Муж сбежал в лихие 90-е, оставив меня с тремя детьми и коровой — я выжила, вышла замуж за инженера, а его «счастливая жизнь» закончилась инфарктом и койкой в палате, где лечащим врачом была та самая девочка, которой он когда-то не купил новые ботинки
Истоки и берега
1997-й запомнился долгой, влажной осенью, превратившей дороги в рыжие потоки, а лес за станцией — в темное, дышащее сыростью царство. Анфиса вышла из вагона электрички в полной темноте, поправила сумку на плече и, не оглядываясь, шагнула с перрона. За ней, переговариваясь сбивчивыми шепотами, двигались еще две фигуры; свет единственного фонаря у одной из них подрагивал, выхватывая из мрака корни деревьев и лужи. Дорога была ей знакома до последнего изгиба, до каждого камня, брошенного кем-то у края тропы, — она и другие жители небольшого, затерянного среди полей села Коровино ходили этим путем ежедневно. На рассвете — к поезду, везущему в город, на заводы и фабрики; в сумерках — обратно, к печкам, огородам, спящим детям.
В тот вечер Анфиса думала не о трудностях пути. Она мысленно уже была дома, в низком, пахнущем хлебом и сушеными яблоками доме, где ждали ее трое. Она представляла, как снимет промокший платок, как обнимет дочь, прислушается к сонному бормотанию сыновей, как притулится к широкой спине мужа, Марка, чувствуя, как тревоги дня тают в этом тепле. Завтра — редкий общий выходной, можно будет спать до рассвета, не вставая под вой будильника в три ночи.
Погруженная в эти грезы, она почти не заметила, как лес отступил, уступив место сырой поляне. Легко перепрыгнула через знакомые, скрипучие понтоны, переброшенные через топь, бодро ступила на доски старого моста. Под ним шумела, набирая силу после дождей, неширокая, но быстрая речка Веретейка. Огонек ее окна уже виднелся вдали, за последним поворотом улицы. Еще пять минут — и можно будет сбросить тяжесть прошедшего дня.
В доме, однако, царил шум и свет, выбивавшийся из-под штор. Открыв дверь, Анфиса замерла на пороге. В комнате, где обычно царил строгий, выстраданный порядок, бушевал ураган: сдвинутая с места мебель, разбросанные игрушки, подушки на полу. Старшая, Кира, пятнадцати лет от роду, с визгом убегала от десятилетнего Степана, пытавшегося защекотать ее, а на диване, словно на батуте, подпрыгивал шестилетний Тимофей.
— Кирушка! — окликнула Анфиса, и голос ее прозвучал резче, чем она хотела.
— Мама! Ты уже! — Кира, запыхавшись, вырвалась из рук брата. — Извини, мы немного разошлись. Сейчас все уберем.
— «Немного» — это не то слово. Где отец?
— Папа? Уехал. Собрал вещи и сказал — срочная работа.
— Какая работа? У него же смена завтра.
— Не знаю. Говорил, надолго. Оставил письмо. Вот.
Девочка протянула плотный конверт. Рука у Анфисы дрогнула. Она машинально повесила плащ, открыла дверцу шкафа. Полки, где обычно аккуратно лежали вещи Марка, были пусты. Исчезли и две дорожные сумки, подаренные ему когда-то на день рождения. Холодная пустота поселилась под сердцем.
Конверт был заклеен. Бумага внутри оказалась исписана неровным, торопливым почерком.
«Анфиса, я ухожу. Не ищи оправданий — их нет. Любовь кончилась, а жить на одной привычке, в этой вечной нужде, в этой глуши, я больше не могу. Устал до самого дна души. Устал от дороги, которая съедает жизнь, от серых лиц, от безнадеги. Я должен попробовать что-то другое, пока не поздно. Осесть в городе, найти себя. Деньги на детей вышлю, как устроюсь. На дом не претендую. Развод оформишь без меня. Не ищи. Не вернусь.»
Листок выскользнул из пальцев и зашуршал, падая на пол. Слезы хлынули сами, горячие и горькие. Кира подняла письмо, пробежала глазами. Лицо ее стало жестким, каменным.
— Подлец.
— Не говори так… Он устал, запутался… Одумается…
— Мама, ты сама веришь в эти сказки? Ты сможешь взглянуть на него, если он вдруг вернется?
— Он — ваш отец, Кира. Трое детей… Как я одна? — голос Анфисы сорвался в шепот.
Девушка села рядом, обняла за плечи.
— Справимся. Я помогу. Все наладится.
Но ночь не принесла утешения. Лежа в темноте, Анфиса перебирала в памяти яркие, но такие далекие осколки прошлого.
…Им было по восемнадцать, когда они встретились. Она — практикантка в кондитерском цехе, он — недавний выпускник училища, слесарь с золотыми руками. Марк был сиротой, жил в казенной комнатке, и ее дом, полный родительской заботы, стал для него откровением. Помнились его смешные, трогательные ухаживания, скромная свадьба во дворе отцовского дома, рождение Киры… Он был опорой, когда тяжело болела, а потом умерла ее мать. Радовался рождению Степана, носил ее на руках. Снова стал стеной, когда от неожиданного удара сердца не стало отца. Они держались вместе, казалось, прочнее стали. Она устроилась на хлебозавод, он нашел работу получше — на железной дороге. Жизнь, пусть и бедная, но налаживалась. Потом родился Тимофей, и почти следом на страну обрушился ветер перемен, выдувший из кошельков последние крохи. Зарплаты задерживались на месяцы, потом исчезли вовсе. Маленький Тимка рос бледным, рыхловатым от бесконечных макарон и разваренной картошки.
Как-то раз на работе, затевая уборку в цеху, она разговорилась с коллегой, Верой, собиравшейся увольняться.
— Куда же ты?
— В деревню, к сестре. Квартиру продам, коровку куплю, птицу. Там сейчас, может, и проще выжить: свой огород, молоко, яйца. В городе — одна тревога. Посмотри на себя — вся измоталась. Детей-то пожалей.
— Деревня… Далековато мечтать. Переждем как-нибудь.
Но зерно сомнения было брошено. Вечером того же дня Марк пришел домой мрачнее тучи.
— Опять пустые обещания. Дали гроши. На что делить — на свет, на еду или Степану на ботинки?
— У нас тоже тишина. Говорят, через две недели. Но верится с трудом.
— Знаешь, один знакомый предлагал дельце… Рискованное, но деньги…
— Нет! — она вскрикнула так резко, что он вздрогнул. — Помнишь, как с той аферой с комнатой? Чуть не сели. У нас дети, Марк! Нам нельзя.
— О детях я и думаю! — он с силой провел рукой по лицу. — Ладно. Завтра на шабашку поеду, авось заплатят. Хоть мяса кусок принесу.
— Мяса… — она горько усмехнулась. — Картошка на исходе. Вот жалеешь порой, что не живешь в своем доме, с землей.
Они стали просматривать объявления, выискивая вариант: продать городскую квартиру, купить что-то на окраине, с участком. Месяц ушел на хлопоты. Анфиса, получив на руки немалую сумму от продажи родительского жилья, поехала в пригород с задатком. И пожалела на такси — в переполненном авобусе ловкие пальцы разрезали сумку и вытащили все. Треть их общего будущего испарилась в мгновение.
Три дня она не могла говорить от горя. А потом, словно озарение, вспомнила слова Веры. Поехала в ту самую деревню Коровино. Увидела старый, но крепкий дом на три комнаты у самой реки, обширный запущенный огород, хлева. И безлюдье: три улицы, сельсовет, малокомплектная школа, детский сад на два десятка ребятишек. Работы никакой. До цивилизации — полчаса электричкой, но сначала два километра пешком: через речку по шаткому мостику, через болотце по скрипучим доскам, через густой, темный лес.
Но здесь была земля. И тишина. И Вера, ставшая соседкой. Марк, приехав посмотреть, был очарован покоем и красотой мест, разговорился с местными мужиками об охоте и рыбалке. Решение созрело быстро.
Год спустя Анфиса уже доила свою Зорьку, собирала яйца из-под наседок, варила варенье из своего сада. Они с мужем по-прежнему ездили на старую работу, подстроив графики: два дня она в городе, два — он. Зарплата, хоть и скудная, но хоть изредка перепадала, шла на самое необходимое. Казалось, худшее позади.
А теперь он сбежал. Оставил ее одну в этом доме, с тремя детьми, коровой и долгами. Первые два дня прошли в оцепенении.
— Мама, езжай на работу, — твердо сказала Кира на третий день. — Я управлюсь. Зорьку подою, птицу накормлю, за малышами присмотрю. Я уже взрослая.
— Взрослая… — Анфиса взглянула на еще не убранную с вечера комнату.
— Это было в последний раз. Обещаю.
И, вернувшись со смены, Анфиса замерла на пороге в изумлении. В доме пахло свежим хлебом и грибной юшкой. Полы блестели от влажной уборки. На плите в кастрюле томился суп, а в глиняных крынках под марлей отстаивалось парное молоко. Сердце сжалось от внезапной, острой нежности и гордости.
— Как справились? — спросила она, снимая платок.
— Все хорошо, — улыбнулась Кира. — Степан помогал, Тимка не капризничал. Можешь не волноваться завтра.
Но назавтра волнение сменилось другой тяжестью — тоской и обидой, что сидели в груди холодным камнем. На работе она не заметила, как хлеб в печи начал подгорать. Резкий запах гари и крик начальницы цеха, Светланы Анатольевны, вернули ее в реальность.
— Ты что, в облаках витаешь? Всю партию угробила! Быстро выгружай!
Руки обжигало, формы выскальзывали из пальцев. Помогали другие, но треть выпечки ушла в брак. В кабинете начальницы Анфиса, рыдая, пыталась объясниться, умоляла не увольнять.
— Моя ситуация… муж ушел…
— Мне твои ситуации не интересны! — холодно парировала та. — Место твое уже занято. Убирайся.
В раздевалке ее нашла Настя, формовщица.
— Не терзайся, Танюш… Она тебя все равно бы выжила. Племянницу свою прочит на это место. И мне тоже недолго осталось. Что будешь делать?
— Не знаю… В городе с тремя детьми не возьмут никуда.
— А здесь? У тебя же хозяйство, не пропадешь.
Следующие две недели Анфиса дорабатывала, получая на прощанье жалкий расчет. Поиски новой работы в городе разбивались об один вопрос: «А дети?». Предлагали гроши, на которые не то что прожить — доехать было проблематично.
— Мама! — Кира влетела в дом однажды после школы, запыхавшись. — Нашу тетю Галину, повариху, в больницу увезли! Место свободно!
На следующий день Анфиса уже стояла перед директором сельской школы. Иван Петрович, суровый на вид, но с умными, добрыми глазами, выслушал ее.
— В повара мы уже кого-то определили. Но в помощь повару — возьму. Зарплата маленькая, но стабильная.
Это было спасением. Работа в самом селе, дети рядом. Послеобеденное время она посвящала огороду и хозяйству. По выходным возила в город на рынок излишки: грибы, ягоды, творог, яйца. Жизнь, хоть и каменистая, но проторенная, потекла своим чередом.
А потом заболела соседка, старушка Агния Федосеевна. Сын ее, приезжавший из города, Лаврентий, попросил Анфису присмотреть за матерью. Она согласилась — нужны были дополнительные деньги. Два года она ухаживала за больной женщиной: готовила, убирала, ездила за лекарствами. Дети помогали как могли. От Марка за все это время не пришло ни строчки, ни копейки. Обида переплавилась в ледяное равнодушие. Когда пришло извещение о расторжении брака, она ощутила не боль, а странную пустоту, будто закрыла давно прочитанную и ненужную книгу.
Однажды, глядя в замутненное пятнами зеркало, она не узнала себя. Тридцать шесть лет, но взгляд потухший, лицо изможденное, руки шершавые от работы. Платье висело мешком. Она не могла вспомнить, когда последний раз делала что-то просто для себя, для красоты.
В этот момент под окном заурчал мотор. Выглянув, она увидела знакомый автомобиль и силуэт Лаврентия. Сердце, к собственному удивлению, учащенно забилось. Она вышла на крыльцо, смущенно поправляя платок.
— Здравствуйте, Анфиса Игнатьевна. Как мама?
— Сегодня лучше, давление нормализовалось.
— Спасибо вам. Не знаю, что бы мы без вас делали. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что она потупила взгляд. — Кое-что привез вам и ребятишкам.
Из багажника он извлек свертки: новые куртки для мальчишек, красивый свитер для Киры и для нее — компактный миксер.
— Да вы не должны… — начала было она.
— Это малая толика. Мама вам как родная стала. Ну, пойдемте к ней?
После его отъезда Агния Федосеевна, прихлебывая чай с анфисным клубничным вареньем, сказала задумчиво:
— Лёнька-то мой всего на четыре года тебя старше.
— Ну и что?
— А то, что он семь лет как одинок. Жена сбежала к богатею, когда у них с деньгами туго было. С тех пор он женщинам не верит. А на тебя как поглядит… Да и ты, я вижу, не равнодушна.
— Полно вам, — Анфиса вспыхнула. — Какая я ему пара? Замученная баба с тремя детьми…
— Ты — золото, — строго сказала старушка. — И он это видит. Только сам стесняется, как мальчишка. Намекнуть ему надо.
Вечером Анфиса долго стояла у зеркала, разглядывая первые седые нити в волосах. «Покрасить бы… И брови…» — мелькнула мысль, робкая и давно забытая.
Она стала потихоньку уделять себе внимание. Купила недорогую краску, крем для рук. Лаврентий стал приезжать чаще, задерживаться дольше. В его взгляде появилась новая, внимательная нежность. Агния Федосеевна угасла тихо, во сне, через полгода. Но связь между ними не прервалась. Лаврентий продолжал наведываться, помогать по хозяйству, а однажды, глядя, как Анфиса высаживает рассаду, сказал просто:
— Хватит тебе здесь одной биться. Поедем ко мне. В городе. Вместе.
Он не делал пышных предложений, но в его словах была такая твердая уверенность, такая надежность, что у нее не возникло ни тени сомнения. Кира к тому времени уже училась в медицинском колледже в городе. Продав дом и хозяйство в Коровино (новые хозяева оказались хорошими людьми и согласились присматривать за домом Агнии Федосеевны как за дачей), Анфиса с сыновьями переехала в просторный, светлый дом Лаврентия.
Он устроил мальчиков в хорошую школу, а Анфису уговорил не искать работу сразу. Деньги от продажи она, по его совету, положила в банк — «на черный день». Жизнь постепенно обрела иные, мягкие очертания. Через год родился их общий сын, которого назвали Вадимом. Лаврентий был на седьмом небе. Кира, блестяще окончив колледж, поступила в медицинский институт, встретила свою любовь, шофера-дальнобойщика Глеба. Анфиса, сложившись с его родителями, помогла молодым купить небольшую квартиру — те самые «запасные» деньги обрели смысл. Потом родилась внучка, Алиса.
Степан выбрал море, стал судовым механиком. Тимофей, отслужив срочную, остался в армии по контракту. Дом наполнялся их смехом, когда они приезжали в отпуск, и тихим, осмысленным покоем в будни.
Отголоски
…Стоял уже 2014 год. Анфиса, поправляя плед на коленях сидевшей рядом Алисы, читала ей сказку. В доме пахло яблочным пирогом и покоем. Лаврентий, сняв очки, отложил газету.
— Опять Кира задерживается?
— На дежурстве. Пришлет смс, останется в ординаторской. Устала очень.
— В отпуск ей пора. А то других лечит, а себя загнать может.
— Говорит, через неделю свободна. Может, в Коровино махнем? Дом проветрить, грибов последних насобирать.
— Отличная мысль.
Назавтра Кира приехала за дочерью. Лицо у нее было бледным, взгляд отсутствующим. Она машинально накручивала на палец прядь волос — верный признак глубокого волнения.
— Что случилось, дочка? — пригляделся Лаврентий. — Вид у тебя нездоровый.
— Ничего… Устала просто.
— Не отводи глаз. Мы-то чувствуем, когда ты не в себе.
Кира тяжело вздохнула, опустилась на стул.
— Вчера… был особенный пациент. На операционном столе.
— И что в нем особенного?
— Я едва не дрогнула. Подумала на секунду — а стоит ли? А потом… вспомнила, что без него, возможно, не было бы многого хорошего в нашей жизни. И сделала все как должно. Спасла.
— О ком речь-то? — мягко спросила Анфиса, но в сердце уже шевельнулся холодок предчувствия.
— Гаврилов. Марк Семенович. Наш беглец. Инфаркт, экстренное шунтирование. Он меня даже не узнал сначала.
Тишина в комнате стала густой, осязаемой.
— Судьба-индейка… — тихо выдохнула Анфиса.
— Что ж поделать, пациентов не выбирают. Ладно, мы с Алисой поедем. Отпуск мой в силе, в деревню — с радостью.
Через день Кира, войдя в палату к отцу, была сугубо профессиональна и холодна.
— Здравствуйте. Самочувствие?
— Лучше. Спасибо вам, доктор… — он всматривался в ее лицо, и вдруг в его глазах мелькнуло потрясение, смешанное со страхом. — Лиза? Доченька?
— Для вас я — Елизавета Марковна. Пожалуйста, успокойтесь, пульс учащен.
Она говорила о давлении, о диете, о реабилитации, а он не слышал, только смотрел на эту красивую, уверенную, чужую женщину в белом халате, в которой с трудом угадывались черты его четырнадцатилетней девочки.
Перед выпиской, зайдя в палату (сосед уже уехал), она застала его у окна.
— Лиза… Поговори со мной. Хоть минуту.
— О чем, Марк Семенович? О том, как мы выживали после вашего бегства? Как мама сгорала на двух работах, а мы, дети, вели хозяйство вместо игр? Как она ночами плакала? Или о том, как вы ни разу не спросили, живы ли мы?
— Я… я наказан, дочка. Бумеранг. — голос его дрогнул. — Женился потом. Дочь родилась. А она… с начальником моим сбежала, квартиру прибрала. Я в запой, работы лишился… Шабашки, черный труд. Вот и сердце сдало. А теперь — кому я нужен? Квартиры нет, пенсии — на съем угла. Один.
Кира молча слушала. Жалость, острая и колючая, кольнула ее под сердце. Но она вспомнила мамины слезы, свой страх на темной лесной тропе, рынок, где она, пятнадцатилетняя, торговала творогом под похабными взглядами. Вспомнила глаза Лаврентия, смотрящие на маму с такой любовью и уважением.
— Вам выпишут направление в дом-интернат для престарелых, — сказала она ровно, вынимая из кармана памятку. — Там крыша над головой и уход. Государство позаботится.
Она вышла, не оборачиваясь. Дверь тихо закрылась.
Река
Неделю спустя вся их большая семья собралась в Коровино. Лаврентий и Глеб возились у мангала, от которого валил душистый дым. Степан, приехавший в отпуск перед своей свадьбой, помогал им. Тимофей, могучий и загорелый в своей форме, носился по двору с визжащей от восторга Алисой на плечах. Вадим, уже подросток, с важным видом накрывал на стол под маминым присмотром.
Анфиса сидела в старом плетеном кресле на веранде, смотрела на эту картину и чувствовала глубочайшую, тихую благодарность судьбе. Здесь, в этом доме, когда-то начиналась ее самая тяжелая дорога. И сюда же, по воле случая и любви, вернулось ее счастье — не то, о котором мечтала юная девчонка, а другое, выстраданное, прочное, как камни в фундаменте этого дома.
Кира подошла, села на ступеньку, обняла ее колени.
— О чем задумалась, мама?
— О течении реки, дочка. — Анфиса кивнула в сторону Веретейки, серебрившейся в лучах заката за садом. — Она несет все: и сухие ветки, и опавшие листья, и чистую воду. Одних уносит в никуда, другим дает жизнь. И у каждого свой берег. Твой отец нашел свой. А мы — свой. И этот берег — наш.
Кира положила голову ей на колени. Они молча смотрели, как последние лучи солнца играли на быстрой воде, как дымок от костра стелился над крышами, как смеялись их любимые люди. Жизнь, подобно реке, совершила свой круг, но не замкнула его, а вывела в широкое, спокойное русло, где было место и памяти, и прощению, и тихой, немеркнущей радости за каждый новый день на этом берегу, который они отстроили своими руками и сердцами.
