Я угнал велосипед в одиннадцать лет и сломал нос майору в армии, но настоящая уголовщина началась, когда мой бывший босс назвал меня «мальчиком
Калёным Громов стал ещё в детстве. До пятого класса он был для всех просто Глеб Громов, но едва ему пошёл одиннадцатый год, как во дворе, а главное — в зале бокса, где он пользовался непререкаемым авторитетом среди тренеров и взрослых парней, за ним намертво закрепилось прозвище Гром. Даже некоторые учителя в школе, глядя в его тяжёлый взгляд, обращались к нему не иначе.
Глебом его называла только мать. Отца он не помнил, знал лишь по фотографиям: высокий подполковник с усталыми, но честными глазами. Возможно, именно этот снимок, хранимый бабушкой в шкафу среди старых сервизов, и предопределил его путь. Мать не отговаривала, когда он заговорил о военной карьере. Впрочем, она вообще редко вмешивалась в его жизнь. Будучи женщиной яркой, своенравной, она вечно находилась в водовороте собственных романов, и на сына у неё попросту не хватало ни времени, ни душевных сил. Поднимал, кормил и провожал в школу его дед, отставной железнодорожник, человек немногословный, но справедливый.
Недостаток материнской ласки Громова не тяготил. Напротив, он видел в этом странную свободу. Рано усвоив, что в этом мире никто не подаст ему ничего просто так, он жил по правилам, которые диктовал сам. Первые настоящие кроссовки и добротный спортивный костюм ему вручили тренеры после того, как он, стиснув зубы, выиграл областной юношеский турнир. Поощрённый, Гром начал выходить на ринг с такой холодной яростью, что вскоре стал грозой всего города в своём весе.
Гром, как и все мальчишки в те годы, грезил о велосипеде. Дед, живший на скромную пенсию, не мог позволить себе такую роскошь. Мать же пребывала в очередном затяжном отпуске с очередным «другом семьи». Свой первый и единственный велосипед — сверкающий «Шторм» с амортизаторами — Гром угнал от супермаркета. Два дня счастья, когда ветер свистел в ушах, закончились визитом участкового. Велосипед изъяли, а Громова поставили на учёт в инспекцию по делам несовершеннолетних. Дед, вздохнув, пообещал уладить дело без матери, а Гром, глядя в его честные глаза, пообещал больше не связываться с чужим железом.
Несмотря на репутацию первого драчуна и задиры в округе, учился Гром без троек. Эта странная тяга к знаниям была привита ему дедом самым что ни на есть прозаическим способом. Однажды Грому пришлось тащить на собственном горбу тяжеленный мешок с углём из подвала соседнего дома. Лифт, как назло, не работал, и Гром, взмокший и злой, еле затащил ношу на восьмой этаж. Дед, вытирая пот со лба внука, сказал тогда:
— Запомни, Глеб. Будешь головой работать — будешь ходить в магазин с лёгкой сумкой. А если начнёшь халтурить — так и провекаешь жизнь с мешками на горбу.
Дедовы слова легли на благодатную почву. С того момента проблем с учёбой у Грома не было, что в итоге и позволило ему без особого труда поступить в элитное военное училище.
Если бы Грому сказали раньше, что курсантские погоны, казарменная муштра и офицерские амбиции так обкорнают его свободу, он, возможно, задумался бы. Но время на раздумья не дали. Через полгода после зачисления в честном спарринге на ринге он отправил в нокаут старшекурсника, который решил проучить «салагу». Нос противника был сломан, а Громова на утреннем построении, перед замершим строем всего училища, публично лишили погон и направили дослуживать в отдалённый гарнизон.
В части, где Грому предстояло провести оставшиеся два года, он был младше всех, но боксёрская школа быстро объяснила «дедам» и «дембелям», что этот рядовой подчиняется только офицерам. По странному стечению обстоятельств, командиром его взвода оказался выпускник того же училища, откуда вылетел Гром. Молодой лейтенант Борис Шувалов, всего несколько месяцев назад надевший офицерские погоны, быстро нашёл с Громовым общий язык. Их сближала негласная война с укладом части.
Хуже обстояло дело с командиром роты. Майор Тимур Ахметович Карабаев, оценив Громова как смышлёного и исполнительного бойца, начал ставить его в наряды через день, отправлять на кухню и взваливать на плечи всё, что только можно. Гром терпел, понимая механику дедовщины на новом уровне, но однажды, когда перегруз стал критическим, он спокойно подошёл к майору и заявил, что больше не намерен работать за всю роту.
— Будешь, сынок, ещё как будешь, — осклабился Карабаев, пытаясь перевести всё в отеческую шутку. — Ты в армии, а я здесь главный. К чему тебе портить отношения? Терпи, казак, атаманом станешь.
— Товарищ майор, я вас предупредил, — голос Грома был ровным, как сталь. — Если ситуация не изменится, я вас подведу.
— Это ты меня? — рык майора эхом разнёсся по казарме. — Да я тебя в порошок сотру! Ты у меня такую жизнь узнаешь, что наряды раем покажутся!
Гром не испугался. Заступив в очередной раз дежурным по роте, он дождался отбоя, перемахнул через ограждение вместе с двумя дембелями, которым был должен, и ушёл в самоволку. Деньги у него были — призовые за бои. Компания, набрав пива, отправилась в баню, где им предложили «отдых». Трое солдат срочной службы почти до утра провели в забытье. Почти, потому что в четыре утра Гром позвонил Шувалову, который в ту ночь был помощником дежурного. Лейтенант сообщил: час назад была проверка, ротный доложил об отсутствии троих.
— Возвращайтесь, пока не поздно, — сухо сказал Шувалов.
— Нет, Борис. Если мы вернёмся сейчас, нас сразу в клетку. Мы уже горим. Лучше уж до утра здесь, чем на бетонном полу. Придём к подъёму.
— Воля ваша, — ответил лейтенант и положил трубку.
Гром убедил дембелей, что наказания не миновать, и в часть они вошли не через дыру в заборе, а через центральный КПП. Шувалов сопроводил их на гауптвахту.
Отсидев положенный срок, Громов вернулся в роту.
— А, явился, — майор Карабаев потирал руки в предвкушении расправы.
— Я же вас предупреждал, товарищ майор. Это вы сами виноваты, — спокойно ответил Гром.
— Щенок! Да я тебя здесь сгною! — заорал Карабаев, бросаясь на бойца с кулаками. Но его удары рассекали пустоту — Гром уходил с лёгкостью, унизительной для майора.
Отдышавшись, Карабаев отдал приказ: противогаз, бронежилет, вещмешок с песком — бег по плацу два часа.
Гром надел снаряжение и взял с первого круга такой темп, что проходящие офицеры качали головами. Майор, куря в сторонке, скалился:
— Пару кругов — и сдохнет. Сам приползёт просить пощады.
Но Гром знал своё тело. Он знал, что после гауптвахты с её баландой и бессонницей он долго не выдержит. На восьмом круге ноги подкосились, и он рухнул на бетон.
Майор остолбенел, бросился к нему.
— Тварь! Ты хочешь, чтобы меня под трибунал? — орал он, сдирая с Громова противогаз. — Я тебя придушу!
— Снимите с него броник и рюкзак! — крикнул кто-то из прохожих офицеров, и Карабаев начал остервенело стаскивать снаряжение.
Громов очнулся в медсанчасти. Давление зашкаливало, температура под сорок. Доктора прописали неделю постельного, и это были семь лучших дней за всю его службу.
Противостояние не закончилось, но командир части, полковник Свиридов, наслышанный о происшествиях, решил убрать Громова с глаз долой, подальше от греха.
— С тобой бы, сынок, на передовую, а не здесь нервы трепать, — сказал полковник на прощание, крепко пожимая руку.
В новой части Гром узнал: полк готовится к отправке в Чечню. «Служить так служить», — решил он и написал рапорт.
В Чечне Громов оказался через две недели. За те месяцы, что он провёл на Кавказе, он натерпелся больше, чем за всю предыдущую жизнь, но ни разу не пожалел, что поехал добровольцем. Он вернулся из армии настоящим мужчиной. О том, что он воевал, мать узнала только по медалям. Деду Гром так и не рассказал ничего — поберёг его сердце.
После демобилизации Гром отходил около месяца. Спал сколько хотел, гулял с друзьями, снова начал тренироваться. Съездил в училище — курсанты заканчивали второй курс, а он, бывший рядовой, мог теперь рассказать им о войне то, о чём не пишут в учебниках. Но его это больше не грело. В глубине души он был благодарен судьбе и тому сломанному носу, который вышвырнул его из офицерской жизни.
Однако нужно было куда-то прибиваться. И тут неожиданно вмешалась мать:
— Глеб, я устрою тебя в институт, а пока поработаешь у моего знакомого. Ему нужен водитель-телохранитель. Деньги не помешают.
Деньги и правда не помешали. Уже через два дня Громов возил на чёрном «Мерседесе» человека, которого в городе называли просто «Коммерс».
В новой работе Громова настораживало многое. Во-первых, шеф относился к нему как к прислуге, не замечая в нём человека. Во-вторых, Гром случайно узнал, что на этого «коммерса» уже было два покушения, и оба раза его охранники погибали.
«Вернуться живым с войны, чтобы сдохнуть здесь от бандитской пули? Ну уж нет», — решил для себя Гром и стал ждать момента, чтобы уйти.
Момент наступил неожиданно. Весенним утром, по дороге в офис, шеф был в приподнятом настроении и вдруг разговорился. Он болтал всякую чушь, но в основном обсуждал прохожих.
— Гляди, новый ресторан открыли, — кивнул он на вывеску «Семь футов». — Пиратская тема. И зазывалу поставили. Не могли найти одноногого? Взяли бы какого-нибудь чеченца, он бы за копейки на костыле хромал.
Громова кольнуло под ложечку.
— Тебя бы туда, — процедил он сквозь зубы.
Шеф, хоть и не расслышал, суть уловил:
— Мальчик мой, в армию и на зону попадают только неудачники. Такие придурки, как ты, — сказал он с ледяным презрением.
Это было последней каплей. Гром включил поворотник, прижался к обочине и остановился. Одним ударом он отправил шефа в глубокий нокаут, заглушил двигатель, обломил ключ в замке зажигания и забросил брелок на заднее сиденье.
— Счастливо оставаться, — бросил он и вышел на тротуар.
Его не пугала потеря работы. Не пугали возможные разборки. Кроме смерти, всё остальное в жизни было решаемо. Эту истину он усвоил там, в горах, под свист пуль.
Оставшись без работы, Гром не стал искать новую. Деньги, накопленные за время службы у коммерсанта, позволяли не спешить. Он записался в новый боксёрский клуб, где тренировал старый знакомый тренер, и с головой ушёл в подготовку. Время шло, и странное беспокойство, которое он ощущал в последние дни, становилось всё ощутимее. Это было не похоже на страх — скорее на звериное чутьё, обострённое войной и рингом.
Однажды вечером, возвращаясь из клуба, Гром заметил за собой «хвост». Серебристая «девятка» шла за ним от самой остановки. Он свернул во дворы, сделал несколько лишних петель, и машина, сигналя, заблокировала ему выход на проспект.
Из машины вышли двое. Один, широкоплечий, в кожаном пиджаке, держался чуть впереди. Второй, тощий и нервный, остался у капота, но Гром заметил, как его рука потянулась за пояс.
— Громов? — спросил широкоплечий, остановившись в трёх метрах.
— Допустим, — Гром расслабил плечи, но внутренне приготовился. Он оценил расстояние, покрытие асфальта, возможные пути отхода.
— Тебя хочет видеть один человек. Поехали, не будем шуметь.
— Не поеду, — коротко ответил Гром. — Говори здесь, или разойдёмся.
Нервный за капотом дёрнулся, но широкоплечий поднял руку, останавливая его.
— Ты раньше работал на Кравцова? — спросил он. — Того самого коммерсанта.
— Работал. Уволился.
— Знаем, что уволился. Своеобразно уволился, — усмехнулся мужчина. — Кравцов теперь в больнице, в коме. Твоя работа?
— Он сам виноват, — Гром не двинулся с места. — Я просто ушёл. Если он в коме, то не от меня.
— Это мы разберёмся. Но интересуешь ты нас не поэтому. Есть человек, которому нужны такие, как ты. Не за страх, а за совесть. Кто воевал, кто знает, что такое ответственность.
— Я не нанимаюсь в бандиты, — отрезал Гром.
— А кто тебе про бандитов сказал? — широкоплечий сделал шаг вперёд. — Речь о другом. О деле, где настоящие мужики нужны. Подумай. Если передумаешь — вот номер. — Он бросил на асфальт визитку и, не оборачиваясь, направился к машине.
«Девятка» уехала, а Гром поднял картонку. На ней был только номер телефона и одно слово: «ИСТОК».
Прошла неделя. Гром не звонил, но визитку не выбросил. Мысли о ней то и дело возвращались. Слишком уж странной была встреча. Слишком уверенным был тот, в кожаном пиджаке. И слово «ответственность» резануло по живому.
На восьмой день, уже ночью, его разбудил телефонный звонок. Номер был незнакомый.
— Глеб Павлович? — спросил спокойный мужской голос.
— Слушаю.
— Меня зовут Андрей Викторович. Мы не знакомы, но у нас есть общий знакомый — Борис Шувалов. Он говорил, что вы человек надёжный.
При упоминании имени лейтенанта, с которым они прошёл через всё в части, Гром сел на кровати.
— Что с Борисом?
— Он в беде. И помочь ему можете только вы. Завтра в полдень будьте у торгового центра «Олимп». Вас встретят.
— Почему я должен вам верить?
— Потому что у вас нет других вариантов, Глеб Павлович. И потому что вы не из тех, кто бросает своих.
Связь оборвалась.
В полдень следующего дня Гром стоял у фонтана перед «Олимпом». На скамейке сидел тот самый широкоплечий с визиткой. Увидев Грома, он кивнул и, не говоря ни слова, направился к припаркованному чёрному джипу.
Они ехали молча около часа, пока город не остался позади. Дорога петляла между холмами, и наконец джип въехал в ворота бывшего пионерского лагеря. Здесь было тихо, чисто, и на первый взгляд — безлюдно.
Широкоплечий провёл Грома в здание, где раньше был, видимо, клуб. Теперь там оборудовали что-то вроде штаба. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и тяжёлым, пронзительным взглядом. Перед ним лежала старая армейская карта и несколько фотографий.
— Глеб Павлович, — мужчина поднялся. — Андрей Викторович. Благодарю, что приехали. Садитесь.
— Где Борис? — Гром не сел.
— Ваш друг пропал три дня назад. Он работал по контракту в одной из соседних республик, сопровождал гуманитарный груз. Его машину захватили, сам он, по нашим данным, жив, но его требуют обменять на человека, которого мы не можем выдать.
— Не можете или не хотите? — жёстко спросил Гром.
— Не можем, потому что этот человек — свидетель по делу о гибели целого отряда. Если он попадёт к ним — мы потеряем не только Шувалова, но и шанс наказать тех, кто убил наших ребят.
Гром наконец сел, взял фотографии. На одной был Борис — привязанный к стулу, с синяком под глазом, но живой.
— Что от меня нужно?
— Собрать группу. Пойти туда, куда официально мы пойти не можем. И вернуть их обоих: и Шувалова, и свидетеля. Операция частная, неофициальная. Если вы согласны — вы старший. Отказаться можно сейчас, и мы найдём другого. Но времени у нас — четверо суток.
Гром смотрел на фотографию друга. Перед глазами встала Чечня, блокпосты, засады, ночные выходы. И лейтенант Шувалов, который тогда, на гауптвахте, принёс ему хлеб и воду через дверную щель.
— Я согласен, — сказал Гром, не повышая голоса. — Но на моих условиях. Группу подбираю я. Никакой самодеятельности со стороны. И если мы их вытащим — никаких «спасибо», только чтобы Шувалов жил спокойно.
Андрей Викторович усмехнулся:
— Условия приняты. Через час у вас будет полная информация. Группа уже ждёт на базе.
В заброшенном лагере Гром встретил пятерых. Все — бывшие военные, все прошли горячие точки. Старшим он назначил плотного, молчаливого мужчину по кличке Седой, с которым успел пересечься ещё на Кавказе. Остальные — молодые, но с налётом той самой звериной готовности, которую не спутаешь ни с чем.
Всю ночь они прорабатывали детали. Захваченный свидетель находился на охраняемой ферме в пятидесяти километрах от границы. Бориса, по данным разведки, держали в подвале лесопилки в том же районе. Два объекта, две группы, и время на всё — не больше часа, пока не сработает подкрепление.
— Идём без лишнего шума, — говорил Гром, водя пальцем по карте. — Седой со своими берёт свидетеля. Я иду за Борисом. Рация — только в крайнем случае. Встречаемся здесь, в овраге за лесопилкой. Если кто-то не выходит в контрольное время — второй группе уходить, не оглядываясь.
— А если провал? — спросил молодой, с хищным лицом.
— Провала не будет, — жёстко ответил Гром. — Не для того мы сюда пришли.
Операция началась на рассвете третьего дня. Лесопилка встретила их тишиной и запахом сырой древесины. Гром с двумя бойцами обошёл периметр, снял часовых бесшумно, как учили на войне. Остальные ждали у входа.
В подвал вела ржавая железная дверь. Гром, пригибаясь, спустился по скользким ступеням. В тусклом свете он увидел Бориса — прикованного к трубе, с окровавленными губами, но с теми же цепкими глазами, что и много лет назад.
— Принимай гостей, лейтенант, — тихо сказал Гром, перерезая верёвки.
— Гром? — голос Шувалова сел, но в нём слышалась усмешка. — Вечно ты не вовремя. Только задремал…
— Спать будешь дома. Идти сможешь?
— Придётся, — Борис, пошатываясь, поднялся.
В этот момент сверху раздалась очередь. Короткая, сухая. Гром схватил друга за плечо, прижал к стене.
— Жди здесь, — приказал он и с пистолетом в руке рванул наверх.
Наверху один из его бойцов лежал на бетонном полу, второй отстреливался из-за штабеля досок. Гром, оценив обстановку за секунду, прыгнул вперёд, уходя под пули. Двое наёмников, оставленных охранять вход, уже были мертвы, но из дальнего ангара выбегали ещё трое.
Бой длился не больше пяти минут. Гром дрался так, как умел — жёстко, без лишних движений, используя каждую секунду замешательства противника. Когда всё кончилось и воцарилась звенящая тишина, он помог подняться раненому бойцу и вывел из подвала Бориса.
В овраге их уже ждали. Седой привёл свидетеля — худого, испуганного человека, которого пришлось почти нести на себе.
— Всё, Глеб, — сказал Седой, хлопнув его по плечу. — Пора уходить.
Они шли к границе лесом, стараясь не оставлять следов. Борис, несмотря на слабость, шагал уверенно, лишь изредка опираясь на плечо Грома.
— Спасибо, — сказал он тихо, когда впереди показались условленные огни. — Я знал, что ты придёшь.
— Долг платежом красен, — коротко ответил Гром. — Ты мне тогда на гауптвахте хлеб передал. Я не забыл.
— А я думал, ты забыл, — усмехнулся Борис.
— Такое не забывается.
На нейтральной полосе их встретили люди Андрея Викторовича. Свидетеля и раненого бойца увезли сразу. Бориса осмотрел врач, сказал, что всё обойдётся — несколько дней покоя, и будет как новый.
Перед отъездом Андрей Викторович подошёл к Грому.
— Вы сделали больше, чем могли, Глеб Павлович. Я в долгу.
— Не надо долгов, — Гром смотрел на огни вдалеке. — Борис — мой друг. А свидетель ваш — пусть живёт. Но я хочу знать: Кравцов, мой бывший шеф. Он действительно в коме?
— Кравцов? — Андрей Викторович удивлённо поднял бровь. — Нет, ваш бывший шеф жив-здоров. Уехал за границу после того, как вы его вырубили. Побоялся, что вы снова придёте. Но это уже не ваша история.
Гром хмыкнул. Странная ирония судьбы — он думал, что ему грозит опасность, а опасность оказалась лишь тенью его собственных страхов.
— А вы, — сказал он, глядя прямо в глаза собеседнику, — вы зачем меня нашли? Неужели не было других?
— Другие были. Но вы — особенный, Глеб Павлович. Вы тот, кто не предаёт. А в нашем деле это дороже золота.
Прошёл год. Гром не вернулся в бандиты, не пошёл по криминальной стезе. Вместе с Борисом Шуваловым они открыли небольшое охранное агентство, которое занималось тем, что умели лучше всего — защитой людей. Клиентов отбирали тщательно, работали только с теми, кто не лез в тёмные дела.
Мать Грома уехала к очередному мужу в другой город. Дед к тому времени тихо ушёл из жизни, оставив внуку старую квартиру и память о тяжёлых мешках, которые научили его главному — никогда не сдаваться.
В один из весенних дней Гром стоял у окна своей новой квартиры и смотрел, как внизу, во дворе, мальчишка учился ездить на велосипеде. Тот падал, вставал, снова падал, но не плакал.
— Встанет, — сказал вошедший Борис, протягивая чашку кофе.
— Встанет, — кивнул Гром. — Такие всегда встают.
Он отхлебнул кофе, и в голове промелькнула мысль, что жизнь, кажется, наконец-то выровнялась. Позади остались война, казармы, чужие пули и чужие амбиции. Впереди было что-то новое — непонятное, но своё.
За окном мальчишка, лихо развернувшись, уехал вперёд по дорожке, и ветер свистел в его ушах так же, как когда-то свистел в ушах самого Грома, угнавшего первый в своей жизни велосипед.
Только теперь, спустя годы, он понял, что настоящая свобода — это не когда ты никому ничего не должен, а когда есть те, ради кого ты готов идти до конца. И когда ты знаешь, что за твоей спиной — не пустота, а верные люди.
Гром допил кофе и поставил чашку на стол.
— Ну что, Борис, — сказал он, оборачиваясь к другу. — Кажется, жизнь только начинается.
— Она никогда не заканчивалась, — ответил Шувалов. — Просто иногда нужно было сделать паузу, чтобы набрать воздуха.
