Она пообещала умирающей сестре присмотреть за дочерью, но не ожидала, что судьба подкинет ей на порог маленькую, насмерть перепуганную девочку — дочь той самой потерянной племянницы. Два года тихого счастья, запах пирожных «корзиночка» и детский смех растопили лед в старом сердце, но когда жизнь, наконец, обрела смысл, в дверь постучалась та, кто однажды уже все разрушила
Жизнь Марты Ивановны текла размеренно, как вода в старой реке, что лениво огибала их дачный поселок. Семьдесят лет — возраст, когда уже не ждешь от судьбы сюрпризов, а просто наслаждаешься покоем, утренним кофе и редкими звонками немногочисленных подруг. Но судьба, как назло, подкидывает сюрпризы именно тогда, когда меньше всего их ждешь.
Всё началось с письма от сестры. Вернее, даже не письма, а старой, пожелтевшей фотографии, которую Марта нашла, перебирая вещи на антресолях. На фото две девчонки, она и ее младшая сестра Нина, сидят на крыльце родительского дома, обнявшись и щурясь на солнце. Нины не стало пять лет назад. Рак подкосил ее быстро, не дав даже толком попрощаться.
— Присмотри за Алиной, — шептала Нина в бреду за день до смерти, сжимая руку Марты сухой, горячей ладонью. — Чует мое сердце, непутевая она у меня. Ты одна у неё останешься.
Марта тогда пообещала. Как можно было не пообещать умирающей сестре?
Алина, дочь Нины, всегда была девочкой с характером. В школе — круглая отличница, медалистка, умница. Но при этом — вечно в историях: то разобьет окно мячом, то поцарапается с подружками из-за мальчишки, то поймают её в супермаркете с баночкой слабоалкогольного коктейля, которую она забыла оплатить. Нина тогда плакала, ругалась, но всё как-то утрясалось. Алина умела быть убедительной, умела смотреть своими огромными серыми глазами так, что любой учитель или участковый таял.
После смерти матери Алина будто с цепи сорвалась. Марта звала её к себе в Подольск, но та и слушать не хотела: Москва, институт, перспективы. Потом появился Андрей — видный парень, с широкими плечами и пустыми глазами. Свадьба была скромной, даже бедной, а через год Алина уже родила первого мальчика, Пашку. А еще через год — второго, Димку.
Марта навещала их в крошечной съемной квартире на окраине Москвы и с каждым разом замечала, что сестра смотрит на неё с фотографии всё укоризненней. Алина менялась. Худела, становилась нервной, дерганной. От неё перестало пахнуть духами, зато в комнатах появился какой-то сладковатый, тоскливый запах. Дети были чумазые, вечно голодные и пугливые, как зайчата.
— Алина, что с тобой? — осторожно спрашивала Марта, пытаясь забрать у неё из рук вязание, которое та теребила бессмысленно и нервно.
— Всё нормально, теть Март, — отмахивалась та, пряча глаза. — Не лезьте не в своё дело. Я взрослая.
Андрея посадили через два года. Марта так и не узнала толком за что — то ли за драку, то ли за кражи. Алина осталась одна с двумя пацанами. И именно тогда случилось то, чего Марта боялась больше всего: она сама сломала шейку бедра. Поскользнулась на обледенелом крыльце, когда выносила корм для бездомных котов.
Долгая больница, реабилитация, бесконечные процедуры. За Мартой ухаживала соседка Зина — бойкая полная женщина, мать троих сорванцов, вечно орущих на лестничной клетке. Именно Зина, вернувшись однажды из Москвы, куда ездила к родне, и принесла страшную весть.
— Там это, Марта, — Зина мяла в руках платок, не решаясь поднять глаза. — Алинку-то твою… Ну, Андрея посадили, ты знаешь. А она… Бросила она пацанов. На три дня одних в квартире закрыла. Соседи еле выломали дверь, когда Димочка под ней лежал без сознания — голодный, холодный. Забрали детей. Бабка ихняя, Андреева мать, оформила опеку.
Марта тогда долго сидела молча, глядя в одну точку. Чувство вины душило её. Обещала сестре, обещала… И не уберегла.
Алина исчезла. Телефон молчал, общие знакомые разводили руками. Три года от неё не было ни слуху ни духу. Пашка с Димкой жили у суровой, но справедливой Тамары Петровны, их бабки по отцу. Та изредка звонила Марте, отчитывалась о мальчиках, но к себе не звала, да и Марта не напрашивалась — чужая она им была.
Всё изменилось холодным октябрьским вечером. Марта уже собиралась ложиться, как вдруг раздался настойчивый, почти истеричный звонок в дверь.
На пороге стояла Алина. Худая, синевато-бледная, в огромной мужской куртке с чужого плеча и в стоптанных кедах на босу ногу. А за её спиной, вжимая голову в плечи, стояла крошечная девочка лет четырех. На ней была курточка, малая на два размера, ручки торчали из коротких рукавов, покрасневшие от холода.
— Теть Март… — голос Алины сел, она кашлянула. — Простите, Христа ради.
— Проходи, — только и смогла выдохнуть Марта, отступая вглубь прихожей.
Она накормила их гречкой с котлетами, которые жарила про запас. Затопила печку-буржуйку, которую держала в доме на случай отключения отопления. Девочка молчала, как рыба, лишь жадно ела, кося огромными карими глазами то на Марту, то на мать.
— Это Даша, — кивнула на девочку Алина, когда та уснула прямо за столом, уронив голову на сложенные руки. — Дочка моя. Теть Март… Можно она у вас поживет? Месяц, два. Я в клинику лягу, зашифроваться хочу. Мне этот… этот дурман из головы выбить. А потом я её заберу. Обещаю! Я исправлюсь!
Алина говорила горячо, взахлеб, сжимая руки Марты в своих ледяных ладонях. В её глазах стояли слезы, настоящие, выстраданные.
Марта смотрела на неё и видела не теперешнюю опустившуюся женщину, а ту самую девчонку с фотографии, что щурилась на солнце рядом с Ниной.
— Оставайся, — коротко сказала Марта. — И ты оставайся. Места хватит.
— Нет, нет, я поеду. Мне надо сегодня. Завтра уже приём у доктора. Я записку оставлю, где я. Вы только Дашку не бросайте.
Утром Алина ушла. На прощание долго обнимала дочку, которая так и не проснулась, и убежала, оставив после себя запах перегара и дешевых сигарет, смешанный с запахом страха.
Первые дни Даша напоминала дикого зверька. Она не умела чистить зубы, боялась громких звуков, вздрагивала, когда к ней обращались. Но Марта была терпелива. Она не лезла с расспросами, не пыталась обнимать насильно. Просто делала своё дело: варила каши, застилала свежее белье, читала вслух сказки, которые девочка слушала, замерев и боясь пошевелиться.
Зина, соседка, прибегала каждый день.
— Ну как она? — шептала она с порога, заглядывая в комнату, где Даша возилась с куклой, найденной в старом бабушкином сундуке.
— Отходит потихоньку, — так же шепотом отвечала Марта.
— Господи, худая-то какая! Цыпленок, а не ребенок, — Зина всплескивала руками. — Я ей пирожных принесла. Корзиночки, с кремовыми розочками. Мои оболтусы всё подчистили бы в момент, а ей, гляди, какая радость будет.
Даша действительно полюбила эти корзиночки. Особенно те, где крем был желтым, пушистым, похожим на цыплят. Она брала такую корзиночку, садилась на маленькую скамеечку у печки и долго-долго ела её маленькой ложечкой, прикрывая глаза от удовольствия и тихонько причмокивая. Марта смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло, какого она не испытывала уже много лет.
— Ты моя хорошая, — шептала она, гладя девочку по светлым, тонким волосам.
— А можно я буду называть вас бабушкой? — однажды спросила Даша, подняв на Марту свои огромные глаза.
У Марты перехватило горло.
— У тебя есть мама, Дашенька. Мама Алина. Она поправится и вернется.
— Я знаю, — кивнула девочка. — Но вы всё равно будете моей бабушкой. Хорошо?
— Хорошо, — еле выговорила Марта, отворачиваясь, чтобы скрыть предательскую влагу в глазах.
Зина не унималась.
— Ты бы, Марта, подала на оформление опеки, — говорила она, помешивая суп на своей кухне. — Алинка-то твоя вон из клиники сбежала через три месяца. Врачи звонили, искали её. Где она? Опять где-то шастает. А девчонку погубит. Ты же видишь, какая она хорошая, как она к тебе тянется.
— Не по-людски это, Зина, — вздыхала Марта. — Мать у неё есть. Живая. Я не могу силой ребенка отнимать.
— Да какая это мать?! — горячилась Зина. — Родила и бросила. Два раза уже детей лишали! Ты себя пожалей! Ты вон на сердце жаловалась, давление скачет. А если с тобой что случится, куда Дашка денется? Опять в приют?
Марта молчала. Она знала, что Зина права. Но что-то внутри неё, какая-то древняя, родовая память, не позволяла ей переступить черту и объявить войну собственной племяннице.
От Алинки пришло два письма. Первое — через полгода после её исчезновения. Короткое, сбивчивое: «Теть Март, простите, что пропала. Встретила человека, он хороший, помогает. Как смогу — заберу дочь». Второе пришло еще через полгода, такое же туманное. Марта прятала их в шкатулку и старалась не перечитывать. Сердце ныло, но она успокаивала себя: забрала бы — давно забрала. Пишет, чтобы совесть успокоить.
Они с Дашей прожили вместе почти два года. Девочка расцвела. Из пугливого зверька превратилась в живой, любопытный цветочек. Пошла в первый класс, научилась читать, подружилась с Зиниными мальчишками. По вечерам они с Мартой сидели на кухне, пили чай с мятой, и Даша рассказывала про школу, про своих новых подруг, про то, как они будут жить летом на даче.
— А можно, мы заведем кота? — мечтательно спрашивала она.
— Заведем, — улыбалась Марта. — Обязательно заведем. Рыжего.
В тот день, когда всё рухнуло, Марта проснулась с ощущением неправильности. Сначала они проспали, и Даша чуть не опоздала в школу. Потом на кухне убежало молоко, залив только что вымытую плиту. Марта чертыхнулась, схватилась за тряпку, и тут из комнаты раздался отчаянный, надрывный плач.
Сердце ухнуло в пятки. Марта, забыв про больные ноги, кинулась в комнату.
Даша сидела на кровати, вся в слезах, и показывала на свое любимое школьное платье — синее, в белый горошек.
— Что случилось, моя хорошая?
— Пу-пуговица! — взахлеб рыдала девочка. — Оторвалась и потерялась! Она была самая красивая, розовая! Я её берегла!
Марта опустилась на колени, заглядывая под кровать, под комод, под тумбочку. Пуговицы нигде не было.
— Давай другую пришьем? — предложила она, выпрямляясь и вытирая вспотевший лоб. — У меня есть красивые, перламутровые.
— Не хочу другую! — топнула ногой Даша, впадая в редкое для неё теперь отчаяние. — Хочу эту! Она мамина! Мама Алина когда-то давно мне её подарила, сказала, что она счастливая!
Марта замерла. Вот оно что. Память о матери, пусть и такой непутевой, жила в сердце девочки.
В дверь позвонили. Громко, требовательно.
— Это, наверное, тетя Зина, — с облегчением сказала Марта. — Принесла твои любимые корзиночки. Умойся, и пойдем пить чай. А потом мы с тобой съездим в магазин и купим тысячу таких же пуговиц. Самых красивых!
Даша шмыгнула носом, вытерла мокрые щеки и кивнула.
Но на пороге была не Зина. На пороге стояла женщина. Дорогое серое пальто с меховым воротником, изящная шляпка, длинные платиновые волосы, уложенные локонами, огромные темные очки. От женщины пахло терпкими, сладкими духами, от которых у Марты сразу запершило в горле.
— Вы к кому? — спросила Марта, разглядывая незнакомку.
Женщина медленно сняла очки, и Марта увидела серые глаза. Те самые, Нинины. Алинины.
— Теть Март… — голос был тот же, чуть хрипловатый. — Не узнала, что ли?
В груди Марты что-то оборвалось, тяжело ухнуло вниз и рассыпалось на тысячи осколков. Алина. Её племянница. Но какая… Преображенная, холеная, уверенная в себе.
— Алина… — только и смогла выдохнуть Марта, вцепившись в дверной косяк.
— Ну чего ты стоишь? Пустишь? Замерзла я, пока вас тут ждала, — Алина, не дожидаясь приглашения, шагнула через порог, окутывая Марту новым облаком духов. — А где Дашка? Я за ней приехала. Повидаться.
Марта молча посторонилась. Алина прошла в комнату, где Даша, уже умытая, стояла посреди комнаты и смотрела на вошедшую женщину с любопытством и испугом.
— Доченька! — Алина распахнула объятия и бросилась к девочке. — Дашенька, моя хорошая!
Она схватила девочку, прижала к себе. Даша замерла, как статуя, не обнимая мать в ответ, а просто терпя её объятия. Она смотрела поверх Алининого плеча на Марту, и в её глазах был немой вопрос: «Что происходит?»
— Да это же я, мама твоя! — засмеялась Алина, отстраняясь и разглядывая дочь. — Выросла-то как! Красавица! Смотри, что я тебе привезла!
Она сунула руку в огромную сумку и вытащила оттуда огромного плюшевого зайца в розовом комбинезончике. Даша взяла игрушку, вежливо, но без особой радости, погладила длинное ухо.
— Спасибо, — тихо сказала она.
Марта стояла в дверях, чувствуя, как пол уходит у неё из-под ног.
— Пойдем на кухню, Алина. Поговорим, — голос прозвучал глухо, словно из бочки.
— Ой, теть Март, некогда мне, — отмахнулась Алина, достав из кармана айфон последней модели. — Меня водитель ждет, машина у подъезда стоит. Я на минуту забежала. Я замуж вышла! Представляешь? За очень серьезного человека. Бизнесмена. Он знает про Дашу, он только «за». Мы ей такие условия создадим — обзавидуешься! Квартира в центре, своя комната, гувернантка. Так что я её забираю.
— Прямо сейчас? — переспросила Марта, чувствуя, как немеют губы.
— Ну да, — удивилась Алина. — А чего тянуть? Ты собирай её вещи, самое любимое. Остальное мы новое купим, не проблема. Даш, ты рада? Поедешь со мной?
Даша посмотрела на мать, потом на Марту. В её глазах плескалась такая глубокая, детская, но от этого еще более страшная тоска, что Марта едва сдержала крик.
— Бабушка… — прошептала Даша одними губами.
Марта шагнула к ней, присела на корточки, взяла её за руки.
— Дашенька, это твоя мама. Она за тобой приехала. Ты хочешь поехать с ней?
В комнате повисла тишина. Слышно было, как тикают настенные часы, как за окном сигналит машина. Даша переводила взгляд с одного лица на другое. Потом медленно кивнула. Один раз. Опустила глаза в пол.
— Хорошо, — прошептала она.
— Ну вот и отлично! — всплеснула руками Алина. — Теть Март, давай вещи, я на выходе покурю пока.
Сборы были быстрыми и мучительными. Марта хватала с полок Дашины платья, её книжки, её любимого старого мишку, которого они вместе чинили, тетрадки, рисунки. Она совала всё в большую сумку, не разбирая, не складывая. Пальцы не слушались, путались в молниях и пуговицах. Даша стояла рядом, гладила зайца и молчала.
— Я буду к тебе приезжать, — сказала Марта, пытаясь улыбнуться. — Мы будем видеться. Обязательно.
Алина докурила, зашла в комнату, взяла сумку.
— Тяжелая, — поморщилась она. — Ладно, водитель донесет. Ну, мы поехали?
Она взяла Дашу за руку. Девочка обернулась в дверях.
— Пока, бабушка, — сказала она тихо.
Дверь захлопнулась.
Марта подошла к окну. Она смотрела, как Алина усаживает дочь на заднее сиденье огромного черного джипа. Как водитель, молодой парень в кепке, закидывает сумку в багажник. Как машина плавно отъезжает от подъезда, сворачивает за угол и исчезает навсегда. Марта стояла у окна, пока стекло не запотело от её дыхания. Потом разжала пальцы, вцепившиеся в подоконник, и увидела, что костяшки побелели.
В комнате стало пусто и тихо. Только на кровати валялся фантик от конфеты, которую Зина дала Даше утром. Марта села на стул посреди комнаты и застыла.
Звонок в дверь вывел её из оцепенения. Мысль ударила, как током: вернулись! Даша передумала! Она бросилась к двери, налетев по дороге больной ногой на тумбочку, зашипела от боли, распахнула.
На пороге стояла Зина. В руках — белая картонная коробка, перевязанная бечевкой.
— На, держи, — Зина сунула коробку Марте в руки. — Корзиночки свежие, только из кулинарии принесла. А где наша… — она заглянула в прихожую. — А где цыпленок? Спит уже?
— Нет её, — глухо сказала Марта, посторонилась, пропуская Зину. — Алинка приехала. Забрала.
Зина охнула так громко, что, наверное, в соседних квартирах услышали. Она грузно опустилась на пуфик, выронив из рук ключи.
— Как забрала? Когда? Ты что, отдала? Марта, ты с ума сошла?!
— А что я должна была сделать? — тихо спросила Марта, глядя куда-то в стену. — Она мать. У неё теперь муж, квартира, гувернантка. А я кто? Старая больная тетка.
— Ты — её бабушка! — закричала Зина, вскакивая. — Самая настоящая! Она тебя мамой называла! Ты её два года растила, кормила, лечила, в школу собирала! А эта… эта кукла нарядная что? Приехала, пальчиком поманила и увезла? Да у неё прав никаких нет! Она их лишена! Два раза!
— Тише, Зин, — поморщилась Марта. — Соседи услышат.
— А пусть слышат! — не унималась Зина, но голос понизила. — Ты дура, Марта. Прости меня, Господи, но дура. Я же тебе говорила — оформляй опеку! А ты всё: «не по-людски, не по-людски». А это по-людски — ребенка родной матери-наркоманке отдавать, которая его на три года бросила? Которая двух сыновей уже угробила?
Зина так разошлась, что смахнула коробку с пирожными на пол. Коробка упала, крышка отлетела, и розовые, желтые, белые кремовые розочки рассыпались по линолеуму, смешавшись с песочной крошкой.
Марта молча нагнулась, собрала коробку, поставила на стол. Потом открыла её, посмотрела внутрь на месиво из крема и теста.
— Пойдем чай пить, — сказала она.
Они пили чай в полной тишине. Зина, все еще пыхтя от возмущения, ложкой черпала из коробки сладкую кашу и отправляла в рот. Марта просто сидела, обхватив кружку руками, и грела остывшие ладони. Потом Зина ушла, на прощание еще раз сказав: «Одумайся, Марта. Пока не поздно».
Марта осталась одна. Тишина давила на уши. Она попыталась заняться уборкой — это всегда спасало. Включила пылесос, поводила щеткой по ковру, по углам. Вдруг что-то звонко цокнуло по пластиковой трубе и с шумом унеслось в мешок для пыли.
Марта выключила пылесос. Сердце забилось чаще. Она присела на корточки, открыла пылесборник, запустила руку в серую, холодную пыль. Пальцы нащупали что-то твердое, круглое. Она вытащила это, сдула пыль, протерла о фартук.
На её ладони лежала маленькая розовая пуговица. Та самая. «Мамина, счастливая».
Марта медленно выпрямилась, подошла к столу, села. Она положила пуговицу на скатерть и смотрела на неё не отрываясь. Пуговица была такой крошечной, такой беззащитной. Она тускло поблескивала в свете люстры, напоминая о потерянном рае, о детском смехе, о доверчивых глазах, которые смотрели на неё с немым вопросом: «Бабушка, почему?».
И тут плотину прорвало. Марта заплакала. Не тихо, как плачут старухи, смирившиеся с судьбой. Она зарыдала в голос, навзрыд, как плачут дети, у которых отняли самую дорогую игрушку. Слезы текли по щекам, падали на платье, на стол, на пуговицу. Она схватила её в кулак, прижала к груди и закачалась, сгорбившись, пытаясь унять эту дикую, разрывающую боль.
Часть вторая. В тихом омуте
Неделя после отъезда Даши прошла как в тумане. Марта механически варила себе кофе, механически ела, механически смотрела в окно. Зина забегала каждый день, пыталась растормошить, звала гулять, но Марта отказывалась. Она ждала. Ждала звонка от Алины, ждала весточки от Даши. Но телефон молчал.
На седьмой день Марта не выдержала. Достала из шкатулки письма Алины, нашла обратный адрес на конверте — какой-то поселок в Подмосковье. Набрала номер справочной, узнала телефон местной администрации, потом участкового. Тот, выслушав сбивчивый рассказ, сказал, что Алина Ковалева (по новому мужу) и её дочь действительно прописаны по этому адресу, но сам дом, по словам соседей, уже месяц как пустует. Хозяева уехали, куда — неизвестно.
Марта положила трубку. Холодок пробежал по спине. Уехали. Куда? Зачем? Почему не позвонили?
Она бросилась к Зине.
— Зин, у тебя же племянник в органах опеки работает? В Москве?
— Ну, есть такой, Сережа. А что?
— Помоги, — Марта сжала руки, чтобы они не дрожали. — Узнай про Алину. Про её права. Про то, где дети.
Зина, несмотря на свою кажущуюся бестолковость, была женщиной действия. Уже через два дня она пришла к Марте с толстой папкой, набитой бумагами.
— Вот, читай, — выдохнула она, выкладывая листы на стол. — Сережа постарался, по своим каналам пробил. Алинка твоя — та еще штучка.
Документы были страшными. Решение суда о лишении Алины Ковалевой (в девичестве Сомовой) родительских прав в отношении Павла и Дмитрия — вступило в силу два года назад. Справка из наркологического диспансера: состоит на учете с диагнозом «синдром зависимости от психоактивных веществ». И новое, совсем свежее постановление из того самого поселка, куда уехала Алина: временное ограничение в родительских правах на дочь Дарью, вынесенное месяц назад! Причина — ненадлежащее исполнение обязанностей, антисанитарные условия, оставление ребенка без присмотра.
— Как месяц назад? — прошептала Марта, поднимая глаза на Зину. — Но она же мне звонила, говорила, что у них всё хорошо…
— А вот так, — Зина поджала губы. — Сережа говорит, что к ним поступил сигнал от соседей. Видели, как девчонка одна по поселку ночью бродила, плакала. Мать то ли в запое была, то ли под кайфом. Опеку вызвали, дом осмотрели — ужас. Грязь, пусто, ребенок не кормлен. Девочку временно изъяли и поместили в центр временного содержания. А Алинка дала подписку о явке и… смылась. Пока шло оформление бумаг, её и след простыл. А девочка так в центре и осталась.
У Марты потемнело в глазах. Она схватилась за край стола.
— Даша в приюте? Моя Даша? Одна? Без меня?
— Выходит, что так, — вздохнула Зина. — Только это не совсем приют. Это такой центр, временное пребывание. Пока органы опеки ищут родственников.
— Родственников? — Марта вскинулась. — Я родственница! Я тетка её матери! Я её два года растила! У меня все документы есть! Соседи подтвердят!
— Вот, — Зина протянула ей визитку. — Это Сережа дал. Его начальница, Марина Викторовна. Очень строгая, но справедливая. Завтра с утра поезжай к ней. Я с тобой поеду, для поддержки. Не одна поедешь.
Всю ночь Марта не спала. Она собирала документы: свой паспорт, свидетельство о смерти сестры, свидетельство о рождении Даши (копия, чудом сохранившаяся), письма Алины, справки из школы, фотографии, где она с Дашей, даже характеристику от участкового, которую Зина выпросила. Под утро она задремала, и ей приснилась Даша. Девочка стояла в сером, холодном коридоре, в той самой старой курточке, в которой приехала два года назад, и тянула к Марте руки: «Бабушка, забери меня отсюда…».
Она проснулась в слезах и поняла: будет драться. За Дашу — будет.
Часть третья. Чужие стены
Марина Викторовна, полная женщина с усталыми глазами и гладко зачесанными назад седыми волосами, выслушала Марту молча. Она просмотрела все документы, фотографии, справки, несколько раз перечитала характеристику от участкового.
— Марта Ивановна, — наконец заговорила она, откладывая бумаги в сторону. — Ситуация, прямо скажем, непростая. Формально вы — тетя, но не бабушка. Приоритетное право на воспитание имеют бабушки и дедушки, а вы — родственница второй очереди. Мать девочки, Алина, жива, и она не давала согласия на передачу ребенка вам. Более того, она сейчас в розыске как лицо, уклоняющееся от явки в суд.
— Но я её вырастила! — воскликнула Марта. — Два года! У меня все чеки на одежду, на еду! Соседи подтвердят!
— Я вам верю, — кивнула Марина Викторовна. — И это, безусловно, большой плюс. Но закон есть закон. Чтобы я могла инициировать процесс передачи девочки вам, нужно, чтобы Алину лишили родительских прав окончательно. А для этого её надо найти и провести суд. Это может занять месяцы. Девочка всё это время будет находиться в центре.
— Я не могу ждать месяцы! — Марта вскочила. — Она там одна, без меня! Ей страшно!
Марина Викторовна вздохнула.
— Есть другой вариант. Временная опека. Я могу оформить вам разрешение на свидания с девочкой. Вы будете приходить к ней в центр, гулять, приносить вещи. А параллельно мы запустим процесс розыска матери и подготовки документов на установление опеки. Это быстрее, чем полное лишение прав, и девочка будет не в изоляции. Вы согласны?
— Да! — выдохнула Марта. — Конечно, да!
В тот же день она получила пропуск. Центр временного содержания находился на окраине города, в унылом сером здании с высоким забором. Когда Марта вошла в холл, у неё сжалось сердце. Пахло казенной едой, хлоркой и тоской.
Дашу привели через десять минут. Она вышла в сопровождении воспитательницы, худая, бледная, в чужом, явно казенном платье, которое было ей велико. Увидев Марту, девочка замерла на месте. В её глазах вспыхнула такая отчаянная, недетская надежда, смешанная со страхом, что Марта, забыв про всё, бросилась к ней и упала на колени, обнимая тонкое тельце.
— Дашенька… девочка моя…
Даша стояла, не шевелясь. Потом её плечи затряслись, она уткнулась лицом Марте в плечо и разрыдалась. Беззвучно, только вздрагивая всем телом.
— Бабушка… я думала, ты не придешь… я думала, ты меня бросила…
— Глупенькая, — шептала Марта, гладя её по голове. — Да разве я могу тебя бросить? Никогда. Никогда больше.
Они гуляли по маленькому дворику, обнесенному сеткой. Даша рассказывала, как её привезли сюда, как здесь страшно, как другие девочки обижают, как она плачет по ночам. Марта слушала и чувствовала, как внутри закипает холодная, лютая злоба на Алину.
Она стала приходить каждый день. Носила домашнюю еду, любимые Дашины книжки, игрушки. Зина приносила корзиночки, и они втроем сидели на скамейке во дворе, пили чай из термоса и старались не думать о том, что будет дальше.
Алина объявилась через три недели. Позвонила сама, среди ночи.
— Теть Март, — голос в трубке был пьяным, истеричным. — Это ты всё, да? Это ты на меня настучала в опеку? Хочешь Дашку мою забрать? Не выйдет! Она моя! Поняла? Моя!
— Алина, где ты? — спросила Марта, стараясь говорить спокойно. — Где Даша сейчас? Ты знаешь, что она в центре?
— Знаю! Это ты виновата! Ты настроила всех против меня! Но я её заберу! Слышишь? Я её мать! У меня теперь муж, деньги! Я всем докажу!
— Алина, приезжай, — твердо сказала Марта. — Приезжай в опеку. Поговорим. Решим всё по-хорошему.
— Пошла ты! — крикнула Алина и бросила трубку.
Этот звонок стал последней каплей. На следующий же день Марта подала заявление на установление опеки. Марина Викторовна запустила процесс. Суд назначили через месяц.
Месяц тянулся бесконечно. Марта каждый день видела Дашу, но каждый вечер уходила, оставляя её за этими унылыми стенами. Даша держалась молодцом, но Марта видела, как она устала, как потухли её глаза.
— Бабушка, а когда я пойду домой? — спрашивала она каждый раз.
— Скоро, моя хорошая. Очень скоро.
Часть четвертая. Суд
В день суда Марта надела свое лучшее платье — темно-синее, строгое. Зина пришла с ней для моральной поддержки. В зале суда было холодно и официально. Судья — пожилая женщина с острым взглядом — просматривала документы.
Алина не пришла. Её адвокат, молодой человек в дорогом костюме, зачитал заявление о том, что его подзащитная не может явиться по состоянию здоровья, но категорически против передачи ребенка под опеку тетки.
— У моей клиентки стабильное материальное положение, новый брак, — вещал адвокат. — Она намерена самостоятельно воспитывать дочь.
Марина Викторовна выступила с докладом. Она подробно изложила историю Алины: лишение прав на старших детей, уход из клиники, ненадлежащие условия проживания, исчезновение, розыск. Она предоставила справки, показания соседей из поселка, акты обследования жилья.
Потом слово дали Марте. Она встала, опершись руками о трибуну. В зале было тихо.
— Ваша честь, — начала она, и голос её дрогнул. — Я не буду говорить про законы. Вы их знаете лучше меня. Я расскажу про Дашу. Про то, как она боялась громких звуков, когда приехала ко мне. Как не умела чистить зубы. Как плакала по ночам. Как впервые улыбнулась через месяц. Как научилась читать. Как мы сажали с ней цветы на подоконнике. Как она называла меня бабушкой…
Она говорила долго. О том, как Даша ждала маму, но мама не приходила. О том, как она берегла розовую пуговицу, думая, что она счастливая. О том, как девочка сейчас сидит в казенном центре и ждет, когда её кто-нибудь заберет.
— Я не хочу отнимать ребенка у матери, — закончила Марта. — Но я не могу позволить, чтобы мать, которая дважды уже бросила своих детей, сломала жизнь и этой девочке. Даша — не вещь. Она — человек. Маленький, беззащитный человек, который имеет право на дом, на любовь, на спокойную жизнь. Я могу дать ей это. Я обещаю.
В зале повисла тишина. Судья сняла очки, потерла переносицу.
— Объявляется перерыв на тридцать минут.
Когда судья вернулась, Марта сидела ни жива ни мертва. Зина сжимала её руку.
— Суд постановил, — голос судьи звучал ровно, — учитывая уклонение матери от исполнения родительских обязанностей, наличие вступивших в силу решений о лишении родительских прав в отношении других детей, а также заключение органов опеки и попечительства, передать несовершеннолетнюю Ковалеву Дарью Андреевну под предварительную опеку гражданки Воронцовой Марты Ивановны до решения вопроса о лишении матери родительских прав. Обязать органы опеки осуществлять контроль за условиями проживания ребенка.
Марта не верила своим ушам. Зина взвизгнула и бросилась её обнимать. Адвокат Алины что-то возмущенно говорил, но Марта его уже не слышала. Она думала только об одном: сейчас она поедет и заберет Дашу. Навсегда.
Часть пятая. Возвращение домой
Дашу привезли в тот же день. Марта встретила её у ворот центра, держа в руках новое пальто — розовое, с белым меховым воротником, которое они вместе с Зиной выбирали на рынке. Даша выбежала, увидела Марту и, не сбавляя скорости, влетела в её объятия.
— Бабушка!
— Всё, Дашенька. Всё, моя родная. Едем домой.
По дороге Даша вертелась в машине (Зина уговорила знакомого таксиста), разглядывая улицы, дома, деревья. Она щебетала без умолку, рассказывая про центр, про воспитательниц, про то, как она скучала по своей кроватке, по своей тарелке с цветочками.
Дома было чисто, празднично. Зина напекла пирогов, на столе стояла вазочка с корзиночками. Даша бегала по комнатам, трогала свои игрушки, книги, заглядывала в шкафы.
— Моё! — кричала она. — Моя кукла! Моя книжка! Мой мишка!
Вечером они сидели на кухне втроем: Марта, Даша и Зина. Пили чай с малиновым вареньем. Даша уплетала корзиночку за корзиночкой, и на её щеках появился наконец-то здоровый румянец.
— Бабушка, — вдруг сказала Даша, откладывая ложку. — А пуговица?
Марта замерла. Она совсем забыла про пуговицу в этой суматохе.
— Какую пуговицу, доченька?
— Мою розовую. Счастливую. Мамину. Ты её нашла?
Марта тяжело вздохнула. Она достала из кармана фартука маленький мешочек, который сшила специально, развязала тесемки и вытряхнула на ладонь розовую пуговицу.
— Вот она, Дашенька. Я её нашла в пылесосе в тот день… в тот день, когда ты уехала.
Даша взяла пуговицу, поднесла к глазам, повертела. В её взгляде мелькнула тень — воспоминание о матери, о той странной женщине, которая подарила ей эту вещицу много лет назад.
— Можно, мы её пришьем? — спросила девочка.
— Конечно, можно, — кивнула Марта. — Сейчас пришьем.
Она достала иголку, нитки. Даша принесла свое любимое синее платье. Марта аккуратно, стараясь не дрожать руками, пришила пуговицу на место. Туго, на совесть, чтобы больше никогда не оторвалась.
Даша надела платье, покрутилась перед зеркалом. Пуговица, розовая и блестящая, весело сверкнула в свете лампы.
— Спасибо, бабушка, — сказала Даша и обняла Марту.
— За что, глупенькая?
— За всё.
Зина, глядя на них, украдкой вытерла слезу кончиком платка.
— Ладно, — сказала она, вставая. — Пойду я. Засиделась. Завтра мои сорванцы с утра орать будут, не высплюсь.
— Теть Зин, — окликнула её Даша. — А вы завтра придете? С корзиночками?
— Приду, — улыбнулась Зина. — Обязательно приду, мой цыпленок.
Ночью Марта долго не могла уснуть. Она лежала в своей комнате и прислушивалась к дыханию Даши за стеной. Ровное, спокойное, детское дыхание. В доме снова было тепло и уютно. Жизнь, казалось, вошла в свою колею.
Но Марта знала, что это еще не конец. Алина где-то там, затаилась. И она не отступится. Но теперь Марта была готова. Теперь у неё был закон на стороне, была поддержка Зины и Марины Викторовны. И была Даша.
Ради неё она выдержит всё.
Эпилог. Два года спустя
Даша стояла у зеркала в прихожей и крутилась, разглядывая себя. На ней было новое школьное платье — синее, в белый горошек, с аккуратно пришитой на вороте розовой пуговицей. Пуговица, которую она так любила, стала её талисманом.
— Бабушка, я готова! — крикнула она.
Марта вышла из кухни, поправляя праздничный платок. Она тоже принарядилась — надела свое лучшее платье, которое берегла для особых случаев. Сегодня был особый случай. Первое сентября. Даша идет в третий класс.
— Какая ты у меня красивая, — улыбнулась Марта, любуясь девочкой. — Настоящая принцесса.
В дверь позвонили. Зина, конечно. Кто же еще.
— С праздником! — Зина ворвалась в квартиру с огромным букетом гладиолусов и коробкой корзиночек. — На, цыпленок, это тебе. В школу с собой возьмешь, одноклассников угостишь.
— Спасибо, теть Зин! — Даша чмокнула её в щеку.
Они вышли на улицу. Солнце светило ярко, но уже по-осеннему, мягко. Воздух был прозрачный и свежий. Даша шла между Мартой и Зиной, держа в одной руке букет, в другой — портфель. Она то и дело подпрыгивала, забегала вперед, оглядывалась на них.
— Бабушка, а ты придешь за мной после уроков?
— Приду, конечно, — кивнула Марта. — Мы с тетей Зиной придем. И пирожных принесем.
Они подошли к школьным воротам. Там уже толпились нарядные дети, взволнованные родители, учителя с ленточками. Зазвучала музыка.
— Ну, иди, — Марта обняла Дашу, поцеловала в макушку. — Удачи тебе.
— Пока, бабушка! Пока, теть Зин! — Даша махнула рукой и побежала к школе, смешавшись с толпой таких же нарядных девчонок и мальчишек.
Марта смотрела ей вслед. Маленькая фигурка в синем платье мелькнула в дверях школы и исчезла.
— Ну что, Марта, пойдем чай пить? — спросила Зина. — Два часа свободных у нас. Можно и посидеть спокойно.
— Пойдем, — согласилась Марта.
Они медленно пошли обратно. Марта думала о том, как всё изменилось за эти два года. Алина объявилась еще раз, год назад. Прислала письмо из другого города, писала, что лечится, что хочет увидеть дочь. Марта показала письмо Марине Викторовне. Та посоветовала не препятствовать, если Алина действительно докажет, что исправилась. Но Алина так и не приехала. Письма прекратились.
Марта часто думала о племяннице. О той девчонке с фотографии, которая щурилась на солнце. О том, как жизнь сломала её, как наркотики и глупость уничтожили всё светлое, что в ней было. Жаль было Алину. Но ещё больше было жаль тех, кто пострадал от её поступков: Пашку, Димку, Дашу.
Сыновей Алины Марта видела один раз. Тамара Петровна, их бабка, сама приехала к ней, поблагодарила за Дашу. Мальчишки были уже подростки, серьезные, немного замкнутые. Они постояли на пороге, поздоровались и уехали. Своя жизнь, своя семья.
— Ты о чем задумалась? — спросила Зина, когда они уже сидели на кухне и пили чай.
— Да так, — Марта улыбнулась. — О жизни.
Она посмотрела в окно. За стеклом кружились первые желтые листья. Вдалеке, за крышами домов, виднелась полоска леса, где они с Дашей любили гулять по выходным.
— Смотри-ка, — Зина кивнула на подоконник. Там, в маленьком горшочке, который Даша раскрасила красками, проклюнулся первый росток. Они посадили его неделю назад — обычную фасолину, для эксперимента. И вот теперь из земли показался бледно-зеленый, еще слабый, но уже тянущийся к свету стебелек.
— Пробился, — прошептала Марта.
— Пробился, — эхом отозвалась Зина. — Как наш цыпленок. Сквозь бетон. Сквозь всё.
Марта осторожно потрогала пальцем нежный росток. Жизнь продолжалась. И в этой жизни было место надежде. И любви. И маленькой розовой пуговице, которая, оказалось, и вправду была счастливой. Не потому, что её подарила мама, а потому что она стала символом того, что даже в самой кромешной тьме можно найти свет. Нужно только не бояться идти к нему.
