«Бабушка, а можно я у Господа попрошу, чтоб мама вернулась?» — этот детский шепот разбивает тишину рязанской глубинки, где девочка Соня учится верить обещаниям матери-поэтессы, которые та привозит с запахом моря и дорогих духов. Когда вера в красивую сказку разбивается о жестокую правду, а зеленая книжка Есенина летит в крапиву, Соня делает свой главный выбор
Звездная пыль на подоле
– Бабушка, а можно я у Господа попрошу, чтоб мама вернулась?
Стоящая рядом соседка перекрестилась широким крестом, а баба Вера легонько подтолкнула маленькую правнучку к иконе.
– Проси, касатка моя, проси. У Всевышнего все можно просить, – она поправила сползающий с плеч полушалок и тихонько вздохнула.
В глухой рязанской деревушке Осиповка и старуха, и дитя молились об одном. Только одна – по своей вековой усталости да по материнской боли, а другая – по той светлой неискушенности, что дается только детям, еще не знающим, как жестоко умеет обманывать жизнь.
Так считала Марья, мать Сонечки. Она-то уж точно знала: бабка ее таскает дочку в полуразрушенную церковь Рождества Пресвятой Богородицы за околицей, причащает, подает батюшке записочки о здравии, учит молитвам на сон грядущий. В общем, портит дитя своим допотопным мировоззрением, своей верой в чудеса, которых, как известно всякому современному человеку, на свете не бывает.
Конечно, скоро она дочку заберет и все исправит. Скоро, но не сейчас…
Марья приезжала редко. Всегда неожиданно, всегда с подарками – яркими, но какими-то не по-деревенски бесполезными: то блестящую брошь в виде павлина привезет, то туфли на высоченной шпильке, которые в здешней грязи и не наденешь-то, то шляпу с широкими полями, вызывавшую у соседок тихий смех за заборами.
– Эх, заберу тебя, уедем с тобой на море, Сонька моя ненаглядная! А там, знаешь, какие закаты? Там закаты – огненные, там восходы – медовые, вечера – бархатные, наши встречи – долгожданные…, – декламировала она, обнимая Соню, вжимая ее в себя так крепко, будто хотела сделать частью своего тела.
Они сидели во дворе, обнесенном ветхим плетнем, по которому важно вышагивали куры. Дом, хоть и был срублен когда-то из отборного леса, давно уже осел и перекосился: нижние венцы его ушли в сырую землю, середина крыши провисла, словно уставшая спина, а крыльцо покосилось так, что входить в избу приходилось боком.
Рядом с крыльцом стояла большая бочка для дождевой воды, вода мутная, желтоватая стекала в бочку с ржавой жестяной крыши, и Марья каждый раз морщила свой ухоженный нос, когда проходила мимо.
– А вода там соленая, Сонечка. Настоящая, морская. И чистая-пречистая, не то что ваша тут, из этого ржавого корыта, – она опустила пальцы в бочку, брезгливо повела плечами и вздохнула с театральной горечью, – Заберу. Только погоди чуток. Потерпи, родная. Дай мне время устроиться.
Никого роднее, красивее и дороже мамы у Сони не было. Бабку она тоже любила, но бабка была уже старая, лицо ее изрезали глубокие морщины, руки тряслись, когда она бралась за спицы, и пахло от нее не цветами, как от мамы, а кислой капустой, старой овчиной да дымом из печи.
Мама пахла по-особому. Какими-то неведомыми, далекими цветами. И Соне всегда казалось, что эти цветы непременно растут возле моря. Возле того самого теплого, ласкового, бесконечного моря, к которому они скоро поедут. Обязательно поедут. Мама обещала.
– Бабуль, а мы с мамой к морю скоро поедем. А там вода соленая-пресоленая и чистая-пречистая, не то что у нас тут, в бочке, – хвасталась Соня, когда мать уехала, оставив после себя запах дорогих духов и чувство щемящей пустоты.
– Поедете, касатка. Конечно, поедете, – баба Вера вздыхала тяжело, по-старушечьи, смотрела в окно на пыльную дорогу, ведущую к тракту, – Только картошечку-то доедай, доедай, а то и силенок-то не станет ждать. До моря-то оно, поди, далече. А у матери вона сколь дел, дай ей времячко управиться…
Соне было лет пять, когда она впервые услышала от бабушки странное слово – «поэтесса». Так баба Вера называла маму. Соня не понимала, что оно значит, но чувствовала: в этом слове есть что-то важное, особенное, возвышающее маму над всеми остальными женщинами в деревне.
В один из своих редких приездов Марья привезла тоненькую книжицу в желтоватой обложке. Сказала, небрежно бросив на стол: «Вот, Соня, это я написала. Для тебя.» Соня тогда еще не умела читать, но запомнила это мгновение на всю жизнь – как мама, красивая, пахнущая морем и цветами, протягивает ей эту книгу, и солнечный луч падает на обложку, заставляя буквы вспыхнуть золотом.
После отъезда матери Соня, вытерев перепачканные земляникой руки о подол ситцевого платья, осторожно брала книгу, рассматривала непонятные значки и восхищалась – как можно было так красиво, так ровно вывести эти загадочные буковки, похожие на стайку маленьких птичек, замерших на ветке.
Она брала тетрадку, которую бабушка выменяла у почтальонши на банку варенья, и пыталась, как мама, нарисовать ровные, аккуратные буквы, названий которых еще не знала.
– Ишь ты, чем занялась? – бабушка к вечеру валилась с ног, а внучке все не спалось – пальцы так и тянулись к карандашу, – Гляди-ка ты! Вона как складно у тебя выходит, Сонька!
– Нет. У мамы лучше, – сердито отзывалась девочка, но в душе ее разливалось тепло от бабушкиной похвалы.
– Ну так ведь, она уж выросла, поэтесса. И ты подрастешь, научишься. А теперь – спать, спать, касатка моя.
И бабушка выключала свет, и комната погружалась в густую деревенскую темноту, полную шорохов, вздохов и таинственных звуков. Соня нехотя перебиралась к себе в постель, но еще долго лежала с открытыми глазами и мысленно выводила в воздухе витиеватые закорючки, представляя, как мама делает то же самое где-то там, далеко, в своем загадочном мире, полном музыки, цветов и, конечно же, моря.
Мамой она гордилась. Гордилась так сильно, что это чувство заполняло ее всю, не оставляя места для сомнений.
Лет до шести Соня и не задавалась вопросом, который рано или поздно приходит в голову каждому ребенку, растущему без родителей: почему у всех мамы рядом – водят в садик, покупают мороженое, проверяют уроки, а у нее мама – где-то далеко-далеко, и видит он ее раз в несколько месяцев, а то и реже?
Баба Вера сама ходила в старье. Сколько помнила Соня – на ней всегда было надето несколько слоев одежды: на кофточке еще одна кофточка, сверху – застиранный халат, а поверх – засаленный фартук с огромным карманом, где всегда лежали очки в треснувшей оправе, моток ниток и маленькая икона Николая Угодника. Чулки подвернуты на резинки, панталоны спущены гармошкой, на ногах – старые калоши, в которых бабушка даже в избу заходила. Хозяйство – куры, огород, печка, которую надо топить, корова, которую выпасать – чего еще желать?
Только в церковь баба Вера надевала свое лучшее – темно-синий шерстяной сарафан, расшитый бисером по подолу, белую блузку с кружевным воротничком и цветастый полушалок, который хранился в сундуке, переложенный лавандой. Шила она эти наряды сама давным-давно, еще в ту пору, когда была молода и работала на швейной фабрике в районном центре. На старенькой ручной машинке «Зингер», которая до сих пор стояла в углу горницы, накрытая вышитой салфеткой. Этим делом «заразила» когда-то она и Марью – потому и пошла та в швейное училище.
А сейчас баба Вера обшивала и обвязывала внучку. Соня одета была добротно, хоть и не по моде – теплые кофты, вязаные штаны, варежки на шерстяной подкладке. Для деревни – самое то. В Осиповку раз в месяц приезжала автолавка, и баба Вера с деревенской дотошной старательностью неизменно выбирала товар и тратилась на внучку: обувка, колготки, мыло, крупа.
Детсада в Осиповке не было, всех развлечений – поноситься с ребятней по широким деревенским дворам, по бездорожным улицам, поросшим лебедой, да на речку сбегать – на тот самый пруд, где вода была мутная, зато плавали утки соседки тети Глаши.
Марья приезжала все реже. Что-то там у нее не клеилось. Сначала она говорила про издательство, которое не хочет печатать ее новую книгу, потом – про ссору с каким-то важным человеком, который обещал помочь, но обманул, потом – про то, что ей нужно срочно уехать в другой город, где открываются невероятные перспективы.
Однажды, в очередной свой недолгий приезд, она взяла со стола свой, привезенный ранее, сборник.
– А я заберу, баб Вера? А то я уже всем раздарила, а у вас тут все равно валяется без дела.
– Так ведь как же? Сонька вон буквы из него выводит. Оставила бы девчонке.
– Ну, дай ей другую книжку. Пусть рисует. Скажи – тоже моя. Все равно ведь не читает, маленькая еще.
И когда хватилась Соня книжки, баба Вера так и сделала. Ребенок же не поймет разницы…
– Вот, Соня, мать другую оставила. Тоже она написала, держи, – протянула книгу в зеленом переплете с тиснеными золотом буквами, которая раньше стояла на дальней полке, за иконами.
Соня осторожно, двумя руками, взяла книгу, погладила гладкую обложку, понюхала – от книги пахло чем-то старым, библиотечным, совсем не так, как пахла мама. Но она все равно аккуратно положила книжку на стол, на то самое место, где лежала прежняя. Эта книга была толще первой, наряднее. На обложке блестели золотые буквы – их она и принялась перерисовывать в свою замусоленную тетрадку.
Но однажды летом, когда Соне было уже шесть, она пришла с улицы вся потрепанная, в слезах и без двух пуговиц на новой вязаной кофте с узором «косичка», которую бабушка связала ей к Пасхе.
– Сонька! Господи, что стряслось-то? – бабушка всплеснула руками, уронив вязание, – Кто ж тебя так?
– Он… он…, – Соня рыдала навзрыд, размазывая слезы по щекам, показывала дрожащей рукой в сторону улицы.
Оказалось, подралась с Витькой Макагоновым, соседским мальчишкой, который был на два года старше и считал себя главным заводилой в деревенской ребятне. Он сказал, стоя посреди улицы, громко, на всю округу: мать ее бросила, шляется неизвестно где, а бабка «из себя все жилы тянет», не ест, ничего себе не покупает, потому что мать денег не шлет.
– Я говорю: моя мама – поэтесса! Она книги сама пишет! А он сказал, что это враки все, что никакая она не поэтесса, а так, швея недоученная! А это же не враки, бабушка, не враки! – Соня плача побежала в дом, схватила «мамину» зеленую книгу и с криком «Вот! Вот доказательство!» понеслась обратно на улицу.
Баба Вера поймать ее не успела – разве угнаться семидесятилетней бабке за шестилетней девчонкой? Но понимая, какое разочарование ждет внучку, какая жестокая правда вот-вот обрушится на ее детскую веру, она накинула платок и пошла следом, тяжело ступая, хватаясь за плетень.
Дети во дворе у Макагоновых собрались – свои и с соседней улицы. Были там и постарше – читать умели.
– Нет! Нет! – истерично кричала Соня, пытаясь вырвать книгу из рук Витьки, – Вы все врете! Это мама моя написала! Мама! Это мамина книжка!
– Дура ты, Сонька. Вот же написано: С. Есенин. Лирика. Это Сергей Есенин написал, дяденька такой, а не мама твоя, – Витька ткнул пальцем в обложку, где под тиснеными буквами значилась фамилия настоящего автора.
Дети гоготали, перебрасывали друг другу зеленую книгу, Соня металась между ними, пыталась отобрать. Они подбежали к проходящему мимо парню – участковому, который ехал на велосипеде из соседнего села. Попросили его подтвердить. Тот слез с велосипеда, взял книгу, улыбнулся снисходительно, сказал, что книга действительно Есенина, и посоветовал Соне сначала научиться читать, а уж потом спорить.
Баба Вера появилась из-за угла, она тяжело дышала, лицо ее было серым.
– Бабушка! Скажи! Скажи им! Это ж мамина книга! – Соня рванула к ней, вцепилась в подол.
Вера молча протянула руку к притихшим детям. Книгу ей отдали – Витька сунул ее в руки с усмешкой: «На, бабка, пусть твоя поэтесса дальше стихи Есенина пишет».
Она взяла Соню за руку и, не говоря ни слова, повела домой.
– Перепутала я, Сонюшка. Прости меня, старую, плохо читаю, вот и перепутала, – она шла медленно, ссутулившись, тянула внучку за собой, – А мама привезет тебе свою книжку. Вот в следующий раз и привезет. Напишу я ей, попрошу, она и привезет.
Соня молчала, уже не плакала. Слезы высохли, оставив на щеках грязные разводы. В душе ее поселилось что-то новое, тяжелое, непонятное – не гнев, не обида, а какая-то глухая, детская безнадежность.
– Дай, – она протянула руку, забрала книжку и вдруг, размахнувшись, швырнула ее в заросли крапивы, что росли за плетнем – высокие, жгучие, нехоженые.
– Сонька! – остановилась от неожиданности баба Вера, глядя на то, как зеленая книга с золотыми буквами исчезает в густой зелени, – Ты что это, окаянная? В чем книжка-то виновата? Ее ж тоже человек писал, старался!
– Зря старался, – Соня, не оглядываясь, пошла к дому, маленькая, прямая, с неестественно прямой спиной.
Лезть в сырую крапиву баба Вера не стала – колено болело, да и сил не было. Пошла следом за правнучкой, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть, предчувствие чего-то нехорошего, непоправимого.
Чуть позже к Соне прибежала подружка – Катя Перова, соседская девочка, которая была на год младше и во всем Соню слушалась.
– А я верю тебе, Соня. Верю, что мама это твоя написала. Дураки они все, – Катя говорила шепотом, оглядываясь на дверь, будто боялась, что их подслушают.
– Не верь. Не мама это. Я ненавижу эти книжки и поэтесов всех ненавижу! – Соня сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку.
– А маму? Маму как же? – Катя выпучила глаза.
Соня молчала. Она еще сама не понимала, что там, внутри нее, происходит с любовью к маме. Она только чувствовала: что-то сломалось, что-то дало трещину, и через эту трещину просачивается холод, которого раньше никогда не было.
Марья уже знала хлеб поэта – нелегкий хлеб, если не сказать – голодный. За восемь лет у нее вышло всего две тоненькие книжки стихов, и теперь, ожидая третью, она подрабатывала, выступая со своей лирикой в заводских и районных домах культуры, на школьных и студенческих мероприятиях, на праздниках в сельских клубах, где ее слушали равнодушные люди, которым были нужны частушки под гармошку, а не заумные рифмы про «изломанные судьбы» и «звездную пыль на подоле».
Когда-то, еще в школе, писала она стихи для стенгазеты, а потом, в швейном училище, сочинила целую балладу о девушке-швее, которая полюбила летчика. Ездила с этой балладой на областной конкурс, заняла третье место. С тех пор и началось. Стихи ее даже печатали в местной газете – в рубрике «Юные дарования».
Швейное дело Марью интересовало исключительно с точки зрения нарядов для себя – она любила красивые ткани, необычные фасоны, экстравагантные детали. После училища пошла она работать секретарем в издательство. Там-то и познакомилась с заезжим журналистом из Курска, Сергеем Забродиным, который приехал в их район освещать лесные пожары. Беременность Соней была для нее не случайностью, а методом – так ей казалось – отвоевать его у жены. Именно тогда перебралась она в Курск.
Но Забродин, как от огня лесных пожаров, бежал и от этой провинциальной поэтессы. Правда, помог – устроил ее на работу в Курске, похлопотал в отделе культуры, пристроил в какую-то редакцию.
Дочку пришлось оставить бабке, которая когда-то вырастила и ее саму – матери у Марьи не стало рано, отец спился и пропал неизвестно куда.
Вскоре Марья вышла замуж официально. Муж ее, тоже из среды поэтической, был слабохарактерным и несчастным, вечно страдающим, вечно ищущим себя. Он исчезал надолго, уезжал то в Москву, то в Ленинград, а возвращался неожиданно, с пустыми карманами и новой порцией стихов, которые никому не были нужны. После нескольких лет таких мытарств они разошлись, и муж исчез окончательно – то ли в тайгу уехал, то ли в монастырь подался. Марье досталась комната в коммуналке на окраине Курска, но комната не была пределом ее мечтаний – она не ладила с соседями, скандалила из-за общей кухни и туалета.
Три последние года жила она с инженром кожевенного завода – молчаливым, скучным, абсолютно прозаическим человеком, но зато в его отдельной квартире на проспекте Победы. Обоих это сожительство устраивало. Марья была вполне хороша собой, умела быть милой и добродушной, когда это было нужно, вела хозяйство, готовила.
Вот только ему она казалась странной из-за какой-то излишней манерности, театральности, из-за того, что не мог он понять – какая она на самом деле. Марья всегда играла определенные роли. То она наивная и трогательная, то коварная и гордая, то деловито-холодная и расчетливая.
Надо сказать, что довольно странной ее считал не только он. Марья вечерами увлеченно шила себе экстравагантные наряды – панталоны с оборками, корсеты, длинные юбки с кринолином. Стоило ей увидеть на ком-то широкие брюки клеш или многоярусную юбку-солнце, она тут же бросалась шить такое же себе. Благо тканей в магазинах было в достатке – кроила она отменно и быстро, а старенькую ручную машинку отдала ей за так одна костюмерша из драмтеатра, где Марья иногда выступала с чтением своих стихов. В ход шли и модные журналы, которые она выписывала из Москвы. Марья всегда выглядела не как все – носила длинные, почти до пола, платья, широкие юбки, яркие шали, бусы в несколько рядов.
Ведь так и должно быть: она – поэтесса, избранная, необыкновенная.
С инженером они расстались, когда он застал ее за перепиской с каким-то столичным критиком – перепиской, полной намеков и обещаний, которые, впрочем, ни к чему не привели. И опять Марья вернулась в свою коммуналку.
Надежда на славу, на красивую жизнь, на встречу с настоящей любовью, на то, что скоро ее заметят, оценят, издадут, пригласят в Москву, у Марьи была неиссякаема. Она мечтала о жизни богемной, о ночных разговорах в творческих компаниях, о поклонниках, о путешествиях. Она ждала эту жизнь. Ждала и верила, что она обязательно придет.
Конечно, она прекрасно понимала, что баба Вера – не вечная, что с ребенком ей трудно. Она писала об этом стихи – и стихи эти ей особенно удавались. Они были слезными, пронзительными, кричащими о горечи предстоящей утраты, неизбежности смерти и тоске по дочери. Стихи о материнской любви, которой она, как ей казалось, была преисполнена до краев.
Сначала она твердо решила, что заберет дочь к школе. Но тем летом случился у нее роман со скульптором, который делал проект памятника погибшим в войне. Она даже стала его натурщицей – позировала в длинном платье с распущенными волосами – и очень этим гордилась. Уже осенью они расстались – скульптор вернулся к жене, – а дочку Марья так и не забрала.
В деревню съездила на один день. Показалось ей, что бабка совсем испортила девчонку: Соня стала дерзить, отвечала резко, смотрела исподлобья, не кидалась на шею, как раньше. Но потом, перед отъездом, девочка по-детски растаяла, обняла ее и прощалась уже ласково, со слезами. Марья всегда умела найти правильное объяснение, нужные слова, верную интонацию. Обещала ей – забрать следующим летом.
– Не обманешь? – вдруг спросила дочь, глянув на нее из-под бровей, и в этом взгляде было что-то взрослое, недетское.
Марья аж задохнулась от такого предположения.
Она рывком обняла свою Соню, прижала к груди, зашептала с придыханием, с той особой театральной страстностью, которая так хорошо у нее получалась.
– Ну, что ты! Что ты, родная моя! Как можно так думать! Я люблю тебя! Больше всех на свете! Ты слышишь? Люблю! – она целовала дочь, гладила по голове, и слезы текли по ее щекам, – Я обязательно за тобой приеду. Обязательно. Жди меня.
Роль несчастной, разлученной с ребенком матери очень хорошо ложилась на ее артистично-трагический характер.
Соня верила. Как можно было не верить такому искреннему, такому отчаянному материнскому порыву? Как можно было усомниться в любви, которая льется так горячо, так неистово?
– Как бабушка-то, Соня? – спрашивала тетя Нина, продавщица в сельпо на тракте, куда Соня ездила с дядей Гришей за продуктами.
Зимой баба Вера разболелась – сильно, всерьез, слегла и уже не вставала. Соне пришлось взять на себя все хозяйство: корову доить, кур кормить, печь топить, готовить. Вот и сейчас она приехала с соседом в магазин за крупами и молоком.
– Лежит. Кисель варю. Только его и пьет, – Соня отвечала серьезно, деловито, как взрослая.
– Сама варишь-то?
– Сама. Это не трудно совсем. Я умею. Бабушка научила.
– Молодец, Сонечка. С такой внучкой и поболеть можно, – тетя Нина вздохнула, завернула в газету полкило сахара, добавила от себя горсть леденцов.
В Осиповке все друг друга знали. Бабу Веру и Соню жалели. За коровой приглядывала бабушкина подруга – старая баба Наталья, которая жила через два дома. Ее внучка с Марьей когда-то выросли вместе, в школу ходили, подружками были – не разлей вода. Лекарства носила почтальонша Настя, за продуктами Соню возила семья соседей Перовых – у них была машина, старый «газик», на котором дядя Коля ездил в райцентр. Дядя Гриша разгребал снег перед домом, колол дрова, а Колька-тракторист особо тщательно расчищал площадку перед их калиткой и подбрасывал угля для печки.
Печь умела топить Соня сама – бабушка научила еще прошлой зимой. Да и приготовить могла нехитрое: кашу, суп, картошку. Поначалу часто заглядывали к ним баба Наталья и тетя Оля Перова, а когда убедились, что Соня готовит вполне сносно, заглядывать стали пореже – раз в два-три дня проведать, не нужно ли чего.
– Вот ведь, – качала головой тетя Оля, – Нашей бы Катьке так. Это ж надо – в шесть лет уже хозяйка. Молодец, Сонечка. И бабушка твоя молодец, научила.
Все подружки Сони в школу пошли – осенью, как положено. Соня бегала к Кате, с завистью смотрела на прописи, на новенькие учебники, на ранец.
– Смотри, мы уже читаем, – Катя тыкала пальцем в букварь, – Это «А», это «У», а вместе – «ау». Понимаешь?
– Ау? А это? – Соня показывала на другую букву.
– Это мы еще не читали, – Катя солидно поправляла очки на носу.
– Уа, кажется. Вон малыш нарисован – плачет, – Соня всматривалась в картинку.
Учебники Кати Соне нравились очень. Но она верила: в школу она пойдет в Курске, потому что летом к себе ее заберет мама. Мама обещала. Не может же мама обмануть второй раз?
Бабушка лежала в горнице на старом диване, которому было уже лет сто. Диван был широким, с высокой резной спинкой и деревянными подлокотниками, обит выцветшим плюшем. Вечерами Соня забиралась к бабушке в ноги, устраивалась поудобнее и просила рассказать что-нибудь.
– Бабушка, а это что за буква? – она показывала на выцветшую газету, которой были оклеены стены.
– «Зэ». Имя твое с нее начинается. Вторая – «О», потом – «Я». Вот и получается – Зоя. Авось полегчает мне, схожу в школу-то, возьму тебе букварь. Чай, дадут…
Но после долгого лежания пришлось все же бабе Вере ехать в больницу – в районный центр, за тридцать километров. Баба Наталья уговорила, пригрозила, что сама «Скорую» вызовет, если не согласится.
– Соня? А чего Соня-то? – говорила Наталья, укладывая подругу, – Вон она какая у тебя – умница-разумница. Ко мне пойдет пока. За хатой и хозяйством присмотрим, не горюй. А тебя там быстро на ноги поставят. Только вот не приеду, не обессудь – ноги-то не ходют, колено вон распухло…
Но и в больнице бабу Веру деревенские не оставили. Забегали по очереди: то дядя Гриша, то тетя Оля, то Колька-тракторист, привозили передачки, сообщали, что у Сони все хорошо.
К бабе Наталье внучка приехала из Курска – Лидия, которую все звали Лидой. Помогает, управляются. Уговаривает бабушку в Курск поехать, к ней, или в Нижний Новгород – к сыну со снохой, но баба Наталья пока не соглашается: «Здесь мой дом, здесь и помирать буду».
А Лида приехала, когда Соня уже освоилась в Натальиной избе, привыкла к порядкам, знала, где что лежит.
– Тетя Лида, баба Наталья велит эту сковородку в печку убирать, – Соня стояла в дверях, серьезная, с подоткнутым подолом.
– Да? – Лида крутила в руках помытую чугунную сковороду, – Ты тут уж настоящая хозяйка. Спасибо, что бабушке моей помогаешь. Сейчас – ты, потом – я, а к весне мама моя подъедет. Все уговариваем ее к нам, а она всё никак. Тут ей нравится, в своей избе.
– А я тоже скоро уеду, – Соня потупилась.
– Уедешь? – Лида поставила сковороду на место.
– Да. Меня мама этим летом заберет. Я в школу там у нее пойду. В Курске. Она обещала.
– Это хорошо, – Лида помолчала, посмотрела на девочку внимательно, – А ты стихи какие-нибудь наизусть учила?
– Стихи? – Соня удивилась, – Нет. Но я молитвы знаю. С бабушкой учили. Хотите расскажу? «Отче наш, Иже еси на небесех…»
– А буквы знаешь? – Лида смотрела на эту стеснительную, но деловитую девчушку, и она ей все больше нравилась.
Соня лишь отдаленно напоминала мать. Те же темные глаза, та же тонкая кость, но в остальном – другая. И Лида все никак не могла понять – почему девочка у бабы Веры, а не у матери? Ведь мать жива-здорова и, насколько известно, процветает. По крайней мере, внешне. Как-то видела Лида Марью на областном смотре художественной самодеятельности в Курске: шуршащая юбка с фатином, кофта с бахромой по рукаву, кричащие бусы, ярко накрашенные губы. Подходить тогда Лида не стала – видела мельком, да и дети ее уже стояли на старте выступления, нужно было их строить.
– А буквы знаешь? – повторила Лида.
– Знаю. Но не все. Бабушка учила немножко, – Соня говорила тихо, будто признавалась в чем-то постыдном.
– Ну, вот что. Сейчас мы с тобой тут все уберем и пойдем буквы доучивать.
– Правда? – и в Сониных глазах вспыхнула такая радость, что Лида почувствовала, как у нее защемило сердце. Но радость быстро погасла, – Не получится ничего, – резюмировала девочка.
– Это почему же?
– У меня букваря нет. И тетрадки нет, – Соня опустила голову.
Лида улыбнулась. Она подошла к своему чемодану, достала оттуда новенький букварь с яркой картинкой на обложке, несколько тетрадей в косую линейку, набор цветных карандашей.
– А я – учительница, – сказала она просто, – Я и без букваря учить умею. Но с букварем, конечно, лучше. Вот увидишь. А ну-ка, пошли…
Эти несколько дней – пока баба Наталья была в больнице у подруги, а Лида оставалась в деревне – были для Сони счастливейшими. Она училась читать, складывая буквы в слоги, слоги в слова. Она писала палочки и крючочки, выводя их старательно, высунув язык от усердия. И каждый раз, когда у нее что-то получалось, она поднимала на Лиду сияющие глаза.
– Вы не знаете, тетя Лида, мама скоро приедет? Она обещала бабушке книжку стихов на женский день привезти. Свою, настоящую.
– Обещала – значит, привезет. Ты жди, Соня.
Лида закусила губу и отвернулась к окну. Эх, Марья, Марья… Что ж ты делаешь с ребенком?
Потихоньку-полегоньку баба Вера шла на поправку. Стимул был весомый – правнучка. Скучала, просила передать, чтоб Соня ее навещала, когда выпишут. И вскоре бабушка вернулась домой – худая, бледная, но живая.
Марья не ожидала: на заводском празднике в честь Восьмого марта, где она читала стихи со сцены, кто-то вдруг дернул ее за летучий рукав цветастой кофты.
Лида?
Они учились в одном классе, дружили, да и жили в деревне рядом – Осиповка и соседняя Дубровка. Марья держала в руках букет мимоз, спешила на банкет, где ее ждали – по крайней мере, ей так казалось.
– Лида? – Марья огляделась растерянно, как будто ожидала увидеть тут всю деревню.
– Я… Здравствуй, Марья.
– Откуда ты тут?
– Да вот. Решила тебя послушать. Очень хорошо читаешь, – Лида улыбнулась.
– Да? Спасибо…
Почему-то эта похвала не обрадовала, а насторожила. С Лидой они даже не переписывались. От бабки Марья знала, что Лида вышла замуж, муж ее – рабочий на заводе. А сама Лида поступила в педагогический институт и теперь работает в школе учительницей начальных классов.
Даже узнав, что живут они в Курске, Марья не заинтересовалась. Зачем? Во-первых, среда это не ее, не богемная, а во-вторых, самой еще особо хвастаться нечем – она еще в пути к достижению главной своей цели, к признанию, к славе.
И вот Лида здесь. Откуда? Может, муж работает на этом заводе?
– У тебя тут работает кто-то? – Марья оглядывалась, боялась, что центральные места за столом займут, а ведь это ее праздник, ее триумф.
– Друг мужа. Он помог тебя найти.
– Меня? Зачем?
– Захотелось повидаться. Разве ты не рада?
– Рада, голубушка, рада. Но, Лида, не вовремя сейчас. Меня там ждут, понимаешь? – Марья кивнула в сторону банкетного зала, но сразу уходить было неловко, поэтому спросила, – Ты как вообще?
– Да потихоньку. В школе работаю, институт заочно закончила. Муж на том же заводе, что и раньше. В гости приезжай, приглашаю.
– Ох, времени совсем нет, Лида. Вот и сейчас спешу, прости…
– Беги, беги. Понимаю – ждут. С праздником тебя, Марья.
– И тебя, и тебя! – Марья, не оглядываясь, быстро пошла к дверям банкетного зала.
Ну, конечно! Как и ожидалось, все центральные места рядом с администрацией завода уже были заняты, пришлось сесть в конце стола, на задворках. Туда ее кто-то позвал, махнул рукой.
Марья включила роль скромной, забытой всеми поэтессы, сидела с видом оскорбленного достоинства, делала вид, что не замечает равнодушных взглядов.
Все еще суетились, усаживались. И тут с центрального стола громко крикнул мужской голос:
– Елизавета Борисовна, сюда, пожалуйста!
Лида прошествовала мимо Марьи, прошла к центральному столу и села там рядом с женой заместителя директора. Уже вскоре там сидела и Марья – кто-то из администрации узнал поэтессу и пригласил. После торжественных речей Марья подошла к Лиде, защебетала приветливо.
– Переходи к нам, Марья, чего ты там? – Лида подвинулась.
– Ну, что Вы… Я уж и там как-нибудь. Я не надолго…
Но народ уже двигался, места перемешались, поэтессу усадили на почетное место.
С той самой встречи дружба возобновилась. И как часто бывает – старые отношения очень быстро стали близкими, почти родственными. Марья стала вхожа в их дом, познакомилась с Георгием – мужем Лиды.
Была у этой пары своя беда – Лида не могла выносить ребенка. Уж несколько раз скидывала, и теперь врачи сказали: беременность невозможна, риск для жизни.
Георгий погоревал, но смирился. Жену он любил, здоровье ее для него было важнее всего. А Лида – в лице своих неугомонных учеников видела чуть ли не собственных детей, занималась ими, переживала за них, почти как мать. Этим хоть немного сгладила свою беду бездетности.
Тему дочери Лида подняла всего однажды. Марья тогда заламывала руки, плакала, оправдывая себя, говорила о своих страданиях, о том, как ей тяжело одной, как она рвется к дочери, но обстоятельства сильнее ее. Клялась, что этим летом обязательно заберет Соню к себе.
Припоминая этот драматический эпизод, больше Лида о Соне не спрашивала. Зачем бередить душу и себе, и подруге?
Летом Марья засобиралась с ними на юг. Ехали они дикарями, со знакомыми – Виталием и его женой, которые совсем не против были взять с собой и Марью. Поэтесса на отдыхе вполне кстати – будет читать стихи у костра, создавать творческую атмосферу.
Но за неделю до поездки Марья пришла к ним в слезах. Ее новый сборник раскритиковали, отказались печатать, сказали, что это «графомания, не имеющая литературной ценности». Лиды дома не было – задержалась в школе. Георгий, как мог, по-мужски, успокаивал подругу семьи. Она рыдала, бросалась ему на грудь, сквозь всхлипы ругала редактора и всех издателей вместе. Тушь потекла, лицо превратилось в черно-белую маску. Она направилась в ванную.
Георгий слышал продолжительный плеск воды. Она его несколько утомила. Пусть умоется и уходит, – думал он. Марья вышла с распущенными волосами, глаза – как две огромные темные вишни, блестящие, влажные.
– Мне так плохо, Жор, так плохо, – прошептала она.
Она села рядом, упала ему на колени. От неожиданности он поднял обе руки, потом опустил их на ее распущенные волосы – они пахли чем-то сладким, цветочным. И вдруг она поднялась и быстро, что-то шепча, запустила руку ему под рубаху, начала ее расстегивать, потом взялась за ремень.
– Только молчи, молчи, Жор! Я сразу… сразу полюбила тебя… Я больше не могу так, не могу без тебя.
Георгий схватил ее за запястья, усадил рядом, встал, поддерживая спадающие брюки.
– Ты чего? Ты чего это, Марья?
Она говорила прозой, говорила стихами, но он уже ничего не хотел слушать.
– Ступай домой, Марья. Тебе отдохнуть надо. Эко – помутнение на тебя нашло!
Он вызвал ей такси, еле выпроводил из квартиры. Она клялась в любви, винилась перед Лидой, плакала, говорила, что не сможет больше смотреть им в глаза от стыда. Потом вылетела пулей и преувеличенно трагично бросилась в такси.
Лида очень удивилась, когда Георгий заявил, что Виталий категорически против брать с собой на море чужого для них человека – Марью. Сказал, что отдых должен быть для своих, а не для случайных знакомых.
Лида немного обиделась на Виталия, но Марье пришлось отказать. Лиде было неловко, она долго продумывала речь, но Марья встретила новость легко, даже с облегчением:
– Да я и сама уже подумала, что не поеду. У меня появились другие, крайне интересные планы, – Марья была загадочной, многозначительно улыбалась.
– А за дочкой когда? Ты ж забираешь ее? Ей уже восемь… Она, кстати, хорошо читает. Способная девочка, – Лида смотрела на подругу в упор.
– Дочку? Наверное… Если обстоятельства не помешают, то конечно.
И Лида, уже хорошо изучив театральную, неискреннюю сущность подруги, поняла – не заберет. Не сейчас, не следующим летом, никогда. Но ведь Соне – восемь. Пора бы во второй класс, а она еще не пошла и в первый. В Осиповке школы нет, надо в соседнее село ездить – а это семь километров по бездорожью.
С тоской подумала Лида, как бы она собирала своих детей в школу. Тетрадки, обложки, форма, ранец… Так не хватало ей материнства, так болело это место, которое никак не могло затянуться!
– Марья, а у нас даже нет твоего сборника. Где можно купить? Хочется почитать, – Лида протянула руку.
– О Господи, вот – держи, – Марья достала из сумки тонкую книжечку в желтоватой обложке, – Это второе издание. Третьего, видно, не будет.
Соня прижимала к груди мамин сборник. Он точно был мамин – на обложке стояло имя матери: Марья Трофимова. Теперь Соня и сама могла прочесть, сама могла убедиться. Книгу привезла тетя Лида, когда приезжала навестить бабу Наталью и заодно зашла проведать бабу Веру.
Вчера к ним с бабушкой приходила учительница из школы соседнего села – Марья Ивановна, молодая, в очках, с толстой косой. Она записала Соню в первый класс, сказала, что занятия начнутся первого сентября, а пока нужно подготовить форму, тетради, букварь. Теперь бабушка волновалась: к школе не было ничего, а шли уже последние деньки августа.
Мама так и не приехала. А Соня ждала и ждала, каждый день сидела у окна или стояла у калитки, смотрела на дорогу, ведущую к тракту, откуда появлялись редкие машины.
– Не обмани меня, мамочка… Не обмани, – шептала она, глядя на икону Спасителя в красном углу.
Она уже несколько раз прочитала мамину книжку. Читала одну строку, поднимала глаза, повторяла про себя, пытаясь понять смысл, но то ли она была слишком мала, то ли стихи были слишком сложными – понимала Соня не всё.
Она замучила вопросами бабушку, и та уже ворчала и отмахивалась. Ей было не до стихов. После больницы баба Вера была слаба, в сельпо уж ездить не могла, и теперь переживала за Соню. Кто ж соберет девчонку к школе? И пропади она пропадом, эта школа! Вся надежда на соседей. Матери, видно, дочка совсем не нужна, раз даже не приехала перед школой.
Самой бабе Вере уж и обижаться за себя не хотелось. Чувства стерлись – на обиды тоже силы нужны. А вот Сонечку было жаль. Ждет девчонка, верит. Хоть бы уж не обещала ничего, так ведь нет: как приедет, так душу ребенку вытравит – то про море ей напоет, то про жизнь красивую, то про то, как они будут вместе. А сама – хоть бы платьишко какое привезла или тетрадки!
Но и на злость у бабы Веры сил не осталось. Только вздыхала тяжело и крестилась в угол.
– Бабушка, а есть рай любви? – спросила однажды Соня, отрываясь от книжки.
– Чего? – баба Вера не расслышала.
– Рай любви? Ты говорила про рай. Что туда люди попадают, когда помирают. Это и есть рай любви? Это он?
– Господи, откуда я знаю, – баба Вера перебирала спицы, – Вот уж помру… Думаю, что он самый и есть. В раю-то все добрые, любят друг дружку. Оттого и рай.
– А мама тут написала: «О, рай любви, не обмани!» – Соня прочла строку, водя пальцем, – Разве в раю обманывают?
– Не-ет. Там точно не обманывают. Это ж рай, – баба Вера покачала головой.
– Я в рай хочу, – вдруг сказала Соня.
– Тебе-то туда зачем? Рано тебе…
– Там не обманывают…
Баба Вера посмотрела на внучку и незаметно утерла глаза, вроде как соринка попала. Все понимает девчонка. И про мать… все понимает.
И тут залаял дворовый пес Шарик. Своих он знал, значит, кто-то чужой пожаловал. Соня открыла дверь и кинулась в объятия.
– Тетя Лида!
С Лидой пришла и баба Наталья. Она волочила больную ногу, опиралась на палку, но тащила гостинец – пирог с картошкой, запеченный в русской печи. Пили чай, говорили о том о сем. Соне было хорошо с ними, но ее зачем-то отправили погулять – разговоры взрослые. И она направилась к Кате.
– Соня, а правда, что ты уедешь? – с грустью спросила ее Катя во дворе.
– Я? – Соня потупилась, – Нет. Мама опять обманула. Она всегда обманывает.
– Так нет. Тебя же внучка бабы Натальи к себе жить берет. Разве нет?
– Что-о?
Соня рванула бегом домой, только пятки сверкнули. Она влетела в избу так, что дверь грохнулась о стоящую в сенях кадку с квашеной капустой. А потом встала посередине кухни, захлопала глазами, не зная, как спросить.
Женщины смотрели на нее удивленно. Первой пришла в себя Лида, догадалась: слухи деревенские разлетаются быстро.
– Поедешь со мной, Соня?
Соня еще несколько секунд оцепенело молчала, а потом вздохнула глубоко, по-взрослому, и кивнула.
– А мама… мама знает? – тихо спросила она.
– Мама в курсе. Ты не думай. Она разрешает тебя забрать, просто у нее сейчас… обстоятельства, – Лида говорила мягко, но Соня видела, как она отвела глаза.
Соне было все равно. Тетя Лида ей нравилась. Очень. Нет, мама была ярче, красивее, от мамы пахло цветами, а не сдобой и яблоками, как от тети Лиды. Но мама была, как холодная звезда на небе – то ли появится, то ли нет, и в любом случае – без тепла. А тетя Лида, в простой серой кофте, не такая модная, как мама, не такая громкоголосая и сияющая, не такая веселая, но такая надежная и родная.
Соня уткнулась Лиде в живот, и та обняла ее, прижала к себе.
– Все хорошо будет, Сонечка, все хорошо. Мама будет навещать нас. А к бабушке мы еще не раз приедем, – Лида гладила Соню по голове и смотрела поверх нее на бабу Веру, которая вытирала слезы кончиком платка.
Баба Вера и баба Наталья суетились и волновались излишне – собирали Соню. Бабу Наталью уговорить уехать из деревни не удалось, сказала, что «помирать тут на пару с Веркой будет, нам тут самое место».
Через пару дней к дому подъехал тракторист Николай, помог с сумками. Он должен был отвезти их на станцию – до райцентра, а там электричкой до Курска. Несмотря на ранний час – солнце только-только вставало над полями – у калитки собралась половина деревни. Бабу Веру и Соню любили все. А теперь благодарны были Лиде, что забирает девочку к себе, в город, в нормальную жизнь.
– Бабушка, – шепнула Соня бабе Вере на ухо, – Ты выздоравливай. А за то, чтоб мама вернулась, больше в церкви не молись. Живи одна. А я, когда вырасту, тебя к себе заберу. Это я тебе точно-точно обещаю. Ты веришь мне?
– Верю, касатка ты моя, как не верить-то? – баба Вера старалась не плакать, но сердце откровенно частило, сил и на это старание уже не осталось – слезы сами лились по морщинистым щекам, она крестилась сама и крестила Соню, – Верю, родная. Ступай, ступай, не оглядывайся…
Трактор противно гуднул, обдал всех пылью грунтовки и закачался по рытвинам.
Соня махала рукой, глаза ее тоже были на мокром месте.
– Дядь Коль, остановите! Остановите здесь! – вдруг закричала она.
– Что случилось, Соня? В чем дело? – недоумевала Лида.
Но Николай уже остановил трактор. Соня быстро перелезла через Лидины колени, спрыгнула с высокой ступени.
– Я сейчас. Погодите… – она побежала обратно, туда, где у дороги начинались огороды.
Лида хотела вылезти следом, но Соня уже скрылась в зарослях. Крапива была выше ее, Соня начала наклонять стебли и притаптывать их, пробираясь вглубь.
– Соня, обожжешься! Соня, что ты делаешь? Погоди!
Все провожающие тоже смотрели на остановившийся в конце улицы трактор и на странное поведение Сони. Одна баба Вера понимала, что ищет ее правнучка.
– Книжица тама… – прошептали ее губы.
Из трактора уже спустились Николай и Лида. Николай натянул варежки, пришел на помощь девочке.
– Чего ищем-то? Не тронь, давай я, – притаптывал высокие стебли крапивы, раздвигал их.
– Вот она! – торжествующе воскликнула Соня и метнулась в заросли.
В руках она держала зеленую, немного распухшую от сырости книгу. Обложка была выцветшей, края пожелтели, но золотые буквы все еще блестели на солнце.
– Чего это? О, Есенин в крапиве. Ха, не все ему в стогах ночевать, – засмеялся Николай.
– Что это? – спрашивала удивленная Лида.
– Поэт. Я подумала: в чем книжка-то виновата? Ее ж тоже человек писал, старался, – Соня отряхивала пострадавшую книжку, выдергивала прилипшие листья крапивы.
Лида смотрела на нее и все больше осознавала, какую ответственность берет на себя за эту девочку, уже обманутую в самых главных своих надеждах. За эту маленькую женщину, которая в свои шесть лет знает, что такое прощение, и что такое – сохранять веру, даже когда тебя предали.
С месяц назад Лида сама предложила Марье – отдать дочку под опеку. Не удочерить, нет – просто забрать к себе, оформить опекунство, дать ребенку нормальную жизнь, школу, заботу. Легкомысленная Марья только обрадовалась. У нее появилась новая затея – ее звали на Север, в Заполярье. Команда артистов филармонии ехала на стройку с концертами, там, в поселках геологов, очень нужна была поэтесса, которая могла бы читать стихи для рабочих. И у Марьи появилась надежда – встретить там своего единственного. Уже были намётки, уже кто-то обещал помочь с жильем.
Бумаги на оформление дочери она подписала легко, не глядя, торопливо, перелистывая страницы, где не было подвоха. Подписала и дальше продолжила свой лепет о предстоящей поездке и назревающих отношениях.
Лида не слушала, она смотрела на Марью с сожалением. И думала о том, что стихи, которые она прочитала, пока везла книжку Соне, так и останутся пустой рифмовкой красивых слов. В них нет тепла, нет настоящей любви, нет той глубины, которая делает поэзию искусством. Они похожи на поверхностную бутафорию, на красивые декорации, за которыми – пустота.
В дороге они с Соней читали Есенина. Соня сидела на жестком сиденье электрички, прижавшись к Лидиному боку, и водила пальцем по строчкам.
– «Выткался на озере алый свет зари…» – читала Лида вслух, а Соня повторяла за ней, запоминая.
– Привет, привет! – Георгий раскрыл объятья на пороге, обнял обеих сразу, – Ну, с приездом, Соня! Лида говорила, ты маленькая, а уже готовить умеешь. А какая ж ты маленькая, вон какая – девушка краса! Добро пожаловать домой! Ну, где наши чемоданы? Носильщик!
Он подхватил сумки, внес их в прихожую, и Соня вошла в новую жизнь. В квартире пахло чем-то вкусным – пирогами, кажется. На кухонном столе стояла ваза с яблоками, на подоконнике – цветы в горшках. Все было незнакомым, но уютным, настоящим.
Через пару дней Соня уже пошла в школу. Дома ее ждал красный ранец – Георгий выбрал его сам, сказал, что красный – самый красивый, – школьные принадлежности, форма. Вот только обувь и форму покупали прямо за день до школы – Лида переживала, что не угадает с размером.
Соня почти не дышала, когда стояла на линейке с букетом астр – огромных, белых, пушистых. Она оглядывалась в волнении на стоящего позади Георгия, который не спускал с нее глаз. Он подмигивал ей, и она улыбалась. Все тут приняли его за отца – и он, как казалось Соне, был даже доволен. Он тоже заметно волновался, одергивал пиджак, поправлял галстук.
С другой стороны школьной площадки, со своим классом, стояла нарядная тетя Лида – учительница. Она была собрана, но почему-то все время смотрела по сторонам, как будто искала кого-то.
Соне не сказали, что мать ее обещала на этой линейке быть. Лида долго объясняла Марье по телефону – как проехать к школе, в каком микрорайоне она находится. Георгий сразу сказал: «Не жди сама, и не вздумай сказать Соне. Опять обманет».
Соне Лида не сказала, да и сама не особо верила.
Но все же озиралась, искала… Потом разозлилась на себя. Не лучше маленькой Сони! Зачем на таких надеяться? Зачем ждать тех, кто никогда не приходит?
Прошли годы.
Марья Соню, за все десять лет школы, навестила всего три раза. Первый – когда Соня перешла в третий класс, приехала на один день, привезла очередной сборник – на этот раз действительно свой, вышедший в каком-то провинциальном издательстве тиражом в тысячу экземпляров. Соня взяла книгу, поблагодарила, но даже не открыла.
– Не хочешь почитать? – спросила Марья, обиженно поджав губы.
– Потом, мама. У меня уроки, – Соня говорила вежливо, спокойно, как с чужой.
Марья уехала в слезах, но Соня не плакала. Она смотрела в окно, как мать садится в такси, и чувствовала только облегчение.
Второй раз Марья приехала, когда Соня заканчивала седьмой класс. Привезла подарок – длинное платье из индийского шелка, с вышивкой. Соня примерила – платье было красивым, но неудобным, слишком взрослым. «На выпускной», – сказала Марья. «У меня еще три года», – ответила Соня. Они пили чай, говорили о погоде, о политике, о чем угодно, только не о главном. Марья пыталась читать свои новые стихи, но Соня сказала, что устала и хочет спать.
Третий раз Марья приехала на похороны бабы Натальи. Стояла у гроба, заламывала руки, плакала навзрыд, так что все деревенские удивлялись – как же она горюет по старой соседке. Лида стояла рядом, держала Соню за руку, и обе молчали.
Поэтический труд Марье пришлось вскоре оставить. Стихи больше не печатали, выступления прекратились, она работала в ателье швеей – шила на заказ, перешивала старые вещи. Богемная жизнь так и не наступила. Красивые слова так и остались словами.
Бабу Веру и бабу Наталью похоронили друг за другом – с разницей в полгода. Марья на похороны бабушки не приехала – сказала, что не может, что у нее важная командировка. Но потом, через год, приехала на могилу, стояла на коленях в снегу, рыдала, просила прощения. Вся деревня решила, что горюет она сильно, по-настоящему.
По окончании школы Марья обещала Соне сшить ей сногсшибательное выпускное платье – из черного бархата, с открытой спиной, как у звезды.
– Не сошьет, мам. Я не верю. Лучше сразу отказаться, – грустно сказала Соня Лиде.
– Как скажешь. Значит, завтра едем в магазин, – Лида уже обдумывала фасон, цвет, фасон, – Платье выпускное – это ж так ответственно. Ох, Соня, как же быстро ты выросла!
– Выросла, но всегда буду с вами рядом: с тобой и с папой. Обещаю… – Соня обняла Лиду, и та почувствовала, как девочка вздрагивает, как бьется ее сердце.
Выпускной вечер Соня встречала в платье, которое они с Лидой выбрали вместе – нежно-голубое, воздушное, с длинной юбкой. Георгий смотрел на нее с гордостью и грустью. Он не говорил, что у Сони глаза стали такие же, как у Марьи, когда та была молодой – но он знал. И знал, что Соня стала лучше. Намного лучше.
Марья на выпускной не приехала. Прислала открытку с морем – вид на Ялту, где она отдыхала с каким-то новым знакомым. На обороте было написано: «Сонечка, поздравляю! Ты моя гордость! Мама».
Соня прочитала, улыбнулась – грустно, снисходительно, как взрослая – и положила открытку в коробку, где уже лежали две тоненькие книжки стихов, зеленая книга Есенина и несколько писем, которые заканчивались словами: «Скоро приеду. Обязательно».
А вечером, когда гости разошлись, и в доме погасли огни, Соня вышла на балкон. Ночное небо над Курском было низким, звезды – крупными. Она смотрела на них и думала о том, что рай любви, наверное, все-таки существует. Только он не там, на небесах. Он здесь, на земле, в тех, кто остается с тобой, когда все остальные уходят. В тех, кто не обещает моря, а приносит яблоки. Кто не пишет стихов, но каждый день создает поэму из простых человеческих дел.
Она вернулась в комнату, где мирно посапывал на диване Георгий, где Лида мыла посуду и напевала что-то тихое. Подошла, обняла ее сзади, прижалась щекой к плечу.
– Спасибо, – сказала тихо.
– За что, глупая? – Лида повернулась, улыбнулась, – Ты наше солнышко.
– За то, что не обманули.
В углу кухни, на полке с книгами, стоял зеленый том Есенина. Соня вытащила его из крапивы, отмыла, просушила. Он был потрепан, но все еще читаем. И иногда, когда никто не видел, она открывала его, читала знакомые строчки и думала о той, другой книге, которую так и не написала ее мать. О книге, где не было бы красивых, пустых слов, а была бы только одна строчка: «Я здесь. Я с тобой. Я не уйду».
Эту книгу Соня решила написать сама. Не стихами – жизнью.
