС.
– А что случилось? – Илья побледнел. – Почему отменяется?
– Не хочет моя дочь за тебя замуж, – Борис Иванович смотрел на него тяжело, устало. – И правильно делает. Хлипковат ты для нее, Соколов. Найдет она и получше. Одолжение твое ей не нужно.
Он ушел, а в комнате повисла тишина. Парни косились на Илью, кто с сочувствием, кто с насмешкой.
– Илюха, – сказал наконец Димка, – кажись, тебя невеста бросила.
– Так и больно надо, – буркнул Илья, отворачиваясь к стене. – Не очень-то и хотелось.
– Эх, ловко она тебя кинула, – засмеялся кто-то из угла.
– Я только рад, – сказал Илья, но в голосе его не было радости.
Он понимал, что теперь станет посмешищем. Его бросили. Его, Соколова, у которого всегда все было, которого девушки любили. И бросила его тихая, скромная девушка, дочь бригадира, которую он считал себе ровней, а может, и чуть ниже.
Кто она такая, чтобы вот так с ним поступать? Кто она вообще такая?
Он позвонил отцу, пожаловался на здоровье, и через два дня уехал из стройотряда домой. Быть посмешищем до конца смены не было никакого желания.
Борис Иванович вернулся в город через месяц, когда стройка закончилась. Он зашел в пустую квартиру, прошел в комнату Ларисы. Все было на месте – книги, одежда, тетради. Он открыл шкаф – сапоги, которые покупали прошлой осенью, стояли в углу, так и не надеванные. Пальто висело на вешалке, в полиэтилене.
Дома никого не было. Он позвонил матери – та сказала, что Лариса ушла сразу, как приехала, забрала вещи и уехала. Куда – не сказала. Сказала только, что не будет больше жить с отцом.
Борис Иванович сел на Ларисину кровать, и тут его прорвало. Он плакал, как не плакал даже на похоронах жены. Он потерял дочь. И понимал, что потерял по своей вине.
Он искал ее. Через знакомых, через институт, через милицию. Лариса словно растворилась. Узнал только, что она перевелась в другой техникум, в соседнем городе, но адреса никто не знал.
Прошло два года. Борис Иванович работал на новой стройке, в другом поселке, и однажды получил письмо. Конверт был простой, почерк – Ларисин. Руки дрожали, когда он открывал его.
В письме было всего несколько строк: «Папа, я жива, у меня все хорошо. Я вышла замуж, мы живем в Сибири, муж работает на стройке. Я его очень люблю. Прости, что ушла тогда, но по-другому я не могла. Прошу, не ищи меня. Когда-нибудь я приеду сама. Твоя Лара».
В конверте была фотография. Лариса стояла на крыльце деревянного дома, на руках у нее был маленький ребенок, а рядом стоял высокий молодой мужчина в строительной каске, с добрым, открытым лицом. Она улыбалась. Улыбалась так, как Борис Иванович не видел ее никогда.
Он долго смотрел на фотографию, потом положил ее в нагрудный карман, где лежало удостоверение бригадира. И пошел на стройку.
А на берегу Ильменского озера, там, где когда-то строилась новая ферма, теперь стоит большой дом. В нем живут люди, работающие на земле. По вечерам они выходят на крыльцо, смотрят на озеро, слушают, как шумит лес.
Говорят, иногда на рассвете можно увидеть женщину, которая приходит к старой иве, садится под ней и долго смотрит на воду. А рядом с ней бегает серый кот с белыми лапками. Женщина сидит тихо, потом встает, берет кота на руки и уходит в сторону леса, к той самой тропинке, по которой когда-то убежала в ночь.
Но это только легенда. А правда в том, что любовь бывает разной – и той, что окрыляет, и той, что заставляет бежать. И иногда, чтобы спасти себя, нужно сделать самый страшный шаг – уйти в неизвестность. Потому что там, в этой неизвестности, может оказаться настоящее счастье.
