Эта баба забыла, что ей под сорок, и позволила себе смотреть на мокрого парня так, как не смотрела даже на покойного мужа. А этот молодой самец, вышедший из моря по пояс голый, вместо того чтобы искать ровесниц, поперся за ней с коромыслом, как ручной кобель, которому плевать на пересуды
Солнце над Тихим заливом
Солнце только начинало свой путь из-за дальнего мыса, окрашивая небо в нежные акварельные тона — от молочно-розового у горизонта до прозрачно-голубого в вышине. На траве, буйно разросшейся вдоль палисадников, тяжелой росой висела влага, обещая жаркий день. Море за околицей еще дремало, укрытое густым молочным туманом, который медленно, нехотя клубился над водой. Пахло йодом, мокрой землей и свежестью утра.
В доме Евдокии, что стоял на самом краю поселка, у спуска к огородам, зажегся свет. Она, как и всегда, встала рано, едва пропели первые петухи. Привычка, выработанная годами тяжелой деревенской жизни, не позволяла ей валяться в постели.
Евдокия была под стать этому тихому утру — свежая и статная. Ей шел пятый десяток, но время словно пощадило ее. Тяжелая, толстая коса цвета воронова крыла, которую она наскоро перекинула через плечо, спускалась ниже пояса. Глаза ее, ярко-зеленые, как молодая трава после дождя, смотрели на мир спокойно и с достоинством. Лишь тонкие лучики морщин у глаз выдавали прожитые годы да спрятанную глубоко внутри печаль.
Накинув легкий платок на плечи, она вышла во двор. Хозяйство ждало. В хлеву нетерпеливо переступала с ноги на ногу корова Зорька. Заслышав шаги хозяйки, она приветливо и требовательно замычала.
— Ну здравствуй, моя хорошая! — голос у Евдокии был низкий и мягкий, как парное молоко.
Она зашла в полумрак хлева, погладила корову по круглому, тугому боку, почесала за ухом. Зорька довольно затихла. Евдокия ловко подмыла вымя, придвинула низкую скамеечку и, привычным движением уткнувшись лбом в теплый бок буренки, принялась за дело. Тонкие струйки молока звонко застучали о стенки подойника, наполняя утро своим особым, домашним ритмом.
Мысли ее, как это часто бывало в утренние часы, унеслись далеко-далеко. Двадцать лет. Двадцать лет прошло с тех пор, как получила она ту самую бумагу — похоронку на Григория. Они поженились совсем молодыми, по двадцать лет было. Мечтали нарожать детишек, поставить дом побольше, прожить долгую и счастливую жизнь. А война распорядилась иначе.
Она долго ждала. Каждый вечер выходила за околицу, всматриваясь в дальнюю дорогу, надеясь, что это ошибка, что он вернется. Время шло. Годы сменяли друг друга, а привычка ждать потихоньку переросла в привычку жить одной. Мужики, овдовевшие или холостые, засматривались на нее — красивая, работящая, тихая. Сватались. Но Евдокия только головой качала. Никто ей был не нужен. Сердце ее так и осталось там, в том страшном сорок пятом, вместе с Григорием.
Доила она быстро, со сноровкой. Отнесла молоко в погреб, задала корм курам, проверила, чиста ли вода в поилках. Закончив с утренней живностью, взяла два пустых ведра и, придерживая коромысло на плече, направилась вниз, к морю. Тропинка вилась вдоль огородов, густо заросших картофельной ботвой и подсолнухами, которые уже начали клонить свои тяжелые головы к солнцу.
И здесь, на этой тропинке, она его и увидела.
Вернее, сначала увидела у воды. Из моря, по пояс голый, выходил высокий широкоплечий парень. Вода стекала по его загорелой спине, блестела на плечах. Он тряхнул головой, отбрасывая мокрые черные волосы, и Евдокия узнала его. Матвей Соколов, сын Веры с соседней улицы. Видно, вернулся из армии. Боже, как быстро летит время! Кажется, совсем недавно он бегал по поселку с мальчишками, играл в войнушку деревянным автоматом, а сейчас… Сейчас перед ней стоял взрослый мужчина. Статный, черноокий, косая сажень в плечах.
На берегу аккуратной стопкой лежали его вещи: выцветшая тельняшка и армейские штаны.
Евдокия спохватилась и отвела глаза. Слишком долго она смотрела на него. Так, как не смотрела ни на кого уже много-много лет. Щеки ее тронул легкий румянец, и она ускорила шаг, спускаясь к воде.
— Здравствуйте, Евдокия! — раздался звонкий молодой голос. Матвей уже натянул штаны и стоял, приветливо улыбаясь.
— Здравствуй, Матвей, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С возвращением.
— Спасибо, — кивнул он.
Евдокия быстро наполнила ведра, вода тяжело плеснула через края. Подцепив коромысло, она двинулась в обратный путь, стараясь не горбиться под привычной тяжестью. Но не успела она отойти и десяти шагов, как услышала за спиной быстрые шаги.
— Постойте, — Матвей догнал ее, легко коснувшись рукой ведра. — Давайте я помогу. Ведра-то вон какие тяжелые, Вам одной несподручно.
— Ну что ты, не нужно, — смутилась она еще больше, чувствуя, как сердце забилось часто-часто, словно у девчонки. — Я сама привычная.
— А мне не тяжело, — просто ответил Матвей и, не слушая возражений, забрал у нее коромысло. Вода в ведрах даже не плеснула — так легко он их подхватил. — Пойдемте, провожу.
Они пошли по тропинке рядом. Евдокия молчала, глядя себе под ноги, а Матвей, широко шагая, о чем-то рассказывал про армию, про службу. Она слышала его голос, но словно сквозь туман. Солнце уже поднялось выше, и роса на траве заискрилась тысячами мелких бриллиантов. Где-то вдалеке закуковала кукушка. А в груди у Евдокии, там, где двадцать лет было пусто и тихо, вдруг что-то дрогнуло и сладко заныло, как старая, забытая рана перед ненастьем.
Сделав все дела по хозяйству, Евдокия направилась вниз к морю вдоль огородов. А в это время, чуть выше по течению, из воды вышел Матвей. Он только что переплыл на другой берег бухты и обратно, разгоняя сонную утреннюю гладь сильными, размашистыми гребками. Тело приятно горело после прохладной воды, настроение было отличным — он наконец дома.
И тут он увидел ЕЕ.
Евдокия спускалась по тропинке с пустыми ведрами на коромысле. Матвей замер на месте, забыв про вещи, которые собирался взять. Солнце уже поднялось выше, и его лучи пробивались сквозь листву прибрежных ив, скользя по ее фигуре легкими золотистыми бликами.
Платье, легкое, будто сотканное из утреннего тумана, облегало ее стан так, что дух захватывало. Он видел плавную округлость бедер, высокую, крепкую грудь, которая мерно вздымалась от ходьбы. Тяжелая, густая черная коса, перекинутая через плечо, спускалась почти до пояса, и на ее конце, как живая, покачивалась кисть. Но когда она подошла чуть ближе, Матвей и вовсе забыл, как дышать.
Глаза. Большие, зеленые, в обрамлении темных ресниц. В них отражалось небо, море и вся его внезапно перевернувшаяся душа. Такие глаза… в них можно было утонуть без остатка.
Евдокию Соколовы знали давно, она жила в одном селе с ними всю жизнь. Матвей видел ее сотни раз — на улице, в магазине, у колодца. Но никогда, ни разу он не смотрел на нее так. Как смотрит мужчина на женщину. Раньше она была просто соседкой, тетей Евдокией, вдовой, о которой в деревне говорили с уважением и легкой жалостью.
А сейчас перед ним стояла женщина, от которой у двадцатитрехлетнего парня перехватило горло. Ей и вовсе нельзя было дать ее сорок. Двадцать пять? Тридцать? Но дело было даже не в цифрах. В ней была та самая, настоящая, глубокая красота, которая не вянет с годами, а лишь наливается соком, как спелый плод.
Сердце Матвея забилось так сильно и так часто, как не билось никогда в жизни. Ни перед первой дракой, ни перед прыжком с парашютом, ни при взгляде на самых красивых девчонок в райцентре. Гулко, тяжело, готовое выпрыгнуть из груди.
Она его еще не замечала. Она просто шла к воде, погруженная в свои мысли. А он стоял, забыв про мокрые волосы, с которых на широкие плечи стекала вода, и не мог отвести взгляда.
Евдокия наклонилась к воде, чтобы наполнить ведра, и Матвей залюбовался плавностью ее движений. В ней не было суетливой молодой резвости, была спокойная, уверенная грация женщины, привыкшей к труду и к жизни.
Он должен был что-то сказать. Просто так нельзя было дать ей уйти.
— Здравствуйте, Евдокия! — окликнул он, и голос его прозвучал хрипловато, незнакомо для него самого.
Она обернулась, и их взгляды встретились. На одно мгновение ему показалось, что в ее глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, но она тут же отвела их, натянув на лицо привычную маску спокойной приветливости.
— Здравствуй, Матвей. С возвращением.
Он смотрел, как она ловко подцепила полные ведра, как расправила плечи. И вдруг его осенило. Нужно догнать. Нужно помочь. Это был не просто порыв вежливости, это была неодолимая потребность быть рядом, прикоснуться к ее ноше, услышать ее голос еще раз.
Он быстро натянул штаны, на ходу кинув тельняшку на траву, и бросился догонять ее.
— Постойте, — выдохнул он, поравнявшись. — Давайте я Вам помогу. Ведра такие тяжелые…
Она смутилась, по-настоящему, как девчонка, и это смущение полоснуло его по сердцу сладкой болью. Ему стало безумно интересно, что скрывается под этой маской спокойной вдовы, о чем она думает, что чувствует.
— Ну что ты, не нужно… — ее голос дрогнул.
— Мне не тяжело, — ответил он и, не слушая возражений, забрал у нее коромысло. Их руки на мгновение соприкоснулись, и Матвея словно током ударило. Он понес ведра, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете. Сзади, чуть поотстав, шла она. А впереди, над огородами, вставало новое солнце, которое обещало жаркий день. Они пошли по тропинке вдоль огородов. Матвей слегка замедлил шаг, подстраиваясь под Евдокию, хотя ему хотелось идти медленно, очень медленно, чтобы продлить эти минуты.
— Как там мамка? — спросил он, чтобы хоть что-то сказать, разрядить тишину, которая вдруг стала какой-то тягучей и сладкой. — Я еще домой не заходил, сразу к морю потянуло. Соскучился по нашей воде.
— Здорова твоя мамка, — ответила Евдокия, глядя на тропинку под ногами. — В позапрошлую субботу виделись у магазина. Хвалилась, что сын возвращается. Ждет не дождется.
— Ага, — кивнул Матвей и покосился на нее. Она шла рядом, чуть поодаль, и он кожей чувствовал ее присутствие. От нее пахло свежим сеном, молоком и еще чем-то неуловимо родным, домашним, отчего внутри разливалось тепло.
— А Вы всё одна хозяйствуете? — спросил он и тут же прикусил язык. Глупый вопрос. Конечно, одна. Кому ж еще.
— Одна, — коротко ответила Евдокия. И добавила чуть тише: — Привыкла уж.
Матвей хотел спросить про мужа, про то, как оно — двадцать лет одной, но вовремя остановился. Не его это дело.
Они миновали крайние огороды, где картофельная ботва уже начала желтеть снизу, предвещая скорую осень. У калитки Евдокииного дома Матвей остановился, осторожно опустил ведра на траву.
— Спасибо, Матвей, — сказала она, поднимая на него глаза. И опять этот взгляд — глубокий, зеленый, как омут. — Заходи, если что. Мамке привет передавай.
— Зайду, — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать.
Матвей постоял еще минуту, глядя на закрывшуюся калитку, на покосившийся забор, на подсолнухи, что тянули свои головы к солнцу за огородом. В голове было пусто и звонко, только сердце продолжало колотиться где-то в горле.
До дома он долетел как на крыльях. Мать, Вера Павловна, хлопотала у печи, и, увидев сына, всплеснула руками, заохала, бросилась обнимать.
— Матвеюшка! Родной мой! А я уж заждалась, думала после обеда приедешь… А ты давно приехал? Мокрый что-то…
— На море ходил, мам, — ответил он, чмокая ее в макушку. — Соскучился.
— Ну садись за стол, покормлю с дороги-то, — засуетилась мать. — Щей наварила, пирожков напекла…
Но Матвей не слушал. Он смотрел в окно, на ту самую тропинку, что вела к морю, и думал о зеленых глазах и тяжелой черной косе.
— Мам, — перебил он ее вдруг. — А Евдокия… тетя Евдокия… она всегда одна живет?
Вера Павловна на мгновение замерла с половником в руке, внимательно посмотрела на сына.
— Одна, сынок. Уж двадцать лет одна, как Гриша ее с войны не вернулся. Хорошая баба, работящая. Красивая, — добавила она, и в голосе ее послышалась какая-то особая нотка. — А что?
— Да так, — пожал плечами Матвей, отводя взгляд. — Встретил у моря, помог ведра донести. Просто спросил…
— Помог, говоришь, — протянула мать и почему-то вздохнула. — Ну, дело хорошее. Людям помогать надо. Садись ешь давай.
Но сама она еще долго поглядывала на сына, отмечая про себя его задумчивый вид и необычный блеск в глазах.
А Евдокия, войдя в дом, долго стояла посреди горницы, прижав руки к груди. Сердце колотилось, как у пойманной птицы. Она подошла к мутному старому зеркалу в деревянной раме, вгляделась в свое отражение. Провела рукой по косе, поправила выбившуюся прядь.
— Глупая, — прошептала она себе. — Старая дура. Двадцать лет одна жила, и на тебе…
Но отогнать нахлынувшее волнение не получалось. Перед глазами всё стоял Матвей — мокрый, широкоплечий, с черными, как смоль, волосами и горящим взглядом. И этот взгляд… она не могла ошибиться. Так на нее давно никто не смотрел.
Она вышла во двор, проверила кур, заглянула к Зорьке, погладила ее по влажному носу. Привычные дела успокаивали, возвращали к реальности. Но когда она вернулась в дом и села за стол налить себе воды, взгляд упал на ведро у порога… Второго не было…
Матвей унес второе ведро. То ли случайно, то ли нарочно.
Евдокия медленно поднесла кружку к губам, пряча улыбку. Значит, завтра придет. Обязательно придет.
За окном уже вовсю хозяйничало утро, разгоняя последние клочья тумана над морем. Начинался новый день…
Весь день у Евдокии все валилось из рук. Вроде бы и дела все делала как обычно — и корову выгнала в стадо, и в огороде прополола грядки, и обед сварила, — но мысли были далеко-далеко. Она ловила себя на том, что подолгу смотрит в одну точку, а перед глазами всё стоит он — мокрый, широкоплечий, с черными волосами, прилипшими ко лбу.
К вечеру она не выдержала. Достала из сундука чистое платье — то самое, светлое, в мелкий синий цветочек, которое берегла для особых случаев, — и, скинув будничное, надела его. Покрутилась перед зеркалом, осталась недовольна. Уж слишком стара? Для чего или кого молодится? Сняла, снова надела будничное. Потом опять переоделась.
— Да что ж это я, девка глупая, — прошептала сердито и всё же оставила праздничное. Коса, распущенная было, снова легла в тяжелую косу, но на этот раз Евдокия вплела в нее алую ленту — единственное яркое пятно в ее скупом наряде.
Она вышла на крыльцо, села на лавку и принялась чистить картошку к ужину, то и дело поглядывая на калитку. Солнце клонилось к закату, длинные тени от деревьев легли на дорогу. Прокричали петухи, перекликаясь через улицу, где-то замычала корова, возвращающаяся с пастбища. Поселок жил своей привычной вечерней жизнью.
Матвей появился, когда солнце уже почти село, окрасив небо в багряные тона. Он шел по тропинке не спеша, в руке болталось то самое ведро. Евдокия увидела его издалека, и сердце ее ёкнуло, ухнуло куда-то вниз, а потом забилось часто-часто.
— Вечер добрый, — сказал он, останавливаясь у калитки. — Вот, ведро принес. А то без ведра хозяйство не хозяйство.
— Вечер добрый, — ответила она и вдруг застеснялась своего праздничного платья, алой ленты в косе. — Заходи. Чай будешь?
Матвей помялся секунду, а потом толкнул калитку. Вошел, огляделся. Двор был чисто выметен, у крыльца цвели мальвы — высокие, розовые и бордовые. Пахло вечерней прохладой и настоем трав.
— От чаю не откажусь, — улыбнулся он.
Они сидели за деревянным столом в горнице, пили чай с мятой и земляничным вареньем. Евдокия волновалась, как девчонка, и прятала глаза. Матвей говорил про армию, про то, как скучал по дому, по мамкиным пирогам и по этой тишине.
— А Вы… — запнулся он, помешивая ложечкой чай. — Вы никогда не хотели уехать? В город там?
— Куда ж мне, — пожала плечами Евдокия. — Тут дом, хозяйство. Да и не мое это — город. Я здесь родилась, здесь и помру.
Сказала и осеклась. Помру… С ним рядом так легко и страшно говорить о смерти.
— Не надо помирать, — тихо сказал Матвей, и в голосе его послышалась такая неприкрытая нежность, что у Евдокии защипало в глазах. — Вы… Вы еще молодая, красивая.
Она подняла на него глаза, и их взгляды встретились. В сумерках, что уже заползли в комнату, его глаза казались черными, бездонными. Она видела в них свое отражение и что-то еще, такое, отчего по спине пробежали мурашки.
— Глупости говоришь, Матвей, — прошептала она, отводя взгляд. — Какая там красота. Сорок лет… Пятый десяток пошел…
— И что? — он подался вперед, опершись локтями о стол. — Разве годы считают? Я на Вас сегодня утром смотрел и думал… Думал, что никогда ни на кого так не смотрел.
Евдокия молчала. В голове билась одна мысль: «Остановись. Не смей. Он молодой, ему жизнь только начинать, а ты…». Но другая, та, что двадцать лет спала мертвым сном, вдруг проснулась и зашептала: «А если? Если это судьба?»
— Евдокия, — позвал он тихо, и ее имя в его устах прозвучало как музыка. — Я понимаю, что глупо говорю. Что люди скажут, что мамка… Но мне всё равно. Я только об одном думаю с утра — как бы Вас снова увидеть.
В комнате стало совсем темно. Евдокия встала, зажгла керосиновую лампу. Желтый теплый свет озарил их лица, уютно лег на скатерть.
— Матвей, — сказала она твердо, хотя голос дрожал. — Ты хороший парень. И мне… мне приятно. Очень приятно. Но ты пойми, я намного старше тебя… И люди… поселок… ты знаешь, какие языки.
— А мне плевать на языки! — упрямо мотнул головой он, как мальчишка. — Я не ребенок, Евдокия. Я мужик, армию отслужил, могу за себя и за… за ту, кто рядом, ответить.
Он замолчал, поняв, что сказал лишнее. Евдокия смотрела на него, и в ее зеленых глазах блестели слезы, которые она пыталась удержать.
— Поздно уже, — сказала она глухо. — Иди, Матвей. Мать волноваться будет.
Он встал, нехотя, медленно. Подошел к порогу, обернулся.
— Я завтра приду. Помогу чем-нибудь…
И ушел, не дожидаясь ответа.
Евдокия стояла посреди горницы, прижав ладонь к губам. Лампа горела ровным светом, за окном стрекотали сверчки, и пахло ночной свежестью. Она подошла к зеркалу, посмотрела на себя — на алую ленту в косе, на праздничное платье, на глаза, которые вдруг стали молодыми и блестящими.
— Господи, — прошептала она. — Что ж это делается-то?
А на душе было тревожно и сладко, как перед большой грозой, когда воздух застыл в ожидании и даже птицы замолкают. И она знала — завтра он придет. И послезавтра. И что-то с этим нужно делать. Или не нужно? Может, просто жить — так, как велит сердце, впервые за двадцать лет?
Ночь укутала поселок в темноту, но в двух домах — в том, что на краю, и в том, что через две улицы, — не спали. Думали друг о друге. А над морем поднялась луна, большая и круглая, и разлила по воде серебряную дорожку — прямо от одного берега к другому, словно мост.
На следующее утро Евдокия проснулась затемно. Она не слышала петухов — они пропели, но она спала так крепко, как не спала много лет. Сон был глубокий, без сновидений, и проснулась она с непривычным чувством легкости, словно кто-то снял с ее плеч тяжелый мешок, который она тащила двадцать лет.
За окном еще только-только занималось, небо было серым, но по краям уже разгоралась розовая полоска. Евдокия лежала, глядя в потолок, и улыбалась. Вспомнила вчерашнее — Матвея, его горячие глаза, его слова: «Я завтра приду». Улыбка померкла. Она села на кровати, обхватила колени руками и задумалась.
«Что же ты делаешь, — мысленно отчитала она себя. — Двадцать лет держалась, ни на кого не смотрела, и на тебе — на молодого парня повело. Стыд-то какой».
Но тут же другая, тихая и настойчивая мысль шептала: «А может, это и есть оно? Может, судьба наконец-то смилостивилась и послала его?»
Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Встала, умылась студеной водой из рукомойника, заплела косу. Красную ленту вплетать не стала — убрала в сундук. Надела будничное, темное, и вышла во двор.
Зорька встретила ее приветливым мычанием. Евдокия подоила корову, покормила кур, управилась с хозяйством. Утро было ясное, обещало теплый день. Она вышла на крыльцо, подставила лицо солнцу, которое только-только выглянуло из-за леса.
— Евдокия! — раздался голос от калитки.
Она вздрогнула. Сердце пропустило удар. У калитки стояла соседка, Фекла, женщина лет пятидесяти, бойкая и любопытная. Фекла опиралась на палку, хотя ходила без хромоты — палка была скорее для важности.
— Здорова, — сказала Фекла, оглядывая двор цепким взглядом. — Вчера вечером, говорят, Матвей Соколов у тебя был? Ну, что, вернулся парень? Как он?
Евдокия внутренне напряглась. Деревенские слухи летели быстрее ветра. Уже знают.
— Был, — ответила она спокойно. — Ведро принес. Я его вчера у моря встретила, помог ведра донести, да одно у него осталось. Вот и принес.
— Ведро, говоришь, — протянула Фекла, и в ее голосе сквозило недоверие. — Ну-ну. А я-то думала, может, свататься пришел? — она засмеялась, мелко и противно.
Евдокия почувствовала, как кровь прилила к щекам, но сдержалась.
— Не шути, Фекла. Он молодой, ему ровесницы нужны, а не я.
— Ну-ну, — повторила соседка и, не прощаясь, пошла дальше, волоча палку по пыльной дороге.
Евдокия смотрела ей вслед и понимала — это только начало. Пойдут разговоры, пересуды. Деревня есть деревня: каждый шаг на виду, каждая встреча на счету.
Матвей появился ближе к полудню. Евдокия возилась в огороде, полола морковь. Услышав скрип калитки, выпрямилась, приложила ладонь к глазам, защищаясь от солнца.
Он шел в рубахе чистой, приглаженный, и от этого Евдокии стало еще тревожнее. Вчера он был просто парень с моря, а сегодня — нарочно приодетый, серьезный.
— Здравствуй, Евдокия, — сказал он, подходя ближе. — Помочь? Прополка — дело нехитрое, я умею.
— Здравствуй, — она вытерла руки о передник. — Не нужно, я сама.
— А я всё равно помогу, — упрямо сказал он и, не дожидаясь разрешения, присел на корточки на соседней грядке. — Показывай, что рвать, а что оставлять.
Евдокия вздохнула, поняв, что спорить бесполезно. Они работали молча, рядом. Солнце пекло, земля была теплой, пахло укропом и цветущей картошкой. Евдокия искоса поглядывала на Матвея: он работал споро, ловко, видно было, что не чурается земли. Сильные руки, загорелая шея, черные волосы, выгоревшие на солнце до русого на макушке.
— Ты бы матери помог, — сказала она, чтобы нарушить молчание. — У нее тоже огород.
— Мамка справляется, — ответил он, не поднимая головы. — Да и не отвлекай ты меня, Евдокия. Я для того и пришел, чтобы побыть с тобой. Хоть молча, хоть так.
Она замолчала, чувствуя, как от этих слов в груди разливается тепло. И страшно было, и радостно.
После обеда Матвей ушел, пообещав завтра прийти снова. Евдокия проводила его до калитки, и долго стояла, глядя вслед. Уходить ему было в другую сторону, но он обернулся несколько раз, и каждый раз сердце ее сжималось.
А вечером пришла Вера Павловна, мать Матвея.
Евдокия увидела ее от окна и похолодела. Вера Павловна шла быстро, решительно, и лицо у нее было суровое. Евдокия вышла на крыльцо, стараясь выглядеть спокойной.
— Здравствуй, Евдокия, — сказала Вера Павловна, останавливаясь у крыльца. — Поговорить надо.
— Заходи, — пригласила Евдокия, хотя сердце ушло в пятки.
Они сели за стол в горнице. Вера Павловна оглядела чистую, бедно обставленную комнату, задержала взгляд на фотографии на стене — молодой Григорий в гимнастерке, и сама Евдокия рядом, смеющаяся, с распущенными волосами.
— Евдокия, — начала Вера Павловна, и голос ее был тверд, но не зол. — Я не слепая. Вижу, что мой Матвей к тебе повадился. Ты баба умная, всё понимаешь. Он молодой, горячий, а ты… ты женщина взрослая, должна его образумить.
— Вера Павловна, — тихо сказала Евдокия. — Я ничего ему не делаю. Я сама не знаю, как это вышло. Он пришел ведро отдать, потом помог в огороде.
— Знаю, — вздохнула Вера Павловна. — Знаю я тебя, Евдокия. Ты не из таких. Но что делать-то? Он ко мне приходит и молчит. А глаза… глаза горят. Я видела такие глаза у своего мужа, когда он за мной ухаживал. И боюсь я, Евдокия. Боюсь, что он наделает глупостей.
— Каких глупостей? — спросила Евдокия, хотя сама догадывалась.
— Жениться надумает, — прямо сказала Вера Павловна. — А что в деревне скажут? Что он на вдове женится, которая его в матери годится? Смеяться будут. И себе жизнь поломает, и тебе.
Евдокия опустила голову. Всё, что говорила Вера Павловна, она и сама знала, но слышать это со стороны было больно.
— Я не собираюсь замуж, — сказала она глухо. — И его не держу.
— А сердце? — спросила Вера Павловна, и в голосе ее вдруг послышалась не строгость, а женская печаль. — С сердцем-то что сделаешь? Я ведь тоже молодая была. Понимаю. Но ты, Евдокия, подумай. Двадцать лет ты одна жила, и ничего. А тут… может, лучше ему не показываться или уж как-нибудь гони от себя…
Евдокия подняла голову. В глазах ее стояли слезы, но голос был твердый.
— Вера Павловна, не могу я его гнать. Не заставлю себя. Если он сам не уйдет… я не прогоню. Всю жизнь я была одна… Может, хоть теперь, на старости лет, Бог дал мне радость. Хоть маленькую.
Вера Павловна долго молчала, потом встала.
— Господь с тобой, Евдокия, — сказала она устало. — Не мне тебя судить. Но смотри… не навреди ему. И себе не навреди.
Она вышла, не прощаясь. А Евдокия осталась сидеть за столом, глядя на остывший чай в чашках. За окном смеркалось, запели первые сверчки. Она закрыла лицо руками и заплакала — тихо, горько, как плачут, когда не знаешь, что делать дальше.
Матвей пришел на следующее утро снова. Евдокия увидела его из окна, поправила платок и вышла на крыльцо. Она решила: скажу ему всё. Пусть знает, что мать приходила, что люди говорят. Пусть сам решит.
Он вошел во двор с букетом полевых ромашек — белых, крупных, на длинных стеблях. Протянул ей, смущаясь.
— Это вам, — сказал он. — Сорвал у моря.
Евдокия взяла цветы, поднесла к лицу. Ромашки пахли медом и утренней росой. Она смотрела на них, на его смущенное лицо, на сильные руки, и слова, которые она приготовила, застряли в горле.
— Спасибо, — прошептала она. — Красивые.
— Вы красивее, — сказал он, и это прозвучало так искренне, так по-юношески восторженно, что Евдокия улыбнулась сквозь слезы.
— Заходи, — сказала она, отступая в дом. — Чай будешь?
— Буду, — кивнул он и шагнул за ней.
А за окном шумел ветер, гоняя по дороге пыль, и где-то далеко-далеко гремел первый летний гром, предвещая грозу. Но в горнице было тихо и тепло, и Евдокия, ставя чайник на стол, вдруг почувствовала, что бояться больше нечего. Что будет — то будет. А сегодня она просто хочет пить чай с молодым человеком, который принес ей ромашки. И пусть весь мир подождет.
Гроза, что собиралась весь день, разразилась только к вечеру. Сначала ветер пригнал тяжелую тучу, закрывшую полнеба, потом полыхнула молния, и дождь хлынул стеной — шумный, веселый, с градом, который барабанил по крыше, будто кто-то рассыпал горох.
Матвей ушел за час до дождя, и Евдокия сидела у окна, глядя, как потоки воды размывают дорогу, как пригибаются к земле подсолнухи за огородом. На столе в глиняной кружке стояли ромашки — он оставил их, когда уходил, сказав: «Пусть порадуют вас».
Она смотрела на цветы и думала. О том, что Вера Павловна права в своем беспокойстве. О том, что деревенские уже судачат. О том, что она старше. О том, что двадцать лет она была верна памяти Григория, и вот теперь…
«Господи, — прошептала она, глядя на фотографию мужа на стене. — Прости меня, если я грешна. Но не могу я больше одна. Не могу».
На фотографии Григорий улыбался, молодой, веселый, с чубом, выбивающимся из-под пилотки. Она смотрела на него долго, потом перевела взгляд на ромашки. И вдруг поняла: Григорий никогда не приносил ей цветов. Был он хороший, добрый, работящий, но цветы… не до них было в те короткие месяцы их совместной жизни.
Матвей принес. И это было важно.
На следующее утро дождь кончился, но небо еще хмурилось. Евдокия вышла во двор проведать хозяйство, и первое, что увидела, — Матвея, сидящего на лавке у калитки. Он дремал, прислонившись к косяку, в мокрой рубахе, с намокшими волосами. В руке он держал еще один букет — на этот раз васильков, синих-синих, как его глаза в сумерках.
— Матвей! — всплеснула руками Евдокия. — Ты что ж, всю ночь здесь просидел?
Он встрепенулся, открыл глаза, и на лице его появилась виноватая улыбка.
— Да нет, — сказал он, вставая и отряхиваясь. — Я с утра пришел. Думал, Вы уже встали. А Вы всё спите. Ну, я и присел.
— С утра! — ахнула она. — Так ведь дождь только что кончился! Ты промок весь! Заходи скорее, простудишься!
Она втащила его в дом, заставила снять мокрую рубаху, дала полотенце, засуетилась у печи, разжигая огонь, чтобы вскипятить чай.
Матвей сидел на лавке, закутанный в белую простыню, и смотрел, как она хлопочет. В доме пахло травами, свежим хлебом, и от этого запаха, от ее суетливых рук, от тепла, которое разливалось в груди, ему стало так хорошо, как не было никогда.
— Евдокия, — сказал он тихо.
Она обернулась.
— Вы не сердитесь на меня? Что я рано пришел?
— Сердиться? — она подошла, села напротив, глядя на него внимательно. — Матвей, ты мне скажи зачем ты это всё? Зачем цветы, зачем приходишь? Не понимаешь разве, что добром это не кончится?
— А чем кончится? — спросил он, и глаза его стали серьезными.
— Ничем, — она вздохнула. — Я старая для тебя. Деревня засмеет. Мать твоя плачет. А ты… ты молодой, тебе девок вокруг — полдеревни. Зачем тебе я?
Он молчал, глядя на нее. Потом протянул руку и осторожно коснулся ее руки, лежащей на столе. Она вздрогнула, но не убрала.
— Евдокия, — сказал он тихо. — Вы не старая. Вы красивая. Самая красивая. Я как увидел вас у моря, так понял — никого мне больше не надо. Мне только Вы нужны…
— Глупый, — прошептала она, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Ты просто не понимаешь, что говоришь.
— Понимаю, — твердо сказал он. — Я два года в армии отслужил, повидал разное. И знаю, что хочу. Я хочу Вас. Хочу за Вами ухаживать, хочу помогать Вам, хочу, чтобы Вы не плакали больше. Хочу, чтобы Вы улыбались. Вон у Вас в доме даже зеркала нормального нет, — огляделся он. — А вы такая красивая, что вам в золотой раме смотреться надо.
Евдокия не выдержала, заплакала. Слезы текли по щекам, а она улыбалась, и лицо ее было прекрасным — живым, молодым, счастливым.
— Дурак ты, Матвей, — сказала она сквозь слезы. — Дурак.
— Может, и дурак, — согласился он и сжал ее руку крепче. — Но Ваш дурак.
Они сидели так долго, пока чайник на печи не закипел и не начал свистеть, напоминая о себе. Евдокия вытерла слезы, встала, поставила чайник на стол. Матвей смотрел на нее и улыбался.
— Евдокия, — сказал он вдруг. — А можно я к вам… ну… как жених приходить буду? Ну, чтобы всё по-честному.
Она замерла с чашкой в руке.
— Матвей, опомнись. Что люди скажут?
— А пусть говорят, — пожал он плечами. — Я не боюсь. Вы боитесь?
Она поставила чашку, села. Долго молчала, глядя в окно, где после дождя проглянуло солнце, и капли на листьях засверкали, как бриллианты.
— Боюсь, — призналась она тихо. — Очень боюсь.
— Чего?
— Всего. Что ты разлюбишь, что уйдешь, что я останусь одна. Что люди меня пальцем показывать будут. Что мать твоя проклянет.
— Не разлюблю, — сказал он твердо. — Не уйду. Люди… люди привыкнут. А мать… мать примет. Она добрая, просто боится за меня. А я ей скажу, что счастлив. И вы, главное, будьте счастливы. Можно?
Евдокия посмотрела на него долгим взглядом. В его глазах было столько искренности, столько тепла, что она не выдержала.
— Можно, — выдохнула она, и улыбнулась, впервые за долгие годы улыбнулась так, что в комнате стало светлее.
В тот же день после обеда Матвей пошел к матери. Вера Павловна сидела на крыльце, перебирала фасоль, и, увидев сына, сразу поняла — случилось что-то.
— Мам, — сказал он, садясь рядом. — Я хочу с тобой поговорить.
— Говори, — она отложила фасоль, сложила руки на коленях.
— Я к Евдокии хожу. И ходить буду. Она мне нравится. И люблю я ее.
Вера Павловна вздохнула, тяжело, как вздыхают, когда ожидали худшего и оно случилось.
— Матвеюшка, — начала она мягко. — Ты подумал? Ей ведь сорок лет. Она вдова. У нее ничего нет, кроме этой халупы да коровы. А ты молодой, красивый, любая девка пойдет.
— А мне не нужна любая, — отрезал он. — Мне она нужна.
— Она старше тебя на семнадцать лет, — напомнила мать. — Что вы будете делать через десять лет? Через пятнадцать? Она старухой станет, а ты мужик в самом соку.
— Мам, — Матвей повернулся к ней, и в его глазах была такая боль, что Вера Павловна испугалась. — Не говори так. Она не старуха. Она живая, настоящая. Я с ней счастлив. Понимаешь? Я с ней, когда рядом, — счастлив. А без нее — тоска зеленая.
— А если она тебя не примет? — спросила мать.
— Приняла, — тихо сказал он. — Сегодня приняла. Я ее спросил, можно ли мне быть ее женихом. Она сказала — можно.
Вера Павловна замолчала, глядя куда-то вдаль, на дорогу, по которой ходили люди, на заборы, за которыми жила деревня со своими разговорами и пересудами.
— Люди засмеют, — сказала она наконец.
— А мне плевать.
— И мне, выходит, плевать? — она посмотрела на него. — Мне с этими людьми жить. Мне в глаза смотреть.
— Мам, — он взял ее руки. — Ты же меня любишь? Любишь?
— Люблю, — сказала она глухо.
— Тогда пойми. Я ее люблю. И если ты меня любишь, ты ее примешь. Ради меня.
Она долго смотрела на него, потом заплакала — тихо, по-бабьи, утирая слезы фартуком.
— Ох, Матвеюшка, — прошептала она. — Ох, горе ты мое. Ну что ж с тобой делать? Видно, судьба.
Она обняла его, прижала к себе, как в детстве, и они сидели так долго, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая всё вокруг в золотой цвет.
В ту же неделю Матвей пришел к Евдокии уже не тайком, а открыто, при всех. Он шел по деревне с букетом полевых цветов, и люди выглядывали из окон, качали головами, перешептывались. Фекла, та самая, что приходила с расспросами, стояла у своего забора и провожала его взглядом, полным злорадного любопытства.
— Ишь ты, — сказала она соседке, стоящей рядом. — На вдову позарился.
— А ты помолчи, Фекла, — осадила ее соседка, женщина постарше. — Не твое дело. Может, любовь у них.
— Любовь, — фыркнула Фекла. — В ее-то годы.
Матвей слышал эти разговоры, но шел, не оборачиваясь. Он знал, что идет туда, где его ждут.
Евдокия встретила его на крыльце, в том самом светлом платье в синий цветочек, с алой лентой в косе. Она волновалась, но держалась ровно.
— Здравствуй, — сказала она тихо.
— Здравствуй, — ответил он и протянул цветы.
Она взяла их, улыбнулась. И весь мир перестал существовать — только они вдвоем, только эти цветы, только этот миг.
— Пойдем, чай пить, — сказала она, и они вошли в дом.
А за окном опять собиралась гроза, но теперь Евдокия не боялась. Теперь она знала, что рядом есть тот, кто укроет ее от любой бури.
Прошло две недели. Две недели, за которые деревня перемыла все косточки Евдокии и Матвею, обсудила их на всех перекрестках, на лавочках у домов, в очереди за хлебом и у колодца. Говорили разное — кто с осуждением, кто с любопытством, а кто и с тайной завистью, поглядывая на Евдокию, которая вдруг словно расцвела, помолодела на глазах.
Она и сама замечала это. Каждое утро, глядя в мутное зеркало, видела не ту уставшую женщину, что привыкла встречать рассветы в одиночестве, а совсем другую — с румянцем на щеках, с блестящими глазами, с улыбкой, которая сама появлялась на губах, стоило вспомнить Матвея.
Он приходил каждый день. Помогал по хозяйству — носил воду, колол дрова, чинил покосившийся забор, перебрал крышу сарая, которую давно пора было латать. Евдокия сначала отказывалась, говорила: «Ты чего, я сама справлюсь», но он только отмахивался и делал по-своему. А она стояла рядом, подавала инструменты, смотрела на его сильные руки, на то, как ловко он орудует топором, и сердце ее наполнялось теплом и какой-то щемящей нежностью.
Вечерами они сидели на крыльце, пили чай с травами и разговаривали. Матвей рассказывал про армию, про города, где довелось побывать, про товарищей. Евдокия слушала, и ей казалось, что она сама становится моложе — он приносил с собой ту жизнь, которую она почти забыла, ту, что осталась где-то до войны, до похоронки, до долгих лет одиночества.
— А вы, Евдокия, — спросил он однажды, глядя на закат, который разливал по небу багряные краски, — вы раньше смеялись? Вот так, чтобы от души?
Она задумалась, провела рукой по косе.
— Смеялась, — сказала тихо. — Давно. Еще с Гришей. Он веселый был, всё шутки шутил. А потом… потом не до смеху стало.
— А сейчас? — он повернулся к ней, и в глазах его было что-то такое, от чего у Евдокии перехватывало дыхание.
— Сейчас? — она посмотрела на него, на его серьезное лицо, на черные волосы, выгоревшие на солнце, и вдруг улыбнулась — широко, открыто, по-молодому. — Сейчас, пожалуй, снова хочется.
Матвей засмеялся, и от его смеха, звонкого, мальчишеского, у Евдокии закружилась голова.
Вера Павловна молчала. После того разговора с сыном она не приходила к Евдокии, не звала Матвея домой, но и не препятствовала. Соседки пытались вызвать ее на разговор, подливали масла в огонь, но она отмалчивалась или отвечала коротко: «Сын взрослый, сам разберется».
Но дома, оставшись одна, она часто плакала. Не от злости, а от какой-то тяжелой, непонятной боли. Ведь она мечтала, что Матвей женится на хорошей, молодой девушке, что будут у нее внуки, что дом наполнится детскими голосами. А теперь? Что ждет ее сына с этой вдовой, у которой уже ничего не будет?
Однако, присмотревшись к Евдокии, она стала замечать то, чего не видела раньше. Как та работает в огороде — споро, умело, не разгибая спины. Как у нее всегда чисто в доме, как пахнет свежим хлебом, когда проходишь мимо. Как она, выходя на улицу, не опускает глаза в землю, как раньше, а держится прямо, гордо. И на Матвея смотрит так, что у самой Веры Павловны сердце замирает.
И однажды, не выдержав, она собралась и пошла.
Евдокия увидела ее издалека и испугалась. Стояла у калитки, перебирая в руках край передника, и ждала. Вера Павловна подошла, остановилась, долго смотрела на нее молча.
— Здравствуй, — сказала наконец.
— Здравствуйте, Вера Павловна, — ответила Евдокия, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Не выгоняй меня, — сказала мать Матвея и, к удивлению Евдокии, улыбнулась — устало, но мирно. — Пришла поговорить.
Они сели на лавку у крыльца. Солнце уже клонилось к закату, было тихо, только кузнечики стрекотали в траве.
— Тяжело мне, Евдокия, — начала Вера Павловна. — Признаюсь. Тяжело принять. Не того я сыну ждала.
— Я понимаю, — тихо сказала Евдокия. — Я бы тоже… на вашем месте…
— А ты не на моем месте, — перебила Вера Павловна. — Ты на своем. И вижу я, что он тебя любит. По-настоящему. Я в его годы так же любила. И мне никто не указ был. Так и с ним.
Она помолчала, глядя на дорогу, где в вечерней пыли играли ребятишки.
— Я присмотрелась к тебе, — продолжила она. — Ты баба добрая, работящая. Непутевой никогда не была. И если мой сын тебя выбрал… значит, так тому и быть.
Евдокия смотрела на нее, не веря своим ушам.
— Вера Павловна, — прошептала она. — Вы… вы что же?
— Принимаю, — сказала та твердо. — Не сразу, может, но приму. Только ты, Евдокия, береги его. Он у меня один. И сердце у него горячее, он весь в меня. Не разбей.
У Евдокии слезы хлынули градом. Она хотела что-то сказать, но не смогла — только кивнула, прижимая руки к груди. Вера Павловна протянула руку, накрыла ее ладонь, теплую, шершавую от работы.
— Будем жить, — сказала она просто. — Как-нибудь.
В воскресенье Матвей пришел к Евдокии при параде — в новой рубахе, которую мать сшила ему к возвращению, в сапогах, начищенных до блеска. В руках он держал узелок, перевязанный бечевкой.
— Это тебе, — сказал, протягивая.
Евдокия развязала, ахнула. В узелке было зеркало — небольшое, в простой деревянной раме, но новое, чистое, не мутное, как ее старое.
— Ты где взял? — спросила она, прижимая его к груди.
— В райцентре купил, — смущенно сказал Матвей. — Ты же говорила, что у тебя плохо видно. Вот… чтобы видела, какая ты красивая.
Она посмотрела в зеркало и увидела себя — раскрасневшуюся, с глазами, полными слез, с улыбкой, которую не могла сдержать. И правда, в этом новом, чистом стекле она казалась себе другой — моложе, светлее.
— Спасибо, — прошептала она. — Дурак ты мой.
Он шагнул к ней, осторожно, словно боясь спугнуть, и обнял. Евдокия прижалась к его груди, чувствуя, как бьется его сердце — гулко, сильно, в такт ее собственному. От него пахло свежим деревом, табаком и солнцем.
— Евдокия, — сказал он тихо, склонившись к ее уху. — Я люблю тебя. Слышишь? Люблю.
Она подняла голову, посмотрела в его глаза — черные, горячие, бездонные — и ответила:
— И я тебя. Сама не знаю, как это случилось, но люблю.
Он поцеловал ее — легко, почти несмело, но у Евдокии подкосились ноги, и она ухватилась за его плечи, чтобы не упасть. Всё внутри перевернулось, закружилось, и она поняла, что двадцать лет одиночества кончились. Навсегда.
А через неделю в деревне узнали новость: Матвей Соколов посватался к Евдокии. Никто не видел, как это было — просто Фекла, которая всегда всё замечала первой, рассказала, что видела, как Матвей вышел от Евдокии рано утром, и оба они были какие-то счастливые, а у нее на руке блестело что-то — колечко, что ли.
Слухи поползли с новой силой, но теперь в них было меньше злости. Вера Павловна, которую соседки пытались вызвать на откровенность, спокойно отвечала: «Сын женится, слава богу. Хорошая женщина, работящая. Чего вам еще?»
А Евдокия, которая боялась этого дня больше всего, вдруг почувствовала, что ей всё равно. Она стояла у окна, смотрела, как Матвей несет воду в баню — они решили истопить ее вечером, — и улыбалась. За спиной на столе стояли ромашки, на стене висело новое зеркало, отражая ее счастливое лицо.
— Евдокия! — крикнул Матвей со двора. — Иди смотреть, я тут скамейку новую сколотил, на крыльцо поставим!
— Иду, — отозвалась она и вышла навстречу солнцу, навстречу новой жизни.
Над морем поднимался туман, обещая теплый, погожий день. Где-то вдалеке пастух играл на рожке, собирая стадо. Поселок просыпался, и в этом утреннем мире, полном звуков и запахов, было место для любви — даже той, что пришла так поздно. Может быть, именно поэтому она была такой сильной.
Свадьбу сыграли тихо, по-домашнему. Не хотели большого шума — Евдокия боялась лишних взглядов, а Матвей сказал: «Нам никто не нужен, только свои». Пригласили Веру Павловну, Феклу с соседкой (куда без них, всё равно придут), да пару ближайших соседей, что не судачили, а радовались.
Венчаться поехали в церковь в райцентр. Евдокия надела светлое платье — не белое, не к лицу вдове, — но в волосы вплела белую ленту. Матвей стоял рядом, молодой, красивый, и держал ее за руку так крепко, словно боялся, что она исчезнет. Бабка в церкви, поглядев на них, только головой покачала: «Господь с вами, дети. Любите друг друга».
Вера Павловна плакала в уголке, утираясь платочком, но когда молодые подошли под благословение, перекрестила их широким крестом и сказала твердо: «Живите дружно. Я вам не помеха».
Вернулись в деревню уже вечером. За столом, сдвинутым в горнице, пили чай, ели пироги, которые напекла Евдокия. Фекла, хоть и пришла с любопытством, глядя на счастливые лица, вдруг смягчилась и даже прослезилась: «Ишь ты, Господь-то как свел. Не нам, видно, судить».
А ночью, когда гости разошлись и деревня утихла, Матвей и Евдокия вышли на крыльцо. Стояли, обнявшись, глядя на звезды, что густо усыпали небо.
— Не жалеешь? — спросила она тихо.
— Ни капли, — ответил он. — А ты?
— Только о том, что раньше не встретила тебя.
Он повернул ее к себе, заглянул в глаза, зеленые, как лес в июне.
— Всё у нас будет, — сказал. — Ты только верь.
Пролетел год. За ним — второй.
Евдокия словно заново родилась. Ушла куда-то глубокая морщина между бровями, глаза перестали быть настороженными, в них поселился тихий, ровный свет. Она часто смеялась — звонко, по-девчоночьи, и сама себе удивлялась. Матвей души в ней не чаял. Каждое утро, уходя на работу (он устроился в соседнее село в лесничество), оставлял на столе цветок — ромашку, василек, а то и просто веточку мяты. Евдокия прятала их в книгу, и скоро вся их небольшая библиотека пропахла травами.
Зорька, кормилица, привыкла к новому хозяину и теперь приветствовала Матвея мычанием не менее радостным, чем саму Евдокию. Он и за скотиной ухаживал, и в огороде работал, и дом подлатал — крышу перекрыл, веранду пристроил. Соседи, глядя на их лад, потихоньку унимали языки. Даже Фекла, главная сплетница, как-то сказала: «Евдокии Бог послал мужика — золото, а не мужик. И где он такой взялся?»
Евдокия только улыбалась в ответ и крестилась на икону в красном углу.
А на третью осень случилось чудо.
Евдокия долго не верила, думала — показалось. Сорок три года — не возраст для первого материнства. Но живот рос, и Матвей, заметив, как она прячет округлившийся стан, сначала не понял, а когда до него дошло — онемел.
— Ты… ты что? — спросил, глядя на нее расширенными глазами.
— Кажется, Матвеюшка, — прошептала она, — кажется, будет у нас ребенок.
Он подхватил ее на руки, закружил по горнице, чуть не уронил, но удержал и заплакал — впервые после армии, навзрыд, как мальчишка. Евдокия гладила его по голове, прижимала к себе и тоже плакала, и оба они не могли вымолвить ни слова.
Вера Павловна, узнав, охнула, всплеснула руками, но тут же засуетилась: «Посиди, отдохни, приляг… никуда не ходи!» — и взяла над снохой шефство, словно Евдокия была не взрослая баба, а хрупкая девчонка.
Деревня гудела. Такое здесь не забывалось. Женщины качали головами: «В ее-то годы!» — но в голосах звучала не осуждение, а какое-то удивленное уважение. Мужчины посмеивались, хлопали Матвея по плечу: «Ну, Соколов, даешь!»
Майским утром, когда цветущие сады стояли в белой пене, а над морем звенели птицы, Евдокия родила дочку. Крикнула она только раз — потом закусила губу и терпела, потому что Матвей, сидевший за стеной, всё равно услышал, побледнел и бросился было в горницу, но Вера Павловна выставила его вон: «Не твое дело!»
Когда акушерка, бабка Настасья, вынесла на руках сверток, Матвей протянул руки, но они дрожали так, что он испугался — выронит.
— Девка, — сказала Настасья. — Здоровая. Четыре кило.
Матвей заглянул в сморщенное красное личико, увидел крошечные пальчики, стиснутые в кулачки, и вдруг понял, что никогда в жизни не любил ничего сильнее. Ни мать, ни отца, даже Евдокию — хотя казалось, что больше нельзя.
— Дочка, — выдохнул он. — Доченька.
Он вошел в горницу, опустился на колени перед кроватью, где лежала Евдокия — бледная, измученная, но счастливая. Положил сверток рядом, поцеловал ее руку.
— Спасибо, — сказал он, глядя ей в глаза. — Спасибо тебе.
— За что? — прошептала она.
— За всё. Что поверила. Что подарила мне дочку…
Евдокия улыбнулась, слабо, но светло. Провела рукой по щеке дочки, по крошечному носику.
— Назовем Надеждой, — сказала она. — Хорошее имя.
— Надежда, — повторил Матвей, пробуя на вкус. — Надежда Соколова. Красиво.
Надежда росла крепкой, черноглазой, с густыми волосами, как у матери. Она унаследовала от Евдокии зеленый оттенок глаз, а от отца — упрямый подбородок и веснушки. Вся деревня ее баловала: и своя бабка Вера Павловна, и соседки, которые, глядя на эту запоздалую, но такую крепкую семью, потихоньку оттаяли.
Матвей каждое утро уходил в лес, вечером возвращался, и Надежда встречала его у калитки, бросалась на шею, визжала от восторга. Евдокия стояла на крыльце, вытирала руки о передник и улыбалась, глядя, как они кружатся по двору — высокий черноволосый мужчина и маленькая девчонка в ситцевом платьице.
Иногда, когда все засыпали, она выходила на крыльцо, садилась на лавку, которую Матвей сколотил в первую их осень, и смотрела на море. Там, внизу, серебрилась вода, над ней клубился туман, и всё было так же, как в тот первый раз, когда она спустилась с пустыми ведрами и увидела его.
Только теперь она была не одна.
Прошли годы. Надежда выросла, уехала учиться в город, но каждое лето привозила внуков — двух шумных мальчишек, похожих на Матвея. Вера Павловна состарилась, но держалась бодро, часто сидела у них на веранде, пила чай и поглядывала на сына со снохой, которые и через двадцать пять лет смотрели друг на друга так, словно только что встретились у моря.
Матвей поседел рано, но держался прямо, всё так же работал в лесу, всё так же носил Евдокии цветы. Она стала бабушкой, но в ее косе, которую она по-прежнему укладывала тяжелым венком, еще не было седины, а глаза — зеленые, ясные — светились тем же тихим огнем, что и в тот день, когда она впервые подняла взгляд на молодого парня, вышедшего из воды.
Однажды вечером, когда внуки уснули, а Надежда уехала в город по делам, они сидели на крыльце. Солнце садилось, море внизу горело золотом. Матвей обнял Евдокию, прижал к себе.
— Знаешь, — сказал он, — я часто думаю: а что, если бы я тогда не пошел к морю? Не увидел бы тебя? Не догнал?
— А я думаю, — ответила она, — что судьба нас всё равно свела. Может, позже, может, иначе. Но свела бы.
— Почему ты так уверена?
Она повернулась к нему, коснулась ладонью его щеки, шершавой от вечерней щетины.
— Потому что я тебя двадцать лет ждала. Не Гришу, не другого — тебя. Просто не знала этого. А Господь знал.
Он поцеловал ее — так же легко, как когда-то, в первый раз, и Евдокия почувствовала, что сердце ее бьется ровно и спокойно, и всё правильно, и всё на своем месте.
Внизу, в тумане, тихо плескалось море. Над огородами всходила луна, и ее свет ложился на дорожку, по которой они когда-то шли вместе — она с пустыми ведрами, он с тяжелым коромыслом. Тропинка никуда не исчезла, она вилась между домами, уходила вниз, к воде, и ждала нового утра.
А в доме на краю поселка горел свет, и в этом теплом, желтом окне угадывались две фигуры, склоненные друг к другу, и было в них столько покоя и любви, что казалось — время остановилось. И не надо никуда спешить. И всё, что должно было случиться, уже случилось. И это было хорошо.
Однажды, уже глубокой осенью, когда листья облетели с деревьев и первые заморозки посеребрили траву по утрам, Евдокия сидела у окна и перебирала старые фотографии. Надежда привезла из города альбом с новыми снимками — внуки в школе, зять на работе, сама Надежда в белом халате врача. Евдокия смотрела на эти карточки и улыбалась. Жизнь получилась. Не такая, как она планировала когда-то, в юности, но может быть, даже лучше.
Матвей вошел в комнату, стряхивая с плеч капли дождя.
— Холодает, — сказал он, потирая руки. — Надо бы дров на зиму еще припасти.
— Успеешь, — ответила она, откладывая альбом. — Иди чай пить, я заварила с мятой.
Он сел напротив, взял кружку, и вдруг его взгляд упал на старую фотографию, что лежала на столе отдельно от других. На ней были двое — молодая Евдокия с распущенными волосами и молодой Григорий в гимнастерке. Они смеялись, глядя в объектив, и казались такими счастливыми, что у Матвея что-то кольнуло в груди.
— Ты скучаешь по нему? — спросил он тихо.
Евдокия посмотрела на фотографию, потом на мужа. Взяла его руку в свои.
— Я скучаю по той молодости, по тем временам, — сказала она честно. — По Грише… я благодарна ему за то, что он был в моей жизни. Но люблю я тебя, Матвей. Только тебя. Он остался там, в сорок пятом. А ты — здесь, сейчас. И я хочу быть здесь, с тобой.
Матвей поднес ее руку к губам, поцеловал. Больше он никогда не спрашивал о Григории. А фотография осталась стоять на комоде, и иногда, проходя мимо, Евдокия мысленно говорила: «Прости, Гриша. Я живая. Я живу. И ты бы хотел, чтобы я жила».
В то Рождество в доме Соколовых собралась вся семья. Надежда с мужем и двумя мальчишками приехала загодя, Вера Павловна, совсем уже старенькая, сидела в кресле у печи, но глаза ее блестели, и она всё порывалась помочь накрыть на стол.
Евдокия хлопотала у плиты, Матвей нарезал хлеб, внуки носились по дому, и было в этой суете что-то такое теплое, настоящее, от чего щемило сердце.
За ужином, когда все выпили по глотку горячего сбитня, Вера Павловна вдруг подняла кружку и сказала:
— Я хочу выпить за вас, дети. За то, что вы меня переупрямили. Я тогда думала — пропадет мой сын, ошибется. А вышло-то наоборот. Он счастлив. И я счастлива. Спасибо тебе, Евдокия, что ты есть.
Евдокия покраснела, опустила глаза, а Надежда обняла мать и прошептала на ухо:
— Я тебя люблю, мамочка. Спасибо, что родила меня.
А ночью, когда все уснули, Евдокия вышла на крыльцо. Снег шел крупными хлопьями, укрывая землю пушистым одеялом. Матвей вышел следом, накинул ей на плечи шубу, обнял.
— Ты чего не спишь?
— Смотрю, — ответила она. — Любуюсь. Знаешь, я всю жизнь думала, что счастье — это что-то большое, громкое. А оно — тихое. Оно в этом снеге, в детском смехе, в том, что ты рядом. И больше ничего не надо.
Он прижал ее к себе крепче. Снег падал на их волосы, на плечи, и они стояли так долго, пока не озябли совсем, а потом вернулись в дом, в тепло, и долго еще сидели у печи, глядя на огонь.
Прошло еще много лет. Евдокия и Матвей состарились, но так и не научились жить друг без друга. Когда Евдокия слегла с тяжелой простудой, Матвей не отходил от ее постели, поил отварами, укрывал одеялами, шептал что-то ласковое, как когда-то в их первую осень.
— Не смей уходить, — говорил он, сжимая ее руку. — Слышишь? Не смей. Мне без тебя никак.
— Куда ж я уйду, — улыбалась она слабо. — Я никуда не уйду.
И она не ушла. Поправилась, встала, и снова они вместе выходили на крыльцо, смотрели на море, которое всё так же серебрилось внизу, и вспоминали свою жизнь — долгую, трудную, но такую счастливую.
Когда Евдокии исполнилось семьдесят, Надежда привезла из города большой портрет, написанный художником по старой фотографии — той самой, где Евдокия еще молодая, с распущенными волосами, и Григорий рядом. Портрет повесили в горнице, и теперь каждое утро Евдокия, проходя мимо, крестилась и шептала:
— Спасибо тебе, Гриша, за то, что берег меня там, на небесах. Спасибо, что послал мне Матвея. Не ревнуй. Я тебя помню. Но люблю — его.
А Матвей стоял рядом, смотрел на портрет и тоже, кажется, понимал. Потому что однажды сказал:
— Ты знаешь, я ему даже благодарен. Если бы не он… если бы не война… тебя бы не было. А мне нужна была именно ты.
Их любовь стала легендой в поселке. Молодые девушки, глядя на них, вздыхали: «Вот бы так же!» А старухи, которые когда-то осуждали, теперь качали головами и говорили: «Господь знал, что делал. Свел их, как две половинки».
Когда настал черед Веры Павловны уходить, она позвала к себе Евдокию и сказала:
— Спасибо тебе, дочка. За сына. За внучку. За правнуков. Береги их. И себя береги.
Она умерла тихо, во сне, с улыбкой на лице. Матвей горевал, но Евдокия была рядом, и это помогало.
— Главное, что мы вместе, — говорила она. — И мы будем вместе до конца.
Однажды весной, когда море особенно ярко сияло на закате, а сады стояли в белой пене, Евдокия и Матвей сидели на своей старой лавке и смотрели вдаль.
— А помнишь, — сказала она, — как ты вышел из воды? Голый по пояс, мокрый. Я тогда подумала: «Господи, какой же красивый!» И сразу испугалась. Двадцать лет ни на кого не смотрела, а тут…
— А я, — улыбнулся Матвей, — я тогда подумал: «Господи, какая же женщина! И где она раньше была?» А потом понял: она там и была. Всё время была. Просто я не видел. Молодой был, глупый.
— Не такой уж и глупый, — сказала она, кладя голову ему на плечо. — Догнал ведь.
— Догнал, — согласился он. — И никогда не отпущу.
Они сидели так до самой темноты, пока не высыпали звезды, и море внизу не стало черным-черным, только лунная дорожка серебрилась на воде — прямая, как стрела, от одного берега к другому.
И казалось, что время остановилось. И что всё, что должно было случиться, уже случилось. И что ничего больше не нужно, потому что самое главное уже есть.
Любовь, которая пришла не вовремя, но осталась навсегда.
Конец
