Она украла чужого мужа прямо из-под носа у вдовы, пока та еще не остыла в гробу, и заставила всю деревню подавиться ядом собственных сплетен
ХМУРЫЙ БЕРЕГ
Борису Громову шестнадцать стукнуло как раз к тому времени, когда в середине тридцатых его старший брат Сергей привел в дом тихую, незаметную девушку по имени Пелагея. Свадьба вышла небогатой, но чинной — всё, как заведено у крепких хозяев: столы ломились от пирогов, гармонист устал перебирать лады, а пьяные мужики под утро орали частушки в огороде, пугая соседских собак. Сама же Пелагея, или попросту Поля, за весь этот гомон не проронила и десяти слов. Сидела с краю, в новом ситцевом платье, руки на коленях сложив, и лишь изредка поглядывала на Сергея — не так, как смотрят на любимого, а как на чужого, незнакомого человека, которого ей, видно, велели терпеть до конца дней.
— Серега твой мог бы и получше взять, — шептала Марфе Громовой соседка, бойкая вдова Ненила, известная на всю деревню любовью к чужим секретам. — Парень видный, при деньгах, вон какие крали на него заглядываются. А он — на Пелагее. Серая она, блеклая. Как мышь под веником.
— С лица воду не пить, — пожала плечами Марфа, хотя внутри у нее что-то кольнуло. — А Поля баба работящая, смирная. Не беда, что не бойкая.
— Смирная-то смирная, — Ненила понизила голос до вкрадчивого шепота, от которого у Марфы зачесались ладони — верная примета, что сейчас скажут что-то недоброе. — Да мужик-то на красоту падок. Коли жена ни рыба ни мясо, он на сторону глянет. Уж ты мне поверь, Марфуша, я в этих делах собаку съела.
Марфа хмуро взглянула на соседку. Не любила она пустых пересудов, и сама зря языком не трепала. Громовы такими были испокон веку: в чужие дела носа не совали, честно горбатились и в помощи никому не отказывали. В другой раз Марфа и внимания бы не обратила на Ненилкины намеки, но уж больно слова про сына и невестку задели.
— Это от того ты своему Петру рога наставляешь, что он, по-твоему, серый да блёклый? — осведомилась Марфа спокойно, но с таким прищуром, что Ненила поперхнулась воздухом.
— Ты чего это, глупая? — ахнула та, багровея. — Я к тебе с добром, а ты…
— От тебя научилась, соседка, — усмехнулась Марфа. — Молоть языком без ума много ума не надо. Может, поймешь, что не надобно на людей наговаривать. Поля мужу моему верная жена, мне — невестка послушная. А что тихая — так то не порок, а божье благословение. И помирать я спокойно буду, зная, что дом в надежных руках.
Ненила еще поворчала, поджав губы, да отступилась. С Марфой Громовой связываться себе дороже: не кричит, не машет руками, а скажет — как ножом отрежет.
Сама же Марфа, хотя и защитила невестку перед соседкой, к Пелагее тепла особого не испытывала. Не обижала, не попрекала — и не за что было: Поля любое дело спорилось, от работы не бегала, приказов не ждала. Но хотелось Марфе иногда хоть искру в глазах у нее увидеть. Улыбнулась бы, нахмурилась, рассердилась — но ничего такого не случалось. Словно не человек, а тень живет в доме, без радости и без печали.
И решила Марфа: не будить лихо, пока оно тихо. У иных невестки с норовом — весь дом вверх дном, а у Громовых тишь да гладь, и на том спасибо.
Порой она думала, чем же Пелагея старшего сына взяла. Статный, плечистый Сергей, работник отменный, характером покладистый — за ним любая пошла бы. А выбрал тихоню, что слова поперек не скажет. Как-то спросила она об этом сына напрямик. Тот помолчал, глянул в окно, где Поля полоскала белье в корыте, и ответил просто:
— Потому, мам, что люблю. По-настоящему.
И больше ничего не добавил. А Марфа вздохнула и оставила расспросы. Видно, есть в этой любви что-то такое, чего ей, старой, не понять.
Через год после свадьбы у молодых сын родился — крепкий, светловолосый, в Сергея. Назвали Родионом. Ходила за ним Поля с усердием, словно за самым дорогим в мире сокровищем: пеленала, поила, кормила, по ночам вскакивала на каждый писк. Малыш всегда был чистый, сытый, ухоженный. Но Марфа, помнившая, как сама сыновей растила, замечала: нет в Пелагее того материнского восторга, когда каждый пальчик целуют, когда над люлькой шепчут, смеясь и плача одновременно. Поля делала всё, что надо, но без этой лишней, ненужной никому нежности.
А Марфа давно овдовела. Сыновья — Сергей и Борис — для нее опорой были. Дружно росли, хоть и разница между ними целых семь лет. С малых лет старший за младшим присматривал, в драки не давал, уму-разуму учил. А когда повзрослели, сообща хозяйство тянули. Марфе соседки завидовали: таких-то сыновей вырастить — красивых, здоровых, работящих. Девки за ними табунами бегали, матери свататься налетали. Когда Сергей женился на Пелагее, всё внимание на Бориса перекинулось. Впрочем, иные бесстыдницы и перед женатым Сергеем хвостами крутили, но он только хмурился и отходил в сторону.
Жить бы Громовым да жить, беды не знать. Родили бы Сергей с Пелагеей еще детей, там, глядишь, и Борис остепенился бы, и пошли бы внуки. Но в сорок первом, в самом начале лета, пришла в деревню черная весть — война. И ушли братья на фронт.
Марфа осталась с невесткой да внуком. Писала письма обоим сыновьям, а когда приходил ответ — светилась от счастья. Первое время казалось ей, что Пелагее всё равно, есть весточка от Сергея или нет. Но со временем Марфа стала приглядываться и поняла: не черствая ее невестка, просто не умеет наружу чувства выплескивать. Внутри себя переживает, и плачет, и радуется, но лицо каменное остается.
А потом случилось так, что Марфа заглянула в письмо, которое Пелагея мужу на фронт собралась отправлять. Не удержалась, согрешила — и сама же потом корила себя за любопытство, пока строчки перед глазами не поплыли. Такая любовь в них была, такая сдержанная, тихая нежность, что Марфа заплакала. С того дня и сама она к Пелагее иначе относиться стала, дочкой называть, по-настоящему жалеть и беречь.
Когда братья Громовы уходили на фронт, вся деревня их провожала. И вокруг Бориса, как вокруг меда, девки вились: и писаные красавицы, и те, что попроще. А Борис, чтобы никого не обижать, выбрал из всего этого «цветника» тонконогую тринадцатилетнюю Варьку Голубеву. Она просто стояла в стороне, с косичками, в платьице застиранном — дитя совсем, не соперница.
Но вдруг взял Борис Варьку за руку, к себе притянул, по голове погладил, как сестренку. А потом нахмурился, щелкнул ее по носу и пальцем погрозил:
— Ты, Варвара, давай, не балуй! Бабку с дедом слушайся, матери помогай. И чтобы без проказ!
— А чего это — не балуй-то? — спросила девчонка задорно, сверкнув глазами.
— А то, что знаю я тебя, егозу, — усмехнулся Борис. — Знаю, как тебя родители избаловали. Вся округа от тебя плачет! Так что давай, пока меня нет, ума набирайся. Я вернусь — погляжу. А как подрастешь — замуж тебя возьму, коли себя вести хорошо будешь.
Народ в толпе засмеялся, заулыбался. Про Варьку Голубеву все в округе знали. Родилась она поздно у матери с отцом — до того у них сыновья рождались да помирали во младенчестве от какой-то хвори. А когда уж отчаялись, появилась Варька — живая, шустрая, востроглазая. Забаловали ее до невозможности: и платья с городской ярмарки возили, и сапожки отец такие справил, что барышни в уезде обзавидовались. Варьке всё с рук сходило, хотя озорничала она почем зря. Залезала на самые высокие березы, через заборы прыгала, яблоки в соседском саду воровала. А как-то на свадьбе фату у невесты стащила и на свинью надела — вот потеха была! Невеста-то, говорили, с характером дурным, многие над ней посмеивались. А уж когда завизжала, увидев хрюшку в фате, так и вовсе гости животы надорвали.
Вот такой была Варька — сорванец в юбке. Потому, когда Борис, прощаясь, дал ей шутливое наставление, никого это не удивило. Сама же Варька серьезно на него поглядела и кивнула.
— Ты там немцев бей скорее и возвращайся, — сказала она.
— Вернусь, Варюха, обязательно. Быстро их, гадов, разобьем.
— Ко мне возвращайся, — вдруг выпалила она. — Женой твоей буду!
— Ну, конечно, к тебе, к кому ж еще, — усмехнулся Борис. — Жди! Подрастешь — свадьбу сыграем.
Последнюю фразу он сказал в шутку, чтобы прощальные слезы осушить — и мать плакала, и соседки выли, провожая Громовых. А Варька вдруг так торжествующе на девушек поглядела, будто и вправду в ту минуту решила, что ни одной из них Бориса не заполучить. Только ей, Варьке Голубевой, достанется этот плечистый, насмешливый парень.
Время потянулось тяжелое, тревожное. Письма с фронта то приходили пачками, то месяцами не было никаких вестей. Марфа, тоскуя по сыновьям, с каждым днем всё ближе сходилась с Пелагеей. Полюбила она невестку всей душой, как дочь родную, потому, когда в сорок третьем пришла похоронка на Сергея, Марфа рыдала не только о сыне, но и о Поле. Как ей, бедной, дальше жить? Ни родных, ни подруг, вся в себе, как улитка в раковину спряталась.
Горестные, полные боли письма отправляла Марфа младшему сыну, и много в них было тревоги за Пелагею и маленького Родиона. Мальчонка, как и мать, рос тихим, нелюдимым.
В сорок четвертом Марфа слегла. То ли тоска по сыновьям ее сломила, то ли хворь какая подкралась незаметно. И терзала ее эта хворь-тоска, мучила нещадно, и Пелагея, хоть и не показывала страха, от постели свекрови не отходила. Ухаживала так, как не всякая дочь о матери родной станет печься: ночами не спала, кормила с ложечки, когда та ослабла, обмывала и руку держала. А в последнюю ночь, когда Марфа металась в предсмертной агонии, Пелагея вдруг заплакала и зашептала:
— Мама, мамочка…
И последнее, что увидела Марфа, — слезу, скатившуюся по лицу невестки, с лица, которое всегда казалось ей пустым и безразличным.
В сорок пятом Борис Громов вернулся. Горько было ступать по знакомой тропе туда, где не услышишь материнского голоса, где брат не хлопнет по плечу, не скажет: «Живой, чертяка».
Сердце сжалось, когда он увидел родной двор и мальчонку, сосредоточенно половшего грядки. В парнишке угадывались черты Сергея — тот же разрез глаз, та же повадка. Мальчик услышал шаги, поднял голову.
— Здравствуй, сынок, — сказал Борис, и голос его дрогнул.
— Вы не мой папа, — спокойно ответил мальчик. — Мой папа погиб.
— Верно, — кивнул Борис. — Твой папа — герой, его Сергеем звали. А я его брат, Борис.
— Дядя Боря! — мальчишка распахнул глаза и бросился навстречу.
Борис присел, раскрыл объятия. Племянник неуверенно, смущенно ткнулся ему в плечо, и Борис стиснул зубы, чтобы не разреветься. Нельзя при пацане, дядька теперь вместо отца, пример мужской подавать надо.
Пелагея встретила его на пороге. Кивнула молча, тут же пошла щи разогревать. Борис знал: не от черствости она такая, мать много хорошего о ней писала. И не обиделся на сухой прием. Напротив, когда сел за стол и хлебнул горячего навара, почувствовал — вернулся домой.
Жизнь в Громовых наладилась быстро. Без мужских рук дом обветшал, и Борис сразу взялся за дело: крышу перекрыл, крыльцо починил, забор новый поставил. В один из дней, когда он красил этот забор, тень упала рядом. Поднял глаза — перед ним девушка. Красивая, глаза смеются, огнем горят.
— Здравствуй, жених, — сказала она.
— Это кто ж такая, что женихом меня зовет? — удивился Борис.
— Память у тебя короткая, Боря, — засмеялась девушка. — Варька я, Голубева. Дочь Тимофея.
— Варька?! — он присвистнул. — Ах ты, выросла какая…
— Тебя ждала, для тебя хорошела! — она тряхнула косами.
— А наказ-то мой выполнила? Родителей слушалась? Над людьми не потешалась?
— Всё, как ты велел, голубь мой, — насмешливо ответила она. — Теперь ты выполняй. Женись давай на мне.
Борис рассмеялся. Беседа их казалась легкой, шуточной. Варька хоть и повзрослела, но оставалась той же задорной девчонкой. Борис ей слово, она ему — пять, и всё со смехом, с прибаутками. И подумать он не мог, что за этой веселостью скрывается самая серьезная в ее жизни решимость.
Жизнь в доме Громовых потекла мирно. Пелагея своим молчанием давала Борису нечто такое, что не дала бы никакая другая женщина — связь с самыми дорогими людьми, матерью и братом. Она не досаждала разговорами, не требовала внимания, а молча и безропотно хранила тепло домашнего очага. Борис привык к этой тишине, научился в ней отдыхать.
Как вышло, что он женился на вдове брата, никто толком не знал. Для самого Бориса всё сложилось легко, будто само собой. Мать с Сергеем откуда-то сверху благословение дали.
Племянника он называл сыном. И Родион со временем стал звать его отцом. Пелагея и Борис жили тихо, и непонятно было — то ли между ними прочная, на удивление крепкая связь, то ли нет этой связи вовсе.
В деревне, узнав про женитьбу младшего брата на вдове старшего, загудели, как потревоженный улей. Борис мужик видный, за такого любая пойдет, а тут — Пелагея.
— Она как сухарь, — судачили бабы на лавочке. — И чего Борька на нее позарился?
— Видать, ведьмин секрет знает, — шептали другие.
— Да пожалел он ее, чтобы вдове брата не пропадать! — вступались третьи. — Лушка — прости Господи — и слова вымолвить не умеет. А Борис пацана воспитает как надо, и в хозяйстве подмога.
— Да он на ней женился, чтобы разговоров не было, — подливали масла в огонь самые ядовитые. — Живут деверь с невесткой под одной крышей, мальчонка растет. Не ровен час, слухи пойдут. Вот и решили пожениться, чтобы наговоров избежать.
Девки на выданье повздыхали, что лучший жених достался тихой вдове, и успокоились. А вот Варька Голубева, которая ни в чем отказа не знала, поперек горла эту женитьбу получила. Спать перестала, есть. Побледнела, осунулась.
— Лица на тебе нет, дочка, — забеспокоился отец, Тимофей. — Что с тобой?
— Ничего, пап, — отмахивалась Варька.
— Сказала бы, может, помогу? Я ж для тебя чего хочешь сделаю.
— Не поможешь, отец, — покачала она головой. — Тут ничем не поможешь.
Тимофей и так и этак выспрашивал, но дочь молчала. А когда она вовсе есть перестала и ночами не спала, отец решился.
— Собирайся, — сказал он. — В город поедем, к доктору.
— Зачем?
— Не говоришь, что мучает, пусть доктор посмотрит. Может, хворь какая внутри завелась.
— Не внутри, пап, — Варька прижала руку к груди. — Вот тут болит.
И заплакала. И тогда Тимофей понял.
— Кто ж это, дочка? — спросил он, хотя уже догадывался.
— Толя Уфимцев… — выдохнула Варька и тут же поправилась: — Борис Громов. Я запуталась.
— Громов? — отец нахмурился. — Так он женат.
— Вот потому и рвется сердце. Я его еще девчонкой полюбила. Когда на войну уходил, при всех сказал, что на мне женится. А я поверила, дура.
Тимофей посуровел. Во всем он потакал дочери, но бегать за женатым мужиком не позволил бы. О чем и сказал — впервые строго, без улыбки. Варька в слезы, он грозится, она пуще ревет. Жалко отцу девчонку, а на душе погано — как же так вляпалась его красавица?
Думал Тимофей: избалованная дочка хочет получить мужика, как платье с ярмарки. Не знал он, что Варька, когда Борис на войне был, каждую ночь шептала молитву, чтобы живой вернулся. Ни за что бы не унизилась она бегать за мужчиной, который ее не выбрал. Потому и на глаза старалась не попадаться. Но случилось — столкнулись на дороге. И вспыхнули Варькины глаза, не успела она взгляд спрятать. А Борис увидел знакомую озорницу, остановился.
— Чего не заходишь, красавица? — спросил. — Пирогов бы моя Поля напекла.
— А чего я у тебя забыла, Боря?
— Мне всегда с тобой приятно поговорить. Мы ж с тобой старые друзья.
— Я тебя женихом провожала, — тихо сказала Варька. — Думала, вернешься, поженимся. А ты на другой женился. Нечего мне к тебе ходить.
Борис усмехнулся — подумал, шутит. А она вдруг выпалила:
— Нет у меня женихов, Боря. И не будет. Ты один у меня в сердце. С того самого дня.
— Ты чего говоришь-то? — растерялся он.
— Правду. Любила и люблю. Потому по гостям к тебе не пойду. Как ты с женой милуешься — видеть не хочу.
Резко повернулась и пошла прочь, чтобы слез не показать. А Борис остался стоять, оглушенный. Ему и в голову не приходило, что у избалованной красавицы чувства к нему всерьез. Ее шуточки, заверения, что он мужем станет, считал фантазиями глупой девчонки.
«Только теперь я, выходит, и есть самый главный дурак», — подумал он, глядя ей вслед.
Побрел домой, и на душе было смутно, нехорошо. Впервые молчание Пелагеи не принесло привычного покоя. Борис вдруг подумал: а любит ли его Поля? Или терпит от безысходности? Никогда не обнимала сама, не целовала. Едва заслышав шаги, шла разогревать обед — всегда вовремя, всегда горячее. Но радости на лице не было. Ни волнения, ни нежности.
А сегодня он увидел Варьку — любящую, страстную, живую. И загоревал о том, что брак с Пелагеей лишил его, возможно, настоящего женского тепла.
«Что-то раскис, — одернул он себя. — Поля хорошая баба, верная. И Родиона вырастим, и свои дети будут».
В этот момент он подумал о детях. Своих. Родиона он любил, как родного, но хотелось и продолжения рода. Вот только близость с женой была редкой и какой-то… пресной.
«От такой близости и дети не получаются», — с досадой подумал Борис.
Поздно вечером, когда Родион уснул, он приобнял жену, шепнул ласковое слово. Та удивленно глянула, чуть отстранилась. Борис поцеловал ее, и Пелагея, помедлив, ответила — как всегда, без огня, но покорно.
Вскоре Пелагея понесла. Борис, узнав, пришел в восторг — будто впервые почувствовал себя настоящим мужем. Стал еще ласковее к жене, чаще обнимал, целовал. Но Пелагея не отвечала на эти порывы. И порой, натыкаясь на ее холодность, Борис вдруг вспоминал Варьку с ее огненным взглядом. Как же хотелось увидеть ее — смешливую, озорную, капризную!
Однако чаще он гнал эти мысли. А завидя Варьку на деревенских дорогах, сворачивал в сторону, чтобы не встретиться взглядом.
«Я женат, — твердил он себе. — Моя жена ничем не заслужила гулящего мужа. А Варька просто девчонка, выдумала себе что-то».
Время шло, живот у Пелагеи рос. Да таким большим, что деревенский фельдшер, осмотрев ее, озадаченно покачал головой.
— Не один тут, — сказал он. — Двое. Да и развивается что-то не так. Вы, мамаша, себя берегите. Ведра тяжелые не таскайте, больше отдыхайте.
Борис забеспокоился. Следил, чтобы Поля лишнего не поднимала, отправлял спать пораньше.
Помнил он, как она носила Родиона — легко, естественно. Теперь же каждое движение давалось ей с трудом.
До срока, определенного акушеркой, оставалось еще много, но однажды ночью Пелагея вскрикнула, согнулась пополам. Началось кровотечение.
— Роды преждевременные, — мрачно сказала акушерка. — Спасти бы хоть детей.
Промучилась Пелагея больше суток. Борис метался по избе, то заглядывая в спальню, то выбегая на крыльцо. Родион, напуганный криками матери, сидел в углу, вжавшись в стену.
И вот на свет появились две крохотные малютки. Но сразу после этого у Пелагеи открылось кровотечение, которое не могли остановить. В предсмертный час Борис держал ее руку, шептал что-то, не надеясь, что она услышит. Но она услышала.
— Сережа… — прошептала она, глядя в потолок остановившимися глазами. — Сереженька, я к тебе…
И это были ее последние слова. Слова, обращенные к первому мужу. Тому, кого она любила и кто любил ее.
Кто только не помогал Борису с тремя детьми! Малышки родились слабенькими, один из соседей прислал свою сноху — та недавно родила, молока было вдоволь. Мир не без добрых людей, понял Борис. Если бы не соседи, он бы, наверное, сошел с ума.
Однажды, услышав стук, он подумал — пришла тетка Ненила понянчить двойняшек. Но на пороге стояла Варька.
— Ты не вовремя, Варь, — устало сказал Борис. — У меня тут…
— Я и не ищу хорошего времени, — тихо ответила она и прошла к люльке. — Какие маленькие… Крошки.
— Это точно, — он усмехнулся уголком губ. — Всё не привыкну, что мои.
— Рассказывай, как управляешься, — велела Варька, принимаясь перепеленывать одну из девочек.
— Думал, с малыми маяться буду, — признался Борис. — А Славу жалко. Родион вовсе без матери страдает.
— Иди к нему, — кивнула Варька. — А я здесь побуду.
Нелегко давались Борису разговоры с приемным сыном. Родион страдал, замыкался, но благодаря Варьке, ее шуткам, ее неуемной энергии мальчишка начал понемногу оживать. Она приходила каждый день, ничего не прося и ни на что не надеясь. Просто была рядом — для Родиона, для малышек, для самого Бориса, хотя он не позволял себе думать о ней как о женщине.
Но время шло, и однажды Борис с удивлением понял: Варька ходит к ним уже третий месяц. Малышки, которых назвали Аленкой и Иринкой, отзывались на ее тепло, затихали у нее на руках. А Родион ждал ее прихода с таким нетерпением, что Борис поначалу даже ревновал. Но потом увидел, как парнишка смеется над Варькиными историями, как оживает, и понял — это то, чего он сам дать ему не мог.
Тимофей, узнав, что дочь пропадает в доме Громовых, осторожно начал разговор.
— Вдовый он, — сказал он. — Недавно жену потерял. Чего ты мельтешишь у него перед глазами, дочка?
— Неужели не понимаешь, пап? — Варька посмотрела отцу прямо в глаза. — Люблю я его. По-настоящему.
— Думаешь, овдовел — и женится на тебе? Детей чужих нянчить хочешь?
— Для тебя я всё та же балованная девчонка, да? — горько усмехнулась Варька. — Которой лишь бы погулять да кусок послаще урвать.
— А разве нет?
— Я его так люблю, пап, что о себе и не думается. Знаю, тяжело ему — иду помогать. Не знаю, правильно ли, но иначе не могу.
Тимофей долго смотрел на дочь, будто впервые видел. Обнял, поцеловал в макушку и шепнул:
— Счастья тебе, дочка. Какого сама выберешь.
ЭПИЛОГ
Варька и Борис поженились через год. Он не жалел о первом браке, хотя и понял: Пелагея до последнего вздоха любила только Сергея. Они с Борисом нашли друг в друге утешение, но настоящие чувства — те, от которых сердце замирает и мир становится другим, — пришли к нему только с Варькой.
От каждого ее прикосновения, от каждого слова веяло такой силой, такой жизнью, что Борис чувствовал себя помолодевшим, сильным. Любые трудности были нипочем, потому что рядом была она — смешливая, озорная, капризная, как дитя, и бесконечно любящая.
У них родилось шестеро. Родион, двойняшки Аленка с Иринкой, потом сыновья Кирилл и Евгений, и, уже под старость, дочка Нина, которую Варька назвала в честь своей матери. Всех детей они любили одинаково, не деля на своих и чужих. И когда Варька, смеясь, рассказывала внукам, как в детстве воровала яблоки и наряжала свинью в фату, а Родион, уже седой, подхватывал и добавлял свои истории, Борис смотрел на них и думал: вот оно, счастье. Негромкое, неяркое, но такое настоящее, что и не снилось.
Дожили они до глубокой старости. И когда Борис, совсем уже дряхлый, сидел на крыльце, глядя, как правнуки возятся в огороде, Варька выходила к нему, садилась рядом, клала голову на плечо. И он чувствовал то же тепло, что и в первый раз, когда она пришла к нему после войны — худая, с косами, с огнем в глазах.
— Жених, — говорила она, усмехаясь.
— Невеста, — отвечал он, и они улыбались друг другу, будто им снова было по семнадцать, и впереди была целая жизнь.
Так и прожили — душа в душу, рука в руку. И когда Бориса не стало, Варька прожила еще недолго. Всего три дня. Соседи говорили: сердце не выдержало разлуки. А может, и не сердце вовсе, а та самая связь, что держала их вместе столько лет, оборвалась и потянула за собой.
Похоронили их рядом, на хмуром берегу реки, где они впервые поцеловались, уже взрослыми, уже понявшими, что друг без друга им не жить. И до сих пор старики в тех краях рассказывают внукам историю про Варьку и Бориса — про любовь, которая ждала, надеялась и победила всё.
