Он думал, что его дом сгорел дотла… 15 лет он жил с этой болью, пока случайная встреча не перевернула всё с ног на голову. Вернувшись в деревню, чтобы поставить точку, он вдруг понял: судьба только начинается. Там, где пепелище, его ждала не просто старая усадьба — а новая жизнь, новый дом и та самая любовь, которую он уже не смел искать
Слух о том, что родовое гнездо Соболевых в деревне Заречье обратилось в пепел, достиг Дмитрия еще добрых пятнадцать лет назад. Долетел он по всем законам деревенской молвы: через две руки, три дома, четыре пересказа, обрастая подробностями, словно снежный ком, катящийся с горы. Дима тогда лишь рукой махнул — что теперь горевать о том, чего уже не воротишь.
Дмитрий Петрович Соболев был мужчиной кряжистым, с широкой, чуть сутулой спиной, вынесшей на себе не одну тонну прожитых лет. В молодости волосы его отливали спелой рожью, но к сорока годам в них густо замешалась седина, словно иней по осени. Детство свое он помнил с какой-то особенной, щемящей ясностью: вот он босиком бежит по росистой траве к речке, вот отец учит его править косу, вот мать распахивает заслонку русской печи, и запах свежего хлеба разливается по всей избе. Дом стоял на пригорке, с резными наличниками, которые отец собственноручно вырезал по зимам, когда дел в поле не было. Сад спускался к огороду тремя ярусами: старые яблони-антоновки, смородина вдоль плетня, малина в самом низу, где земля всегда была влажной от родниковой воды.
Заречье и тогда уже походило на доживающего свой век старика: деревенька в пятнадцать дворов, затерявшаяся между холмами, с автобусом, который ходил раз в день, да и тот частенько сворачивал на другую дорогу, плюнув на последнюю остановку. Молодежь разъехалась кто куда, остались только те, кто уже не мыслил жизни без этого клочка земли.
Переломным для Дмитрия стал год после армии. Вернулся он в родные пенаты, да только дел для молодого мужика здесь не нашлось: ферма закрылась, клуб сгорел, школу и вовсе за ненадобностью расформировали годом раньше. Родители, глядя на беспросветность, первыми собрали нехитрый скарб и подались в райцентр Павловск, а сам Дмитрий укатил в областной город, куда манили огни и асфальт. Жизнь завертелась с такой скоростью, что иной раз, ложась спать, он не мог вспомнить, какой сегодня день недели. О проданном за бесценок отцовском доме он старался не думать — слишком больно было.
Когда отца не стало, а мать, оставшись одна, начала прихварывать, Дмитрий перевез ее к себе. Квартира была тесная, хрущевка с низкими потолками, где каждый шаг отдавался в соседней комнате.
— Опять ты со своим благотворительным концертом, — морщилась супруга Ирина, с порога слыша запах лекарств. — Куда мы ее, в прихожую, что ли, поселим? У нас дочка на выданье, ей свое пространство нужно.
Но мать недолго пробыла обузой. Она будто знала, что лишняя, сидела у окна, глядя куда-то поверх многоэтажек, и вздыхала. Вздыхала так глубоко, что плечи ее вздрагивали. Дмитрий понимал: она там, в Заречье, в своем доме, где до сих пор, наверное, цветет забытый всеми иван-чай у крыльца. Там, в Павловске, они поселили ее в частном домишке, но и тот был не в радость — не свой, чужой, с чужими стенами и чужими запахами.
С Ириной они давно жили, как соседи по коммунальной квартире. Дочка выросла, уехала в столицу, и вроде бы появилась свобода, но только теснее им стало вдвоем. Стены давили, каждый взгляд друг друга они научились читать, и чтение это редко приносило удовольствие.
— И где тебя носило? — бросал Дмитрий, когда она возвращалась заполночь.
— А тебе какое дело? Я уже взрослая девочка.
— Взрослая девочка! — кривился он. — Ты бы хоть предупредила.
— А ты предупреждал, когда у Славки на рыбалку срывался?
— Это другое!
— Ах, другое! Всегда у тебя другое, а у меня всегда не то.
Они могли так переругиваться часами, нанизывая обиды одна на другую, словно бусы на нитку. А под конец расходились по углам, и ночь делила их стеной, за которой каждый слышал, как дышит другой, и делал вид, что спит.
Однажды, уже после развода, который случился тихо и буднично, как переезд на новую квартиру, Дмитрий зашел в банк. Очередь была длинная, и он уже собирался уйти, как вдруг плеча коснулась чья-то рука.
— Диман! Ты, что ли? А я смотрю, вроде спина знакомая.
Перед ним стоял Андрей Копылов, земляк из Заречья, с которым они когда-то гоняли мяч на вытоптанном пустыре за околицей.
— Андрюха! — Дмитрий хлопнул его по плечу, и оба заулыбались, будто и не было двадцати лет разлуки. — Ты как здесь?
— Да вот, по делам. А недавно в Заречье наведывался, к тетке заезжал.
— И как там? — спросил Дмитрий, и голос его почему-то сел.
— Да ничего. Река, лес — все на месте. Домов, правда, раз-два и обчелся. Зато дачников — тьма. Слух идет, будто поселок там собираются строить, коттеджный. Место, сам знаешь, благодатное. Дорогу, говорят, вот-вот начнут гравийкой отсыпать, тогда вообще жизнь закипит.
— Эх, — выдохнул Дмитрий, чувствуя, как что-то сжалось в груди. — Я бы с радостью, да дом-то наш… Мне еще лет пятнадцать назад сказали, сгорел он дотла. От отцовского дома одно пепелище осталось.
Андрей удивленно вскинул брови:
— Какой сгорел? Я мимо вашего проезжал. Стоит он, родимый. Правда, покосился, забор повалился, сад одичал. Но дом целый. Я еще заметил: табличка на нем прибита — «Продается».
— Быть того не может, — Дмитрий даже к стенке прислонился. — Мне же Перепелкины сказали, тетя Нюра с дядей Петей. Их-то дом сгорел?
— Их, их. А ваш — нет. Только вы его, кажется, за бесценок когда-то спихнули, а теперь он перекупщикам достался. Вот они и продают, пока хоть что-то можно выручить.
Дмитрий забыл про очередь, про банк, про все на свете. Он смотрел на Андрея и не верил своим ушам.
— Ты точно не путаешь?
— Глазам своим верю. Заезжай — увидишь.
Всю ночь Дмитрий не сомкнул глаз. Лежал на диване в своей холостяцкой однушке, смотрел в потолок и думал. Вспоминал, как отец ставил этот дом, как выбирал бревна, каждое на глаз, как говорил: «Сынок, запомни: дом — это не стены, это корни. Где дом, там и душа живет». Вспоминал мать, ее руки в земле, когда она копалась в огороде, ее морщинистые ладони, пахнущие укропом и мятой.
А еще он вспомнил, как продавал этот дом. Стыдно было, тошно. Молодой, глупый, думал — в городе жизнь настоящая, а здесь — прозябание. Подписал бумаги, даже не глядя, взял деньги и уехал. А мать потом молчала, только вздыхала. Никогда ему не говорила, но он знал: простить она это ему так и не смогла.
Весной, как только сошел снег и просохли дороги, Дмитрий взял отгулы и рванул в Заречье. Ехал на старенькой «Ниве», подпрыгивая на колдобинах, и сердце колотилось где-то в горле.
Увидев дом, он остановился на пригорке и долго сидел в машине, не в силах выйти. Дом стоял, как сирота, подперев щекой покосившееся крыльцо. Наличники, которыми гордился отец, облупились и напоминали старушечьи лица без зубов. Калитка висела на одной петле, забор во многих местах повалился, и огород зарос чертополохом выше человеческого роста. Но дом стоял. Стоял, пережив хозяев, пережив пожары, пережив лихие девяностые и забытье нулевых.
На калитке ржавыми гвоздями была прибита жестяная табличка с коряво выведенной краской: «Продам. Торг уместен».
Продавец оказался невысоким юрким мужичком с цепким взглядом, который, едва увидев Дмитрия, сразу смекнул, что покупатель приехал неспроста.
— Хорошее место, — прищурился он, окидывая взглядом участок. — Очень хорошее. Тут скоро такое начнется — район загородный, поселок элитный. Я тебе, как человеку, по-соседски, уступаю. Бери, не думая.
Дмитрий неделю рядился, сбивая цену, хотя понимал: отдаст любые деньги, лишь бы вернуть свое. Когда наконец бумаги были подписаны и он остался один на участке, присел на порог и провел рукой по старому, выщербленному временем косяку. Под пальцами он нащупал те самые зарубки — отметки роста, которые отец делал каждый год, с самого рождения Дмитрия и до его отъезда. Самая верхняя — метр шестьдесят пять, это он уже после армии приезжал, незадолго до продажи.
— Ну вот, дождался ты меня, — сказал он дому тихо, и ветер подхватил его слова, унес в одичавший сад.
Приехавший через месяц из города знакомый прораб, осмотрев строение, вынес суровый вердикт:
— Дмитрий Петрович, я вам как человеку говорю: не беритесь за ремонт. Гниль снизу на полметра, крыша вся перекошена, фундамент повело. Дешевле и надежнее будет новый поставить. Этот — на слом.
Дмитрий долго ходил вокруг дома, трогал стены, заглядывал в подпол, где когда-то хранились соленья и варенье. Принимал решение тяжело, будто приговор подписывал. Но в конце концов согласился.
— Только бревна, какие годные, не выбрасывай. Из них баню сложу.
— А как же, — кивнул прораб. — Бревна крепкие, еловые, смолой пропитаны. Им еще лет пятьдесят стоять.
Новый дом Дмитрий поставил чуть ближе к реке, на самом пригорке, откуда открывался вид на заливные луга и изгиб реки, напоминающий подкову. Материал выбрал брус, кедровый, с золотистым отливом. Друзья предлагали кирпич, газоблок, но он уперся:
— Дерево — оно живое. Дышит. Помнит.
Строился дом больше года. Дмитрий приезжал каждые выходные, а в отпуск и вовсе поселился в вагончике на участке. Сам вбивал гвозди, сам шкурил стены, сам выкладывал печь, которую задумал с изразцами, как в старом доме, только лучше.
Часть огорода он продал под соседний участок — зачем ему тридцать соток одному. В саду выкорчевал старые, больные яблони, посадил новые, каких в Заречье раньше не видели: колоновидные, с крупными сладкими плодами. Восстановил колодец, который заилился и почти зарос, вычистил его, поставил новый сруб. И впервые за много лет, спустившись к реке, нашел то место, где они с отцом рыбачили, и увидел, что плотва все так же берет на хлеб, а на перекате все так же стоит окунь.
Через два года дом стоял уже полным хозяином на пригорке. Дмитрий приезжал сюда в первый же отпуск, но на этот раз не с чемоданом стройматериалов, а с удочками и книгой, которую все не мог дочитать уже третий год. Заречье за это время изменилось: вдоль реки выросли новые дома, большая часть из них — дачные, с аккуратными заборами и газонами. Дорогу наконец отсыпали щебнем, и автобус теперь ходил дважды в день. Деревня превращалась в поселок, и Дмитрий, глядя на это, не злился, а только радовался: значит, не зря он все затеял, значит, место снова ожило.
— Уволюсь к чертям собачьим, — рассуждал он сам с собой, сидя на крыльце с кружкой чая, — перееду сюда, насовсем. В райцентре работу найду, благо недалеко. И заживу.
Он уже начал подумывать о том, чтобы подать документы на досрочную пенсию, когда однажды утром его размышления прервал голос:
— Простите, пожалуйста! Вы не подскажете?
Дмитрий поднял голову. У калитки стояла женщина. Невысокая, ладная, в длинной юбке в мелкий цветочек и простой белой рубашке, подвязанной под грудь узким ремешком. Волосы ее, русые с золотистым отливом, были прихвачены на затылке широкой лентой, и одна прядь выбилась, спадая на щеку. Она улыбалась открыто и чуть смущенно, и в этой улыбке было что-то родное, давно забытое.
— Доброе утро! — сказал Дмитрий, вставая с крыльца и сам не замечая, как распрямил плечи и поправил ворот рубахи.
— Извините, что беспокою. Я тут недавно, совсем никого не знаю. А мне нужен столяр, ну или хотя бы кто-то, кто с деревом умеет обращаться. Сын, конечно, помогает, но он… — она развела руками, — программист. До гвоздя боится дотронуться.
— Дачница, значит? — спросил Дмитрий, открывая калитку.
— Дачница, — засмеялась она. — Дачница-горемыка, если честно. Купили с сыном дом, а он оказался с сюрпризом: крыша течет, крыльцо подгнило. Думали, отдохнем, а приходится ремонтом заниматься.
— А муж? — не удержался Дмитрий. — Муж бы помог.
Женщина вздохнула, и в этом вздохе было что-то такое, отчего у Дмитрия защемило сердце.
— Муж в другом городе. Уже давно. Я одна. Ну, с сыном, — поправилась она. — Но ему через неделю уезжать, а я останусь. Вот и ищу помощников.
— Я могу помочь, — вырвалось у Дмитрия раньше, чем он успел подумать. — То есть я хотел сказать, я знаю тут одного столяра, Сергеича. Он и крышу починит, и крыльцо заново сделает. А если надо, то и я…
Он замолчал, почувствовав, что краснеет. В свои сорок пять, пройдя армию, развод, стройку и полжизни городской суеты, он вдруг смутился, как мальчишка перед первой красавицей.
— Было бы замечательно! — обрадовалась женщина. — Я вам так благодарна. Меня, кстати, Полиной зовут.
— Дмитрий.
— Очень приятно, Дмитрий.
Она протянула руку, и он пожал ее — тонкую, прохладную, с шершавой от садовых работ ладонью. И в этот момент, стоя у калитки своего дома, глядя на реку, на яблони, на эту женщину в смешной цветастой юбке, Дмитрий вдруг понял: все, что было — усталость, пустота, бесконечные серые дни в тесной квартире, — все это осталось там, за холмами. А здесь начинается что-то новое.
Они разговорились, и он пригласил Полину в дом — показать, как он обустроил печь, какой поставил стол на веранде, откуда виден весь заливной луг. Она ахала, трогала стены, спрашивала о каждой детали. И Дмитрий, сам не ожидая от себя, рассказывал — об отце, о матери, о том, как нашел этот дом, как отбивал его у продавца, как ставил новый, не желая расставаться с землей предков.
— Вы знаете, — сказала Полина, когда они сидели на веранде и пили чай с мятой, которую Дмитрий нарвал тут же, у крыльца, — я ведь тоже здесь не случайно. Моя бабушка родом из этих мест. Из Заречья. Я когда узнала, что тут дома продают, сразу поняла: надо брать. Словно корни меня позвали.
— И как фамилия бабушки? — спросил Дмитрий, чувствуя, как в груди разливается тепло.
— Давно уже замужней была, — улыбнулась Полина. — В девичестве — Колосова. Вера Колосова.
Дмитрий поперхнулся чаем.
— Как? Вера Павловна?
— Вы знали ее? — удивилась Полина.
— Знал ли я ее! — воскликнул Дмитрий. — Она же в соседнем доме жила, за огородами. Мы с ее внуком… с ее внуком, значит, с твоим… — он сбился, пытаясь просчитать родство. — Мы с твоим отцом в детстве дружили! Колька! Николай! Он что, твой отец?
Полина кивнула, и глаза ее заблестели.
— Он. Только его уже нет, пять лет как. Но он часто про Заречье рассказывал. Про вас, между прочим, тоже. Про Димку Соболева, который в городе пропал.
— Не пропал, — тихо сказал Дмитрий. — Нашелся.
Они сидели до самого вечера, пока солнце не начало клониться к лесу и не окрасило реку в розовый цвет. А когда Полина собралась уходить, Дмитрий проводил ее до калитки и сказал:
— Завтра зайду к Сергеичу, договорюсь насчет крыши. А если хочешь, я и сам помогу. Мне не в тягость.
— Спасибо, Дмитрий, — улыбнулась она. — Я буду очень рада.
Она ушла, а он все стоял у калитки, глядя, как мелькает между деревьями ее белая рубашка. Где-то в саду заверещала птица, с реки потянуло свежестью, и Дмитрий вдруг понял, что счастлив. По-настоящему, впервые за последние пятнадцать лет.
На следующий день он пришел к Полине с инструментами и с Сергеичем за компанию. Крышу чинили всем миром, и Дмитрий, стоя на стремянке, вдруг поймал себя на мысли, что напевает какую-то старую, давно забытую песню. Полина внизу подавала ему гвозди и доски, и их пальцы иногда соприкасались, и оба делали вид, что не замечают этого.
— Слушай, — сказал он как-то вечером, когда работа была закончена и они сидели на ее веранде, глядя, как догорает закат, — а ты надолго здесь?
— Думала до конца лета, — ответила она. — Но теперь… не знаю. Может, и останусь. Работа позволяет, я на себя работаю, переводы делаю.
— Вот и хорошо, — кивнул Дмитрий и замолчал, боясь сказать лишнего.
Дни потянулись один за другим, наполненные работой, разговорами, тихими вечерами на веранде. Они вместе ходили в лес за грибами, ловили рыбу на утренней зорьке, ездили в райцентр за продуктами. Дмитрий показывал Полине места своего детства: старую мельницу на реке, где они с Колькой ловили пескарей, поляну в лесу, где росла самая сладкая земляника, тропинку, по которой бегали в школу, пока ее не закрыли.
А однажды, возвращаясь из леса с полными корзинками опят, они наткнулись на старый, заброшенный дом на краю деревни. Дом почти развалился, крыша провалилась, окна зияли черными глазницами.
— Смотри, — сказала Полина, — это же бабушкин дом. Вера Павловна здесь жила, пока в город не переехала.
Дмитрий подошел ближе, провел рукой по трухлявому бревну.
— Жалко, что так все рушится.
— А давай его восстановим? — вдруг предложила Полина.
— Как — восстановим? Он же почти сгнил.
— Ну, не восстановим, так хоть законсервируем. Память, знаешь… Мой отец очень хотел здесь все сохранить, да не успел. А я, может, смогу.
Дмитрий посмотрел на нее — на ее решительное лицо, на руки, уже загоревшие до бронзового оттенка, на глаза, в которых горел какой-то внутренний свет, и понял, что готов ради нее на все.
— Сможешь, — сказал он. — Вместе сможем.
Они взялись за бабушкин дом следующим летом. К тому времени Дмитрий уже окончательно перебрался в Заречье, уволившись с завода, где проработал двадцать лет. Полина приезжала в апреле, когда еще лежал снег, и они вместе топили печь в его доме, пили чай с брусничным вареньем и строили планы.
Дом Колосовых разбирали по бревнышку, заменяя гнилые части, выравнивали фундамент, перебирали крышу. Дмитрий работал от зари до зари, и с каждым днем все больше удивлялся: а ведь он и не знал, что способен на такое. Что руки его помнят то, чему учил отец, что голова сама находит решения, а душа поет, когда рядом — она.
Полина оказалась удивительной женщиной. Она не боялась работы, не ныла, не жаловалась. Могла часами шкурить доски, могла замешивать раствор для кладки, а по вечерам — читать вслух стихи, которые помнила наизусть. Она смеялась звонко и заразительно, а когда грустила, то уходила к реке и сидела на берегу, глядя на воду. Дмитрий знал, что в такие минуты лучше не мешать, просто быть рядом, молчать и слушать, как вода лижет камни.
Однажды, уже в августе, когда дом Колосовых был почти готов и стоял обновленный, с новыми наличниками и резным крыльцом, Дмитрий и Полина сидели на его веранде. Светила луна, полная, круглая, как тарелка, и от нее по реке тянулась серебряная дорожка.
— Дима, — сказала Полина тихо, — ты знаешь, я ведь боялась сюда ехать.
— Чего боялась?
— Всего. Что не справлюсь. Что буду чужой. Что дом не примет. А он принял. И ты… ты тоже.
Она замолчала, и Дмитрий услышал, как бьется его сердце — гулко, тяжело, словно кузнечный молот.
— Полина, — сказал он и вдруг понял, что не может подобрать слов. Все, что он хотел сказать, было слишком большим, слишком важным, чтобы уместиться в обычные фразы.
Она посмотрела на него, и в лунном свете ее глаза казались темными, глубокими, как омут на реке.
— Я остаюсь здесь, — сказала она просто. — Насовсем.
Дмитрий взял ее руку — она не отняла.
— И я, — сказал он. — Я тоже насовсем.
В эту ночь они долго сидели на веранде, и река шумела внизу, и яблони шуршали листьями, и где-то в лесу кричала ночная птица. А потом Полина положила голову ему на плечо, и он обнял ее, чувствуя, как тепло ее тела пробивается сквозь прохладу августовской ночи.
— Знаешь, — сказал он, — я ведь думал, что жизнь кончилась. После развода, после всего. Думал: ну, доработаю, доживу как-нибудь. А оказалось, она только начинается.
— Начинается, — согласилась Полина. — Прямо здесь и сейчас.
Прошел год. В Заречье пришла новая весна, и Дмитрий с Полиной сажали сад — вместе, на участке перед ее домом. Они посадили три яблони, две груши и старый сорт черешни, которую когда-то выращивала бабушка Полины, Вера Павловна.
— А давай еще иргу посадим? — предложил Дмитрий. — Я помню, у тебя — у твоей бабушки — она росла у самого забора. Ягода сладкая-сладкая.
— Давай, — улыбнулась Полина, вытирая рукой лоб. — Только найди где.
— Найду, — пообещал Дмитрий.
Они работали до вечера, а потом сидели на крыльце, уставшие и счастливые, и смотрели, как солнце садится за лес, окрашивая небо в багрянец и золото.
— Дима, — сказала вдруг Полина, — а ведь это наш с тобой дом. Не мой и не твой. Наш.
Он посмотрел на нее, и сердце его наполнилось такой теплотой, какой он не испытывал никогда в жизни — ни в детстве, ни в молодости, ни в те короткие дни счастья, которые выпадали на его долю.
— Наш, — повторил он.
И понял, что это слово — самое главное. Не «мой», не «твой», а «наш». Общее. То, что связало их навсегда — эту землю, этот дом, эту женщину, что сидела рядом, положив голову ему на плечо.
Вдали, на той стороне реки, зажигались огни. Поселок рос, хорошел, наполнялся новыми голосами и новыми судьбами. А здесь, на пригорке, стояли два дома — старый-новый дом Соболевых и обновленный дом Колосовых, и между ними вилась тропинка, которую за лето вытоптали две пары ног.
Дмитрий посмотрел на свою руку, на которой все еще был заметен шрам от неудачного удара топором, потом на Полину, которая дремала у него на плече, и улыбнулся.
«Ну вот, — подумал он, — а ведь говорили, что сгорел. Не сгорел. Не мог сгореть. Потому что такие дома — они навсегда. Просто иногда надо подождать, пока хозяин вернется».
Он поцеловал Полину в макушку, вдыхая запах ее волос — трав, солнца и еще чего-то неуловимого, от чего щемило в груди.
— Спи, — сказал он тихо. — Завтра много дел.
А сам остался сидеть, глядя на реку, на луну, которая уже поднялась над лесом, на тропинку между двумя домами, и думал о том, что жизнь, оказывается, умеет делать крутые повороты. И что иногда для того, чтобы обрести все, нужно потерять все. И что самый крепкий дом — это тот, который построен не из бруса и не из кирпича, а из тех, кого любишь, кто ждет тебя у калитки и улыбается, даже когда ты вернулся с пустыми руками.
Река тихо шумела внизу, и луна серебрила воду, и где-то в лесу запела ночная птица — долго, красиво, как будто сама природа радовалась тому, что на этой земле наконец-то все сложилось правильно.
На следующий год в Заречье случилось небывалое: на месте старого колодца, который Дмитрий когда-то расчистил, забил новый родник. Вода в нем была такой прозрачной и сладкой, что соседи стали приходить сюда за ней, как за святыней. Дмитрий поставил у родника скамейку и вырезал на дощечке: «Вода эта — память. Кто испьет, тот домой вернется».
И люди возвращались. Те, кто уехал когда-то, кто забыл дорогу, кто думал, что деревня умерла, — они приезжали, пили воду из родника, смотрели на обновленные дома, на реку, на лес и оставались. А те, кто не мог остаться, увозили с собой по бутылке этой воды и обещали вернуться.
И возвращались.
Так и повелось: Заречье, которое когда-то считалось забытым и никому не нужным, ожило, задышало, зазвенело детскими голосами. А на пригорке, у двух домов, стоящих рядом, все так же по вечерам зажигался свет, и дымок из трубы вился к небу тонкой струйкой, обещая тепло и уют.
В доме Соболевых пахло свежим хлебом и мятой, а в доме Колосовых — краской и деревом, потому что Полина задумала новую веранду, и Дмитрий, конечно, помогал. Они работали вместе, и иногда казалось, что так было всегда — с самого начала, с того самого дня, когда он впервые увидел ее у своей калитки в смешной цветастой юбке.
— Знаешь, — сказал он ей однажды, когда веранда была почти готова, — а ведь я тебя ждал.
— Ждал? — удивилась она. — Ты же меня не знал.
— Знал. Просто не догадывался. Ждал — и все. Пятнадцать лет, наверное.
Полина посмотрела на него, и глаза ее вдруг наполнились слезами — светлыми, радостными.
— А я тебя, — сказала она. — Я тоже ждала. Только не знала, что ты есть. Думала, такого не бывает. А ты — бываешь.
Он обнял ее, и они стояли так, на новой веранде, глядя, как солнце садится за лес, и в воздухе пахло цветущими яблонями и свежеоструганным деревом.
— Бываю, — сказал Дмитрий тихо. — Теперь буду всегда.
А внизу, у реки, уже собиралась компания соседей — и старожилов, и новых дачников. Кто-то принес уху, кто-то — пироги, кто-то — домашний квас. Они махали Дмитрию и Полине, звали спускаться, и те пошли, взявшись за руки, по тропинке, которая вела от их домов к реке — к новой, общей жизни.
И река шумела, и лес стоял стеной, и небо над Заречьем было таким высоким и чистым, каким бывает только в этих местах — там, где человек находит свой настоящий дом.
