Подшивала юбки так коротко, что у бабы из универсама сердце уходило в пятки, вломилась в хату, чтобы отжать его бульон для матери. Но вместо бульона она получила такое, от чего у нее самой съехала крыша, а бабушкин дед с портрета, оказывается, был еще тем кобелем
Тени старого двора
1979 год
В самом сердце областного городка Зареченска, где старые двухэтажные дома с облупившейся штукатуркой теснились друг к другу, словно уставшие путники в ненастную погоду, располагался двор, о котором ходили самые противоречивые слухи. Одни говорили, что здесь самая крепкая дружба во всем районе, другие шептались, что именно в этих стенах рождаются самые невероятные истории любви и предательства. В одной из коммунальных квартир на втором этаже дома с облупившейся лепниной на фасаде жили два человека, разделенные возрастом, но связанные кровью крепче любого каната.
Маргарита Семеновна, которую соседи за глаза называли тетей Ритой, а за глаза уважительно величали по имени-отчеству, занимала угловую комнату с окнами на раскидистый тополь, чьи ветви в июне покрывались липкой сережчатой зеленью. Ей было пятьдесят восемь, хотя выглядела она старше — годы работы за кассой в гастрономе на площади Ленина, бесконечные очереди, пересчет талонов и постоянное нервное напряжение сделали свое дело. Каждое утро, ровно в шесть тридцать, она натягивала форменный халат небесно-голубого цвета, который стирала каждую неделю, но который все равно приобрел перманентный оттенок усталости, закалывала седые пряди в тугой узел на затылке и отправлялась на работу, где за стеклянной перегородкой с окошком проводила долгие часы, отсчитывая сдачу шершавыми от постоянного соприкосновения с бумажными купюрами пальцами.
Вернувшись домой, она первым делом снимала тесные туфли на низком каблуке, которые жали мизинец на правой ноге уже третий год, но которые были «почти новые» и потому выбрасывать их было немыслимо, наливала в эмалированный чайник воды и ставила на газовую конторку, шипевшую синим пламенем. Только после этого она позволяла себе опуститься на стул с прямой спинкой у стола, покрытого выцветшей клеенкой, и перевести дух.
Ее внучка Вероника, которую все звали просто Верой, занимала вторую половину комнаты, отгороженную старым шифоньером с мутным зеркалом, в котором отражался мир словно сквозь пелену времени. В семнадцать лет Вера была полной противоположностью бабушки — громкая, порывистая, с копной рыжеватых волос, которые она то выпрямляла утюжком, изобретенным собственными руками из двух щипцов для завивки, то завивала в тугие локоны, следуя изменчивой моде, которая доходила до Зареченска с опозданием на сезон, но тем не менее диктовала свои правила. Юбки она укорачивала до неприличной, по мнению Маргариты Семеновны, длины, отрезая лишнее и подшивая край мелкими стежками на бабушкиной швейной машинке «Зингер», доставшейся той еще от прабабушки.
— Вера, ты бы прикрылась, — вздыхала бабушка, глядя, как внучка выходит во двор в обновке. — Люди же смотрят.
— Ба, отстань, — отмахивалась та, накручивая на палец непослушный локон. — Сейчас так все ходят. Не в девятнадцатом же веке живем.
Маргарита Семеновна только качала головой и подходила к стене, где в деревянной рамке с вырезанными по краям листочками висела фотография, пожелтевшая так, что черты лица на ней проступали словно сквозь туман. Мужчина в гимнастерке, с аккуратными усами и чуть прищуренными глазами смотрел с нее с тем особым выражением, которое бывает у людей, знающих о жизни больше, чем когда-либо расскажут. Это был Дмитрий Григорьевич, муж Маргариты Семеновны, дед Веры, которого та никогда не видела.
— Ба, а расскажи про деда, — попросила как-то Вера, заметив, что бабушка в очередной раз задержалась взглядом на фотографии дольше обычного.
Маргарита Семеновна помолчала, провела ладонью по скатерти, словно собирая невидимые крошки, и ответила голосом, в котором смешались и давняя боль, и светлая грусть:
— А что рассказывать-то? Хороший был человек. Работящий. В клубе при депо играл на гармони, голос у него был — заслушаешься. Мы с ним на танцах познакомились, он в сапогах хромовых пришел, фуражку набок сдвинул, такой весь из себя…
— И ты влюбилась? — Вера подалась вперед, откладывая в сторону журнал мод, который выменяла у подруги на пластинку группы «Земляне».
— А кто ж тогда не влюблялся? — усмехнулась бабушка, и в уголках ее глаз собрались лучики морщин. — Он как заиграет «Рябину» на гармони, так сердце заходится. Да только война всё перемешала. Ушел он на фронт в сорок первом, в самом начале, и не вернулся. Письма приходили сначала, а потом — тишина. Похоронку принесли в сорок третьем, под Сталинградом пропал без вести.
— А ты ждала? — тихо спросила Вера, чувствуя, как в горле встает ком.
— Ждала, — Маргарита Семеновна отвернулась к окну, за которым тополь шумел листвой. — Да только ждать можно по-разному. Я жизнь-то дальше прожила, дочку вырастила, тебя вот нянчу. А сердцем… сердцем так и осталась там, в сорок первом, когда он в последний раз обернулся на пороге и рукой махнул.
В хрустальной вазе, которая стояла на тумбочке у кровати и которую Маргарита Семеновна берегла пуще зеницы ока, зазвенели ложки — Вера случайно задела стол, вставая. Ей вдруг стало неловко, словно она заглянула туда, куда не имела права.
— Ба, а может, он жив? — спросила она, сама не зная зачем.
— Живых не ищут семьдесят лет, Вера, — ответила старуха и добавила уже другим, деловитым тоном: — Ты к зачету по алгебре готовилась? Я слышала, Клавдия Петровна строгая, может завалить.
Вера вздохнула, понимая, что разговор окончен. Она взяла учебник, но мысли были далеко — где-то там, в сорок первом, под Сталинградом, где среди бескрайних степей затерялась судьба человека, чье лицо смотрело с пожелтевшей фотографии.
В соседнем подъезде, в такой же коммуналке, но на первом этаже, жил Николай Савин — невысокий, худощавый парень с вечно растрепанными русыми волосами, которые он то и дело откидывал со лба нервным движением. В свои семнадцать он выглядел младше, но во взгляде серых глаз читалась какая-то древняя, не по годам серьезность. Коля, как звали его во дворе, учился в железнодорожном техникуме на третьем курсе, а свободное время проводил в радиомастерской на улице Горького, где под руководством пожилого мастера дяди Гриши постигал тонкости починки телевизоров, радиоприемников и даже редких в ту пору магнитофонов.
Жили они с матерью Еленой Петровной и старшей сестрой Оксаной в комнате, которую когда-то делили на троих, повесив ситцевую занавеску, чтобы хоть как-то отделить отчий угол. Отец ушел из семьи, когда Коле было десять, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу — то ли запил, то ли новую семью завел, то ли вовсе уехал на северные стройки, где следы его затерялись среди тайги и бетонных плит. Елена Петровна, женщина с тонкими чертами лица и постоянно бледными руками, работала бухгалтером в ЖЭУ, но после того как врачи обнаружили у нее порок сердца, работать на полную ставку она больше не могла. Оксана, закончив восьмилетку, устроилась на швейную фабрику «Заря», где стояла у конвейера, пришивая пуговицы к солдатским шинелям, и получала копейки, которых едва хватало на хлеб, молоко и дешевые лекарства из аптеки за углом.
Весной Елене Петровне стало совсем худо. Она задыхалась, поднимаясь по лестнице, синела лицом, если проходила больше двух остановок, и по ночам кашляла так, что стены дрожали. Врач из районной поликлиники, пожилой доктор с усталыми глазами, развел руками:
— Операция нужна, Елена Петровна. Срочная. В областной больнице делают, но очередь — полгода как минимум, а если платно — то три тысячи.
Три тысячи рублей в 1979 году — сумма астрономическая. Зарплата Оксаны составляла девяносто рублей, стипендия Коли — тридцать пять, пенсия Елены Петровны по инвалидности — сорок пять. Семья Савиных оказалась перед стеной, которую не могли пробить ни уговоры, ни слезы, ни отчаяние.
— Я пойду в мастерскую на полный день, — сказал Коля, когда они с сестрой сидели на кухне, прикрыв дверь, чтобы мать не слышала. — Дядя Гриша обещал, если буду работать по восемь часов, платить двести.
— А учеба? — спросила Оксана, комкая в руках носовой платок.
— Академический отпуск возьму. Мать важнее.
— Коля, ты же сам говорил, что хочешь в институт потом, на радиотехнический…
— Оксана, мать умрет, — голос его дрогнул, и в нем проступило что-то детское, беспомощное, что он так старательно прятал за показной взрослостью. — Какое потом институт?
Они замолчали. В коридоре заскрипела половица — это соседка тетя Клава вышла на общую кухню поставить чайник. Из комнаты доносилось тяжелое, прерывистое дыхание матери.
— Я слышала, на фабрике бригадирша Мария Тимофеевна собирает деньги для больного сына своей подруги, — сказала Оксана после долгой паузы. — Может, и нам у людей попросить?
— Просить? — Коля горько усмехнулся. — У кого? У нас во дворе кто богатый? Все такие же, как мы.
— А чужие? Может, в газету написать? Я слышала, бывает, что помогают.
— Это не к спеху. А маме сейчас нужна операция. Сейчас.
В дверь постучали — три коротких удара, и на пороге возникла соседка, тетя Вера из двадцать третьей комнаты, женщина маленького роста, но огромной энергии, работавшая уборщицей в том же гастрономе, где трудилась Маргарита Семеновна.
— Савины, вы чего сидите тут, как мыши? — спросила она, окидывая их быстрым взглядом. — Слышала я, мать ваша совсем плоха. Операция нужна?
Оксана кивнула, не в силах говорить.
— Ты, Коля, завтра с утра иди к тете Рите, — сказала тетя Вера, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Она у нас женщина с головой, в универсаме работает, людей знает. Может, что подскажет.
— Что она подскажет? — Коля пожал плечами. — Она же не врач.
— Эх, молодой ты еще, — вздохнула соседка. — В жизни главное не врачи, а связи. У тети Риты касса, к ней весь район ходит. Она и словечко замолвит, и дорожку подскажет. Ты сходи, не ломайся.
На следующее утро, перед тем как идти в техникум, Коля все же поднялся на второй этаж и постучал в дверь, на которой висела картонная табличка с фамилией Стасовы, написанной от руки фиолетовыми чернилами. Дверь открыла Маргарита Семеновна в домашнем халате, с влажными после умывания волосами, и, узнав парня, молча кивнула, пропуская в прихожую.
— Садись, Коля, — сказала она, указывая на табурет у стола. — Вера еще спит, ты не стесняйся. Говори, что случилось.
Коля рассказал. Сбивчиво, с паузами, то и дело комкая в кармане кепку, которую держал в руках. О том, что мать задыхается, что врачи говорят об операции, что три тысячи рублей — это как до Луны пешком. Рассказал и про академический отпуск, и про работу в мастерской, и про то, что Оксана хочет у знакомых собирать, но стыдно просить.
Маргарита Семеновна слушала молча, не перебивая. Только пальцы ее, лежавшие на клеенке, двигались, словно перебирая невидимые счеты.
— Значит, три тысячи, — сказала она, когда Коля закончил. — Сумма большая. Но не безнадежная.
— Почему? — Коля поднял на нее глаза, в которых теплилась робкая надежда.
— У меня есть знакомство в облздраве, — ответила Маргарита Семеновна, и в голосе ее прорезались металлические нотки, которые Коля слышал только у кассиров в магазине, когда те пересчитывали выручку. — Давнее еще, с войны. Один человек там работает, мы с ним в одном эшелоне на фронт ехали. Я поговорю, может, удастся очередь сократить. Операцию сделать по госрасценкам — это не три тысячи, а гораздо меньше.
— Маргарита Семеновна… — начал Коля, но она перебила его жестом.
— Не благодари раньше времени. Там посмотрим, что получится. А деньги… деньги найдем. У нас во дворе люди свои, беда общая, не бросим.
В этот момент из-за шифоньера высунулась заспанная голова Веры с торчащими во все стороны рыжими волосами.
— Коля? — удивилась она, узнав соседа. — Ты чего так рано?
— Пришел вот, — смущенно ответил парень, чувствуя, как краска заливает щеки.
— У него беда, Вера, — сказала бабушка. — Мать его, Елена Петровна, в больнице, операцию делать надо.
Вера мгновенно проснулась. Она выскочила из-за шифоньера, на ходу натягивая халат, и села напротив Коли, глядя на него широко открытыми глазами, в которых отражалось искреннее сочувствие.
— Ой, Коля, — выдохнула она. — Это ужас. А что говорят врачи?
— Операцию делать надо, — повторил Коля, глядя в стол. — Денег нет.
— Ба, — Вера повернулась к Маргарите Семеновне, — мы же можем помочь? У нас же есть…
— Вера, — строго сказала бабушка, — я сама знаю, что и как. Ты пока иди умойся и оденься.
Когда Вера скрылась за шифоньером, Маргарита Семеновна достала из кармана халата ключи и открыла нижний ящик комода, где хранились самые важные вещи — сберегательная книжка, военный билет мужа, несколько писем, перевязанных ветхой ленточкой, и маленькая шкатулка с монетами царской чеканки, которые когда-то собрал Дмитрий Григорьевич.
— Слушай меня, Коля, — сказала она, придвигаясь ближе. — Я сегодня же позвоню своему знакомому в облздрав. Завтра ты придешь с мамиными документами, я скажу, куда идти. Деньги… — она помедлила, — пятьсот рублей я могу дать. Остальное надо собирать.
— Пятьсот? — Коля даже привстал. — Маргарита Семеновна, это же… это…
— Это то, что я откладывала Верке на приданое, — усмехнулась старуха. — Но приданое подождет. А мать у тебя одна, второй не будет.
В глазах Коли защипало, и он, чтобы скрыть предательскую влажность, резко отвернулся к окну, где утреннее солнце пробивалось сквозь тополиные ветви.
— Спасибо, — выдохнул он. — Я… я отработаю. Я верну.
— Вернешь, — согласилась Маргарита Семеновна. — Не сейчас, так потом. Жизнь длинная.
Из-за шифоньера вышла Вера, уже одетая в школьную форму, с аккуратно заплетенной косой, совсем не похожая на ту взбалмошную девчонку, что полчаса назад спала, раскинувшись на кровати.
— Коля, ты завтракал? — спросила она деловито. — Ба, у нас есть что-нибудь?
— Есть, — Маргарита Семеновна поднялась. — Сейчас чай поставим.
Они пили чай втроем — бабушка, внучка и соседский парень, который впервые за долгое время чувствовал, что стена отчаяния, в которую он упирался последние недели, начинает давать трещину. Вера пододвинула к нему вазочку с карамельками — теми самыми, что бабушка приносила с работы, и Коля, не удержавшись, взял одну, развернул шуршащую обертку и отправил в рот.
— Вкусно, — сказал он.
— Карамельки всегда вкусные, — ответила Вера. — Бабушка говорит, от них настроение поднимается.
Маргарита Семеновна, наливавшая чай в стаканы, усмехнулась в усы — в свои усы, которых у нее не было, а была привычка, оставшаяся от мужа, поджимать губы, когда она хотела скрыть улыбку.
Через три дня, благодаря хлопотам Маргариты Семеновны, Елену Петровну перевели из районной больницы в областную и назначили операцию на конец месяца. Сумма, которую требовали за операцию по льготной очереди, составила тысячу двести рублей — все еще огромные деньги для семьи Савиных, но уже не те астрономические три тысячи, что казались непреодолимой стеной.
— Пятьсот я даю, — сказала Маргарита Семеновна, когда собрала у себя в комнате Оксану и Колю. — Двести даст тетя Вера из двадцать третьей, сто — дядя Миша с первого этажа, пятьдесят — Галка из восьмой комнаты. Это уже восемьсот пятьдесят. Остальное — ваша забота.
— Мы соберем, — твердо сказала Оксана, которая за эти дни как будто окаменела, превратившись из испуганной девчонки в женщину, способную держать удар. — Я на фабрике поговорю, может, в кассе взаймы дадут.
— Я в мастерской возьму аванс, — добавил Коля. — Дядя Гриша обещал помочь.
— Вот и ладно, — кивнула Маргарита Семеновна. — А сейчас идите к матери, навестите. Она вас ждет.
Вера, которая все это время сидела в углу, переплетая и расплетая косичку, вдруг встала и вышла вслед за Савиными в коридор.
— Оксана, подожди, — окликнула она.
Сестра Коли обернулась. Вера, смущаясь и краснея, сунула ей в руку сложенную вчетверо десятку — все свои сбережения, которые она копила на пластинки группы «АББА» и джинсы, которые продавались у фарцовщиков на базаре по бешеным ценам.
— Возьми, — сказала она. — Это немного, но… пусть будет.
Оксана посмотрела на девушку, и губы ее дрогнули.
— Спасибо, Вера, — сказала она тихо.
Коля, стоявший чуть поодаль, ничего не сказал. Но взгляд его, скользнувший по Вериному лицу, был таким, что она опустила глаза и, пробормотав что-то про уроки, скрылась в комнате.
Время в те дни текло иначе — то тянулось, как смола по коре сосны, то летело стрелой, не успевая оставлять зарубок в памяти. Операцию Елене Петровне сделали в начале июля, когда в Зареченске стояла такая жара, что асфальт плавился под ногами, а тополиный пух забивался в открытые окна, образуя сугробы по углам комнат. Вера, которая в это время уже сдала все экзамены и ждала выпускного вечера, сама не заметила, как оказалась втянутой в жизнь семьи Савиных.
Сначала она просто приходила к Коле, чтобы принести что-нибудь из еды — бабушка пекла пирожки с картошкой или жарила котлеты, и Вера, вызвавшись отнести, оставалась на кухне, пила чай с карамельками и слушала рассказы Коли о радиодеталях, о том, как починить старый телевизор «Рекорд», чтобы изображение не плыло, и о том, что он собирает свой радиоприемник по чертежам из журнала «Радио».
Потом она стала помогать с уборкой — Коля, занятый работой в мастерской и поездками в больницу к матери, не успевал вытирать пыль, и она, застав его однажды в комнате, где на столе стояла тарелка с недоеденной кашей, а на полу валялись носки и учебники, не выдержала:
— Коля, ты в свинарнике живешь?
— А что такого? — удивился он, оглядываясь. — Нормально.
— Это у тебя нормально? — Вера всплеснула руками. — Нет, так не пойдет. Давай-ка я тут наведу порядок.
Она сняла платье, оставшись в майке и шортах, повязала голову платком и за два часа превратила комнату в образец чистоты. Коля, вернувшись из аптеки, куда бегал за валокордином для матери, остановился на пороге, не узнавая собственного жилья. На столе красовалась чистая скатерть, книги стояли ровными стопками, пол был вымыт, а в стакане на подоконнике стояли полевые ромашки, которые Вера нарвала по дороге.
— Ты чего? — спросила она, вытирая руки о джинсы. — Не нравится?
— Нравится, — сказал Коля и вдруг улыбнулся так, что Вера поняла: она влипла.
Между тем в больнице дела шли хорошо. Елена Петровна перенесла операцию лучше, чем ожидали врачи, и уже через неделю начала понемногу вставать. Коля ездил к ней через день, привозил бульон, который научился варить под руководством Веры, и передачи, которые собирала Маргарита Семеновна.
— Ты, Коля, как там, один управляешься? — спросила мать, когда он в очередной раз привез ей стеклянную банку с куриным бульоном и пару яблок.
— Нормально, мам, — ответил он, отводя глаза.
— Оксана сказала, тебе соседка помогает, Стасова внучка.
— Помогает, — Коля покраснел.
— Хорошая девочка, — сказала Елена Петровна, прикрывая глаза. — Я ее еще маленькой помню, бегала по двору в коротких штанишках, все время что-то выдумывала. А теперь вон какая выросла.
Коля промолчал, но мать и не ждала ответа. Она знала своего сына — если он молчит, значит, есть о чем подумать.
Выпускной вечер в школе прошел в последнюю субботу июня. Вера, несмотря на уговоры подруг надеть короткое платье и распустить волосы, пришла в скромном ситцевом сарафане, который бабушка сшила ей еще весной, и с аккуратно заплетенной косой, украшенной белыми лентами. Подруги ахали и уговаривали ее переодеться, но Вера была непреклонна.
— Я так хочу, — сказала она, и в голосе ее прозвучало что-то, что заставило подруг отступиться.
После торжественной части, когда учителя сказали напутственные слова, а директор вручил аттестаты, Вера вышла во двор школы и увидела Колю, который стоял у забора, заложив руки в карманы поношенной куртки, и смотрел на нее с той особенной улыбкой, которая появлялась на его лице только в последнее время — робкая, немного грустная, но искренняя.
— Ты чего тут? — спросила Вера, подходя ближе, и сердце ее забилось быстрее, потому что она уже знала ответ.
— Поздравить пришел, — сказал Коля и протянул ей сверток, перевязанный бечевкой. — Это тебе.
Вера развернула — внутри оказалась небольшая коробка, обклеенная бархатной бумагой, а в ней — брошь. Не новая, с чуть потемневшей от времени серебряной окантовкой, но с удивительной голубой эмалью, изображавшей ветку незабудок.
— Это мамина, — сказал Коля, видя, что она смотрит на подарок с недоумением. — Она просила передать. Сказала, что ты ей как дочь стала, пока она в больнице лежала.
— Коля, — Вера подняла на него глаза, и в них блестели слезы, — я не могу… это же семейная реликвия…
— Вот и носи, — сказал он и, видимо, чтобы скрыть смущение, добавил: — Пойдем, провожу тебя.
Они шли по вечернему Зареченску, мимо домов с горящими окнами, мимо кинотеатра «Родина», где давали «Москва слезам не верит», мимо сквера с фонтаном, который давно не работал, но все равно был любимым местом всех влюбленных в городе. Вера приколола брошь на сарафан, и та засияла на солнце, которое уже клонилось к закату, пронзительной голубизной.
— Коля, — сказала Вера, когда они подошли к ее подъезду. — Спасибо. Это самый красивый подарок в моей жизни.
— Ерунда, — буркнул он, но глаза его смеялись.
— Нет, не ерунда. — Вера помолчала, собираясь с духом. — Знаешь, я раньше думала, что любовь — это когда гитара, рок-н-ролл, чтобы парень стихи читал… А оказалось, любовь — это когда ты боишься, что человек не поел, переживаешь, вымыл ли он пол, и бежишь в аптеку за лекарствами, даже если тебя не просили.
Коля смотрел на нее, и в глазах его отражался закат, и Вера поняла, что больше слов не нужно.
— Можно я тебя поцелую? — спросил он, и голос его дрогнул.
— Можно, — ответила она.
И он поцеловал ее — неумело, неловко, зацепив носом ее щеку, но так, что у Веры закружилась голова, а мир вокруг засиял новыми красками.
В ту осень случилось то, чего никто не ожидал. Елена Петровна, вернувшаяся из больницы и чувствовавшая себя лучше, чем за последние годы, решила навестить сестру в соседнем городе. Она уехала в субботу утром, а в воскресенье вечером Коле позвонили из милиции — рейсовый автобус, в котором она ехала, попал в аварию на трассе. Елена Петровна погибла на месте.
Вера узнала об этом от Маргариты Семеновны, которая вернулась от соседей бледная как полотно.
— Беда, Верочка, — сказала бабушка, садясь на стул и закрывая лицо руками. — Савиных мать разбилась.
Вера выбежала в коридор, накинув на плечи бабушкину кофту, и помчалась вниз, в комнату Коли. Дверь была не заперта. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел в одну точку. Оксана, приехавшая с фабрики, куда ее вызвали с работы, стояла у окна и плакала, не вытирая слез.
— Коля, — Вера опустилась рядом с ним и взяла его руки в свои. — Коля, я здесь. Я с тобой.
Он посмотрел на нее, и в глазах его была такая пустота, что у Веры замерло сердце.
— Я не успел, — сказал он глухо. — Я хотел вчера к ней съездить, но в мастерской завал был, дядя Гриша попросил остаться. А я мог… я мог поехать…
— Не надо, — Вера обхватила его лицо ладонями. — Не надо себя винить. Ты не виноват.
— Я не успел попрощаться, — прошептал он, и слезы, наконец, потекли по его щекам. — Не успел сказать, что… что люблю. Что я все эти годы… что она была… единственная…
Он разрыдался, и Вера обняла его, прижимая к себе, чувствуя, как сотрясается его тело от рыданий, и плача вместе с ним.
Похороны Елены Петровны взяла на себя Маргарита Семеновна. Как и в случае с другими бедами, она проявила ту самую железную хватку, которая делала ее незаменимой и в кассе, и в жизни. Она договорилась с ритуальным бюро, нашла деньги (собрали всем домом, как когда-то собирали на операцию), организовала поминки, на которых были все соседи, и тихо, но твердо поддерживала Колю и Оксану, которые после смерти матери словно потеряли точку опоры.
Вера не отходила от Коли ни на шаг. Она была с ним в морге, когда он пришел опознавать тело, она держала его за руку на похоронах, когда он стоял у свежей могилы с лицом, похожим на каменную маску, она сидела с ним на кухне ночью, когда он не мог уснуть и все повторял: «Если бы я тогда поехал…»
— Коля, — сказала она, когда он в сотый раз начал ту же фразу. — Послушай меня. Твоя мама знала, что ты ее любишь. Она всегда это знала. Ты каждый день был с ней, каждый день заботился, бегал в аптеку, варил бульон, стирал ее вещи. Это и есть любовь. Не слова. Дела.
Коля молчал, глядя в темное окно, за которым ветер гнал по небу рваные облака.
— Ты веришь? — спросил он наконец.
— Верю, — сказала Вера. — Я знаю, что такое потерять мать. Мне было три года, когда моя умерла. Я ее не помню совсем. Но бабушка говорит, что она меня любила. И я верю.
Коля повернулся к ней и долго смотрел в глаза, словно искал там что-то важное, без чего не мог жить дальше. Потом взял ее руку и прижал к своей щеке.
— Останься, — попросил он. — Пожалуйста.
— Останусь, — ответила Вера.
Время шло. Рана от потери Елены Петровны затягивалась медленно, как рваная ткань, которую штопают грубой ниткой — швы видны, но держатся крепко. Оксана, которая после похорон матери взяла на себя все хлопоты по дому, однажды сказала Коле:
— Я ухожу, Коль. В общежитие к Володе. Мы расписались вчера.
Коля удивился, но не сильно — он заметил, как за последние месяцы изменилась сестра. Она перестала ходить в вечно расстегнутом халате, начала следить за собой, даже красить губы, чего раньше никогда не делала. И Володя, наладчик с фабрики, появлялся у них все чаще — тихий, невысокий мужчина с добрыми глазами, который всегда приносил с собой то коробку конфет, то бутылку портвейна, то просто свежие новости, которые в их доме были редкостью.
— Ты как, один справишься? — спросила Оксана, и в голосе ее звучала вина.
— Справлюсь, — ответил Коля. — У меня Вера есть.
Оксана улыбнулась, и в ее улыбке была и грусть, и облегчение, и надежда.
— Счастливый вы, — сказала она. — Вдвоем. Это главное.
Коля и Вера поженились через полгода, в мае, когда тополь за окном распустил липкие зеленые листочки, а в городе зацвела сирень. Свадьбы не было — расписались в загсе, пришли домой, поставили на стол бутылку шампанского, которую Маргарита Семеновна хранила «для особого случая» неизвестно сколько лет, и коробку трюфелей, купленную Верой в универсаме по бабушкиной служебной скидке.
Маргарита Семеновна, которая была на росписи свидетельницей, вернувшись домой, подошла к фотографии на стене и долго смотрела на мужа, словно ожидая от него ответа.
— Ну вот, Дмитрий, — сказала она наконец. — Верка-то наша замуж вышла. За хорошего парня, я тебе скажу. Славный, работящий. Мать у него, царствие небесное, недавно умерла, так он один остался, а Верка рядом — не бросила. Ты бы его одобрил, я знаю.
Она помолчала, провела пальцем по стеклу рамки, стирая невидимую пыль.
— А ты говорил, что внучка наша непутевая вырастет. Вон она какая — и юбки короткие носила, и музыку эту дурацкую слушала, а душой чистая выросла. Любовь, она ведь что делает — снаружи все лишнее сдувает, а суть оставляет. И суть у Верки добрая.
В комнате за шифоньером раздался смех — Коля что-то сказал, и Вера рассмеялась, и смех этот был таким молодым и счастливым, что Маргарита Семеновна невольно улыбнулась.
— Слышишь, Дмитрий? — сказала она, глядя на фотографию. — Смеются. Значит, все будет хорошо.
А через год, в марте, когда за окном еще лежал снег, но солнце уже светило по-весеннему, и в воздухе пахло талой водой и приближающимся теплом, у Коли и Веры родился сын. Назвали его Дмитрием — в честь деда, которого Вера никогда не видела, но чье лицо смотрело на нее с пожелтевшей фотографии, хранящей молчаливую тайну.
Маргарита Семеновна пришла в роддом с огромным букетом мимоз, которые достала неизвестно где, и с кулечком карамелек, которые всегда считала лучшим лекарством от всех печалей.
— Держи, — сказала она Вере, протягивая сверток. — Сладкое настроение поднимает.
— Ба, ты же говорила, что карамельки от печали помогают, — улыбнулась Вера, принимая подарок. — А у меня печали нет.
— А это на будущее, — ответила бабушка, глядя на внучку счастливыми, влажными глазами. — И для него тоже, — она кивнула на крошечный сверток, который держала на руках, и в котором сопел новорожденный Дмитрий. — Пусть знает, что жизнь, она как карамелька — сначала твердая, а потом тает, и сладость остается.
Коля, стоявший у окна и державший Веру за руку, посмотрел на свою семью — на жену с растрепанными после родов волосами, на бабушку с бесконечной карамелькой, на сына, который спал, сморщив крошечное личико — и понял, что жизнь, несмотря на все потери и печали, все-таки удалась.
Прошли годы. Зареченск изменился — старые двухэтажные дома снесли, на их месте выросли новые кварталы, тополь, который когда-то шумел под окном Маргариты Семеновны, спилили, а коммунальные квартиры расселили, и теперь вместо общей кухни с шипящими газовыми конфорками в каждой квартире были свои, отдельные, с новыми плитами и пластиковыми окнами.
Маргариты Семеновны не стало в девяносто пятом — она уснула и не проснулась, тихо, мирно, как и хотела. Перед смертью она попросила положить в гроб фотографию Дмитрия Григорьевича — ту самую, в деревянной рамке с вырезанными листочками, что висела на стене полвека.
— Пусть вместе будем, — сказала она. — Навоевались врозь.
Вера, которая к тому времени уже закончила педагогический институт и работала учительницей литературы в той самой школе, где когда-то училась, долго плакала, но потом успокоилась, понимая, что бабушка наконец-то нашла то, что искала всю жизнь.
Коля, или Александр Николаевич, как его теперь называли на заводе, где он работал начальником радиоцеха, построил дом на окраине города — небольшой, но свой, с садом, с верандой, с большой комнатой, где по вечерам собиралась вся семья. Он так и не поступил в институт, но радиотехнику выучил так, что его приглашали в научно-исследовательский институт, но он отказался — не захотел уезжать из Зареченска, где все напоминало о матери, о юности, о том, как он впервые поцеловал Веру у подъезда, зацепив носом ее щеку.
Их сын Дмитрий, которого они называли Димой, вырос и уехал в Москву — поступил в университет на физический факультет, потом защитил кандидатскую, женился на москвичке, обзавелся детьми. Приезжал редко, но всегда привозил родителям что-нибудь необычное — то японский телевизор, то кофеварку, то просто новости из столицы, которые в Зареченске казались почти сказкой.
Вера работала в школе до шестидесяти, потом ушла на пенсию, но продолжала вести литературный кружок для старшеклассников — читала с ними стихи Серебряного века, спорила о Достоевском, рассказывала о том, как важно видеть красоту в простых вещах.
А по вечерам, когда за окном зажигались фонари, а на кухне закипал чайник, они с Колей садились за стол, на котором всегда стояла вазочка с карамельками — теми самыми, «для настроения», и пили чай, вспоминая прошлое.
— Помнишь, как ты впервые пришла ко мне? — спросил как-то Коля, разворачивая конфету. — В этом дурацком скромном платье, с волосами, собранными в пучок?
— Ты еще сказал, что я похожа на бабушку, — рассмеялась Вера.
— Я такого не говорил!
— Говорил. Я тогда чуть не ушла.
— А я испугался, что уйдешь.
— И правильно испугался.
Они помолчали, глядя друг на друга — седые, в морщинах, но с теми же глазами, что и сорок лет назад, когда смотрели друг на друга в первый раз.
— Вера, — сказал Коля, — а ты не жалеешь? Что все так вышло? Что я не стал никем великим, что мы всю жизнь здесь, в Зареченске, что сын далеко…
— Коля, — перебила она, накрывая его руку своей, — посмотри, что у нас есть. Мы. Наш дом. Наш Димка, хоть и в Москве, но счастливый. Наши внуки. И эти карамельки, которые бабушка приносила с работы, когда мы были молодыми и глупыми. Разве этого мало?
— Мало? — Коля улыбнулся, и в его улыбке было то же выражение, что и много лет назад, когда он стоял у забора с потертой кепкой в руках и смотрел на Веру, не веря своему счастью. — Это всё.
Он взял карамельку, развернул обертку, на которой когда-то был нарисован паровоз, и протянул жене.
— На, — сказал он. — Сладкое помогает любую печаль пережить.
— У меня нет печали, — ответила Вера, принимая конфету.
— А это на будущее, — сказал Коля.
И они сидели за столом, пили чай и смотрели в окно, где зажигались вечерние звезды, и было в этой тишине столько умиротворения, словно сама жизнь, со всеми ее потерями и обретениями, наконец-то замерла, чтобы дать им возможность просто быть — вместе, здесь и сейчас, как когда-то давно, на кухне коммунальной квартиры, где пахло тополиными почками и варился бульон для больной матери, и молодой парень в поношенной куртке впервые взял за руку девушку в короткой юбке, которая так и не научилась носить ее по правилам.
На стене в их доме висела фотография — уже другая, цветная, в пластиковой рамке. На ней были запечатлены Маргарита Семеновна с маленьким Димой на руках, Вера в белом фартуке и Коля, еще молодой, счастливый, держащий в руках новенький радиоприемник, который собрал своими руками. Все улыбались, и на этой улыбке остановилось время, сохранив мгновение, когда все они были вместе, когда печали остались позади, а впереди была целая жизнь — длинная, сложная, но прекрасная, как карамелька, которая сначала кажется твердой, а потом тает, оставляя сладость на губах.
Вера иногда подходила к этой фотографии и говорила:
— Ну вот, бабушка. Видишь, как у нас всё? Хорошо.
И ей казалось, что с пожелтевшей от времени фотографии, которая теперь хранилась в семейном альбоме рядом с другими реликвиями, смотрит на нее усатый мужчина в гимнастерке и улыбается, одобряя, и понимая, и прощая.
А за окном шумел новый тополь, который Коля посадил, когда построил дом, и в его ветвях запутались звезды, и пахло летом, и где-то вдалеке играла музыка — может быть, радио, которое Коля собрал когда-то, а может быть, просто ветер пел свои бесконечные песни о том, что жизнь продолжается, и любовь продолжается, и нет такой потери, которую нельзя было бы пережить, если рядом есть тот, кто подаст руку, нальет чай, предложит карамельку и скажет: «Сладкое помогает любую печаль пережить».
