Она бросила миллионы ради дыры в глуши, но местные бабы чуть не забили её камнями за то, что она отбила у них самого страшного мужика деревни
Агафья Степановна Савельева преставилась в первых числах марта. Всю последнюю неделю она словно ждала какого-то знака, чуда. Выглядывала в мутное оконце на улицу, где с крыш уже капало, а снег оседал, становясь зернистым и тяжелым. «Ну же, весна, приди, – шептали её сухие губы. – Дай поглядеть на тебя напоследок». И весна пришла. Выглянуло яркое, по-настоящему тёплое солнышко, растопившее последние льдинки на душе умирающей.
Дождалась Агафья и этого света. Вот только дочь её, Валентина, жившая в областном центре, прибыла лишь на похороны. Суетливо, без лишних слез, схоронила мать, наскоро перетерла посуду и раздала соседкам остатки нехитрой снеди. Соседке, Клавдии, что жила через плетень, оставила денег, чтобы справили девятины, махнула рукой на курятник – «берите всех, на помин души», и уехала на попутке до станции.
Март прошёл в хлопотах, отшумел апрель капелью. Справили и сороковины. Курей разобрали сердобольные бабы, помогавшие с поминальным столом. Опустел дом Агафьи, только петух, которого не успели поймать, ещё с неделю орал по утрам на заборе, пока не приблудился к соседскому курятнику.
Клавдия, ближайшая соседка, по старой памяти всё топила в доме покойной печь, чтобы сырость не завелась. Дров Валентина оставила щедро, на всю весну хватило бы. Сидя вечерами на лавочке, бабы судачили: что ж с избой-то станется? Ждать ли наследников? Валентина звонила лишь раз, спросила, не приезжал ли кто, и велела дом пока не продавать. Так и жил он, сиротливый, с заколоченными ставнями, посреди просыпающейся деревенской улицы.
И вдруг…
В середине мая, когда черёмуха уже осыпалась белым снегом, а воздух наполнился терпким запахом молодой листвы, к дому Агафьи Степановны подкатило пыльное такси. Из машины, хлопнув дверцей, выбрался водитель – молодой парень в кепке, за ним, придерживая длинную юбку, вышла женщина. Таксист, кряхтя, выгрузил из багажника два огромных чемодана и дорожную сумку, забросил их в палисадник, получил плату и укатил, оставив за собой шлейф сизого дыма.
Женщина огляделась. Это была не Валентина. Совсем другая стать – высокая, с точеной фигурой, одетая хоть и просто, но с той городской элегантностью, которая в деревне видна за версту. Легкое льняное платье, на плечах накинута джинсовка, темные волосы стянуты в небрежный, но красивый пучок.
Она увидела Клавдию, которая замерла на своей лавочке, забыв про вязание, и направилась к ней, мягко ступая по сухой траве.
– Здравствуйте! – голос у неё оказался низким и приятным.
– И тебе не хворать, – Клавдия смахнула с фартука несуществующую пыль, во все глаза разглядывая незнакомку.
– Вы, наверное, тётя Клава? Мне мама говорила: «Как приедешь, сразу к Клавдии Петровне, она ключ хранит».
– Мама? – Клавдия нахмурилась. – Ты чья ж будешь? Валентины?
– Я – Елена, внучка Агафьи Степановны. Леной меня бабушка звала, когда маленькая была.
– Господи! – всплеснула руками Клавдия. – А Ленка-то! Помню, помню… Ты ж лет пяти тут была, не больше. А теперь вон какая… писаная красавица.
Клавдия поднялась, кряхтя, и ушла в дом за ключом. Вернулась быстро, по пути стрельнув глазами на соседа напротив, дядьку Степана, который так и застыл с тяпкой в руках, забыв про грядки. Завидев взгляд Клавдии, Степан виновато крякнул и скрылся за калиткой.
– Пошли, покажу, что к чему, – Клавдия кивнула Елене и бодро зашагала к дому, на ходу бросая вопросы. – Надолго ли к нам, Лена?
– Насовсем, тёть Клав.
Клавдия резко остановилась, развернулась всем корпусом.
– Чего?
– Насовсем, – Елена улыбнулась, и от этой улыбки помолодело и её собственное лицо. – Воздух у вас здесь… Особенный. И река рядом. И лес.
– А ты чем заниматься-то здесь собралась? – Клавдия недоверчиво прищурилась.
– Жить, – просто ответила Елена. – Огород сажать. Может, хозяйство какое заведу.
Клавдия только головой покачала, но ничего не сказала. Открыла калитку, которая жалобно скрипнула, провела в сени, показала, как отмыкать тяжёлый амбарный замок на двери. Кивнула на будку, из которой, не выходя, глухо заворчал пёс:
– Это Дружок. Агафьин кобелёк. Мы его подкармливали, не дали сгинуть. Ты его не бойся, он добрый, только голос подаёт для порядку.
Показала, где вода, где дрова, где в доме стоит печь, и, по-быстрому закончив экскурсию, ушла, оставив Елену одну.
Елена постояла посреди большой комнаты, вдохнула сложный запах старого дома – смесь сухих трав, печной золы, дерева и тишины. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь чистые, но давно не мытые стёкла, рисовали на полу золотые квадраты.
Она медленно обошла владения. Большая горница с русской печью в углу, маленькая спаленка с железной кроватью и кружевными накрахмаленными наволочками, которые бабушка, видно, приготовила ещё при жизни. Кухонька с древней газовой плитой и тяжелой раковиной. «Вода только холодная, – отметила про себя Елена. – Значит, будем решать вопрос».
В сенях обнаружилась застекленная веранда, вся уставленная горшками с геранью. Цветы выжили чудом – кто-то из соседей, видно Клавдия, поливал их из жалости. Земля в горшках была сухой, листья поникли. Елена тут же нашла старую лейку, набрала воды из уличной колонки и с наслаждением напоила каждый кустик, шепча им что-то ласковое.
Из сеней вела ещё одна дверь – в чулан. Там пахло мышами и пылью, на стене чернел лаз на чердак. «Надо слазить, проверить крышу», – подумала Елена, но отложила это на потом. Вернулась в дом, достала из сумки электрический чайник, который предусмотрительно привезла с собой, кружку и бутерброды.
Попив чаю, она взяла два оставшихся бутерброда с колбасой и вышла во двор.
– Дружок! – позвала она негромко, но твёрдо.
Пёс, лохматый, дворянской наружности, с умными карими глазами, высунул морду из будки. Он смотрел на неё с настороженностью и затаённой надеждой.
– На, ешь, – Елена подошла к его миске, поставила угощение. Пёс не бросился, а вышел степенно, обнюхал её руку, вильнул хвостом и только потом принялся за еду. Пока он ел, Елена сменила воду в старой кастрюльке, служившей ему поилкой.
До самого вечера Елена разбирала вещи, мыла полы, протирала пыль с древнего шкафа, в котором пахло нафталином и лежали бабушкины платки. Она работала самозабвенно, с каким-то новым для себя удовольствием. Каждое движение здесь имело смысл, каждая вещь – свою историю.
Поздно вечером, когда за окном сгустились сиреневые сумерки, зазвонил телефон. На экране высветилось «Мама».
– Ну как ты там, дочь? Добралась? – голос Валентины звучал напряженно.
– Добралась, мам. Уже полдома перемыла, – Елена устало улыбнулась в темноту.
– И как ощущения? Не жалеешь, что променяла свою квартиру на эту дыру?
– Мама, это не дыра. Это дом. Здесь так тихо… И воздух… Я, кажется, впервые за много лет выдохнула полной грудью.
– Ну-ну, – в голосе матери послышалась знакомая ирония. – Выдохнула она. Лен, я тебя знаю. Ты без шума и блеска не можешь. Как ты там без своих кафешек, салонов и поклонников?
– Мам, мне двадцать семь. Поклонники были, да. А счастья не было. Может, оно здесь? – Елена перевела взгляд на темное окно, за которым угадывался соседский забор. – Найду тут хорошего мужика, хозяйственного. Нарожаю детей.
Валентина хмыкнула в трубку:
– Ой, Ленка, Ленка… Детей – это ты загнула. А вот мужиков ты там, конечно, найдёшь. Только смотри, чтобы деревенские бабы тебя крапивой не отходили за такое счастье.
– Не отходят, мам. Ладно, всё, я спать. Завтра на кладбище схожу, к бабушке.
– Сходи. Поминальную не забудь купить. Ну, пока.
– Пока.
Елена отключила телефон и обвела взглядом комнату. При свете единственной лампочки под потолком она казалась ещё более уютной. В углу стояли её чемоданы – привет из прошлой жизни, полной глянца и пустоты. Она подошла к ним, достала из потайного отделения плотный конверт. «Пять миллионов, – подумала она. – Это НЗ. На чёрный день. А остальное… остальное пустим на дело. Интересно, у них тут карточки принимают где-нибудь? Или только наличка?»
Утром, напившись чаю и наскоро перекусив, Елена собралась на кладбище. Она надела простое темное платье, повязала голову легким платком, найденным в бабушкином шкафу, и вышла на улицу.
Она помнила бабушку смутно. Лет в пять, когда дед с бабой Агафьей приезжали к ним в город. Помнила запах пирогов, которые бабушка привозила в большом бидоне, и то, как мама тогда сильно поссорилась с ней из-за чего-то. Больше бабушка не приезжала, и они к ней не ездили.
«Странно, – думала Елена, идя по пыльной дороге. – Мы с мамой тоже чужие. Я в шестнадцать уехала в область учиться, а потом и осталась. Меня спонсоры по курортам возили, квартирку купили. И ни разу мысль не пришла: а как там мать? А как там бабушка? – Она остановилась, поражённая этой мыслью. – Так и у меня с мамой. Зеркало какое-то. Надо это разорвать».
Увидев мужчину средних лет, возившегося с проколотым колесом старой «Нивы», Елена подошла к нему:
– Здравствуйте! Не подскажете, как на кладбище проехать?
Мужчина выпрямился и замер, вытирая руки ветошью. Перед ним стояла женщина, каких он вживую видел только по телевизору.
– З-здравствуйте, – выдохнул он. – Маршрутка ходит, вон до остановки дойти надо…
– Спасибо.
– Да погодите! – спохватился он. – Я вас довезу. Тут недалеко. Колесо я и потом доделаю.
– Буду очень признательна, – улыбнулась Елена.
Пока ехали, разговорились. Мужчину звали Виктор, он работал механизатором в местном совхозе, который, по его словам, «еле дышал, но держался». Он рассказал про деревню, про реку, про то, где клюква растёт. А сам всё косился на Елену, любуясь и робея.
На кладбище Елена зашла в контору, нашла смотрителя – сухонького дедка с клюкой. Он по записям нашёл участок и проводил её. Могила бабы Агафьи была ухоженной – соседки не забывали, крест стоял ровный, земля укрыта венками из искусственных цветов, которые ещё не выцвели.
– Спасибо, дедушка, я дальше сама, – Елена протянула старику купюру, но тот отмахнулся.
– Что ты, дочка. Царствие небесное Агафье Степановне, хорошая баба была. Ты побудь.
Оставшись одна, Елена долго стояла перед холмиком. Тишина здесь была особенная, густая, нарушаемая лишь птичьим гомоном. И вдруг нахлынуло. Она вспомнила недавний разговор с матерью, свою пустую, красивую жизнь, бабушкины пироги, и слёзы, которые она не ждала, хлынули сами. Она плакала не навзрыд, а тихо, стоя на коленях в сырой траве, уткнувшись лбом в сложенные руки.
– Прости меня, бабушка, – шептала она. – Я не знала. Я думала, жизнь – это блеск. А это… это всё суета. Ты ждала меня, а я не приехала. И мама ждала, а я не звонила. Прости…
Она плакала долго, пока на душе не стало легче, будто какая-то тяжесть, носимая годами, растворилась в этом весеннем воздухе, пропитанном запахом прелой листвы и сырой земли.
Встала, вытерла слёзы, поцеловала крест:
– Я к тебе ещё приду. Я памятник закажу, красивый, гранитный. Я уже в конторе договорилась. Прощай, бабушка. Я теперь здесь буду жить.
Виктор всё ещё ждал её, сидя на лавочке у входа. Увидев заплаканную, но светлую Елену, он вскочил, распахнул дверцу машины.
– Садитесь, Елена.
– Спасибо вам огромное, Виктор.
Дорога обратно пролетела незаметно. Он рассказывал какие-то деревенские байки, а она слушала и улыбалась своим мыслям. У дома он предложил:
– Елена, может, вечером в клуб сходим? Танцы у нас по субботам.
– Извините, Виктор. В другой раз. Мне ещё много дел, – мягко отказала она.
Утро началось с проблемы. Елена захотела принять душ, но из лейки в душевой кабинке, которую она нашла в чулане, потекла ледяная вода. Она выглянула в окно: в соседнем огороде, широкоплечий мужчина лет сорока пяти копал грядки. Деловито, размашисто, легко вгоняя лопату в чернозём.
Елена вышла, подошла к плетню.
– Здравствуйте!
Мужчина обернулся. Лицо простое, открытое, обветренное, с лёгкой сединой в русых волосах.
– Здравствуй, соседка! – улыбнулся он. – С приездом! Я Иван, через забор живу.
– Спасибо, Иван. Я Елена. У меня проблема: вода в душе только холодная. Не подскажете, что сделать?
– А, это просто, – Иван воткнул лопату в землю, вытер пот со лба. – Водонагреватель нужен. Накопительный. У вас в доме розетка нормальная есть?
– Я в этом не разбираюсь совсем, – Елена развела руками.
– Давай гляну, – предложил Иван. Он ловко перелез через невысокий плетень и направился к дому. Осмотрел душевую, проверил проводку.
– Точно. Нет накопителя. Трубы, правда, нормальные, медные. Надо купить бойлер литров на пятьдесят. И розетку отдельную проложить, с заземлением. У нас тут электрик есть, Серёга, он мигом сделает.
– Иван, организуйте это, пожалуйста. Я заплачу сколько надо. Мне без разницы, лишь бы горячая вода была.
– Договорились, – кивнул Иван. – Я сегодня же с Серёгой перетру.
К вечеру в доме Елены уже вовсю гудел новенький бойлер, а Сергей, молодой парень с хитрой улыбкой, собирал инструменты. Елена заплатила ему щедро, сверх оговоренного, чему он был несказанно рад. Но не успел он уйти, как калитка распахнулась без стука.
На пороге стояли две женщины. Одна – полная, краснощёкая, с руками в муке, вторая – постарше, с недобрым прищуром.
– Это что ж такое деется? – начала полная, уперев руки в боки. – Ты чего это, Елена, наших мужиков к себе сманиваешь?
– Я? – опешила Елена. – Я попросила помощи по хозяйству. Водонагреватель поставить. Я заплатила.
– Заплатила она, – хмыкнула вторая. – А вон, весь посёлок гудит, что Иван с Серёгей у тебя полдня проторчали. И небось не за деньги старались, а на тебя любуясь!
– Да что вы несёте? – Елена нахмурилась. – Я им предлагала деньги, они взяли. Всё официально.
– Официально, – передразнила полная. – Смотри, Елена. Ты тут не в городе. У нас свои законы. Чужих мужиков не отбивают.
– Уходите, – тихо, но твёрдо сказала Елена, указывая на дверь. – Идите и мужьям своим скажите, чтобы на чужую красоту не заглядывались. А мне ваши мужики без надобности.
Бабы переглянулись, что-то пробурчали и удалились, хлопнув калиткой.
Прошёл месяц. Елена с головой ушла в обустройство. Она наняла местных мужиков перебрать крыльцо, покрасить забор, вскопать огород под картошку. Помощников было много – все мужики от семнадцати до пятидесяти пяти норовили подсобить красавице-соседке. Работу делали споро, денег брали немного, а иной раз и отказывались, краснея и отводя глаза.
Жёны, конечно, зверели. Скандалы гремели по всей деревне. Кто-то даже кидал камнями в окна Елены по ночам, но она не жаловалась, только укрепила ставни.
Сама она чувствовала себя странно. Десять лет она была объектом вожделения богатых мужчин, привыкла к этому как к данности. Но здесь, глядя на этих работящих, простых парней, она впервые почувствовала не раздражение, а усталость от чужого внимания. Она хотела не этого. Ей хотелось, чтобы кто-то один посмотрел на неё не как на красивую картинку, а как на человека.
Однажды она наняла троих парней – Славку, Пашку и Серёгу (того самого электрика) – разгрузить новую мебель: диван, шкаф-купе, кухонный гарнитур. Пообещала заплатить по тысяче каждому. Парни старались, пыхтели, но то и дело бросали на неё масленые взгляды, перекидываясь сальными шуточками.
Когда работа была сделана, и Елена протянула им три тысячи, Славка, самый наглый, отвёл её руку.
– Лен, ну ты чего? Мы ж не за деньги старались, – он плотоядно улыбнулся. – Может, рассчитаемся иначе?
Пашка с Серёгой за его спиной загоготали.
– Берите деньги, – ледяным тоном сказала Елена, сунув купюры Славке за пазуху. – И чтоб я вас больше здесь не видела.
– Ну-ну, – Славка спрятал деньги, но, уходя, оглянулся и бросил через плечо: – Должок за тобой, красавица. Не по-людски это.
Ещё через неделю Елена вечером вышла прогуляться с Дружком. Пёс сразу же умчался в кусты, гонять кошек. Елена медленно пошла по улице, наслаждаясь тишиной и закатным небом, подёрнутым розовым перламутром.
У крайнего дома, где кончалась улица и начиналась лесополоса, из темноты вынырнули трое. Славка, Пашка и ещё один, незнакомый. От них разило перегаром.
– О, а вот и наша должница, – радостно осклабился Славка. – Гуляешь? Скучно одной? А мы тут как тут.
– Пропустите, – Елена попыталась обойти их, но Пашка шагнул в сторону, преграждая путь.
– Не торопись, Лена. Поговорить надо. По-соседски.
– Мне не о чем с вами говорить. Отойдите, или я закричу.
– Кричи, – засмеялся третий. – Кто услышит? Бабы твои враги, мужики по домам сидят.
Елена почувствовала холодок страха. Она отступила на шаг, споткнулась о корягу. В этот момент из темноты, со стороны леса, выросла огромная фигура. Мужчина появился бесшумно, словно материализовался из воздуха. Он был высок, широк в плечах, с тяжёлым, словно высеченным из камня лицом. Левую бровь пересекал старый шрам, делая взгляд ещё более суровым.
– Вы чего тут? – голос низкий, спокойный, но от него у парней мигом пропала вся спесь.
– А ты кто такой? – буркнул Славка, но голос его дрогнул.
Мужчина не ответил. Он просто сделал шаг вперёд, и парни шарахнулись в стороны, как воробьи.
– Пошли отсюда, – бросил он им. Это был не приказ, а констатация факта.
Славка сплюнул, что-то пробормотал про «контуженого», и троица быстро растворилась в сумерках.
Елена смотрела на своего спасителя, пытаясь отдышаться. Он стоял и молча разглядывал её. Вблизи он оказался ещё более устрашающим. Грубые черты, глубокие морщины у рта, тяжёлый подбородок. Но глаза… Глаза были светлые, синие, и в них не было ни угрозы, ни похоти – только спокойная сила и, кажется, удивление.
– Спасибо, – выдохнула Елена.
– Не за что, – он кивнул и собрался уходить.
– Постойте! – окликнула она. – Вы здесь живёте?
– Ага. Последний дом, – он махнул рукой в сторону леса.
– А я Елена. Внучка Агафьи Степановны.
– Знаю, – он снова кивнул. – Слышал. Меня Григорием звать. Ну, бывай.
И он пошёл, не оглядываясь, своей тяжёлой, размеренной походкой. А Елена смотрела ему вслед и чувствовала, как колотится сердце. От страха? Или от чего-то другого?
Подбежал запыхавшийся Дружок, ткнулся мокрым носом в руку, словно извиняясь. Елена погладила его, но мысли её были далеко.
Ночью ей приснился Григорий. Во сне он не был страшным. Он был просто большим и надёжным. Она проснулась среди ночи и долго лежала, глядя в потолок, по которому скользили тени от уличного фонаря.
«С ума сошла? – думала она. – Нашла кого жалеть. Урод. Но почему же сердце так ёкает? И взгляд у него… чистый. Не такой, как у этих…»
Утром она, как всегда, вышла во двор и, увидев Клавдию, подсела к ней на лавочку.
– Здравствуй, тёть Клав!
– Здравствуй, Лена. Чего не спится?
– Тёть Клав, а кто такой Григорий? Что в крайнем доме живёт?
Клавдия оживилась, отложила вязание:
– А, Гриша-то? Он у нас недавно, с осени. Говорят, на войне был, контузию получил тяжёлую. И лёгкие, сказывают, повредил. Врачи посоветовали ему в лесной местности жить, воздухом дышать. Вот он и купил тут избушку, у Петровны, что в прошлом году померла. Днём он редко выходит, в основном по утрам в магазин, да вечерами гуляет, когда никого нет. Стесняется, видно, лица своего. А чего? Человек как человек. Тихий, спокойный. Никого не трогает.
– А семья у него есть? – спросила Елена, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
– Да какая семья! – махнула рукой Клавдия. – Один он, как перст. Детдомовский он, говорят. Вот такая жизнь, Лена. Ты чего это им заинтересовалась?
– Да так, – Елена пожала плечами. – Он меня вчера вечером от хулиганов спас.
– От каких хулиганов? – Клавдия аж подскочила. – Это Славка с Пашкой, что ли? Ох, отморозки! Ты смотри, Лена, ты девка видная, одна тут. А Гришка-то, он хоть и страшный, но надёжный. Вон, как заступился. А что? – Клавдия хитро прищурилась. – Он тебе в самый раз. И бабы местные сразу успокоятся, если ты за него выйдешь.
– Тёть Клав, ну что вы такое говорите! – Елена вспыхнула и встала. – Я его и не знаю совсем.
– А ты познакомься, – наставительно сказала Клавдия. – Не всё на рожи глядеть. Иной красавец – козёл козлом, а этот, глядишь, человек золотой.
Весь день слова Клавдии не шли у Елены из головы. А вечером она снова надела лёгкую кофту, взяла Дружка и не спеша направилась к лесу. Дошла до крайнего дома, но во дворе было пусто и тихо. Постояла на опушке, вдыхая смолистый запах сосен, и уже собралась идти назад, как увидела его. Он вышел из калитки своего дома и направился в лес, в ту же сторону.
Сердце Елены забилось часто-часто. Она пошла ему навстречу.
– Григорий, здравствуйте! – её голос прозвучал в вечерней тишине неожиданно звонко.
Он остановился, удивлённо поднял голову. В сгущающихся сумерках его лицо казалось ещё более суровым.
– Здравствуй. Опять одна? – спросил он без улыбки.
– Не с кем, вот и одна. А вы в лес?
– Гулять.
– А можно с вами? – выпалила Елена и сама испугалась своей смелости. – Я боюсь одна в лесу, а с вами… с вами не страшно.
Григорий посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом, кажется, что-то дрогнуло в его лице. Он коротко кивнул.
– Пошли.
Они пошли по узкой тропинке в глубину леса. Григорий молчал, и Елена сначала тоже молчала, но потом тишина перестала её тяготить. Она была наполненной, уютной. Рядом с этим большим, молчаливым человеком она чувствовала себя в полной безопасности.
– А почему вы днём не гуляете? – спросила она наконец.
Он помолчал, потом ответил:
– Людей меньше. Лишних вопросов.
– А я думала, вы стесняетесь.
Он бросил на неё быстрый взгляд.
– Чего стесняться? Это лицо теперь моё. Никуда не денешься. Просто… люди по-разному реагируют. Бабы пугаются, дети плачут. К чему это?
– А я не пугаюсь, – тихо сказала Елена. И вдруг, повинуясь какому-то внутреннему порыву, взяла его под руку.
Григорий замер на мгновение, словно его ударили током. Осторожно, боясь спугнуть, он чуть сжал её руку своей огромной ладонью. И они пошли дальше, уже вместе, по вечернему лесу, усыпанному иголками и усыпанному последними лучами заката.
Они гуляли больше часа. Григорий рассказывал о себе скупо, словно выдавливал слова. Детдом. Спорт – бои без правил, но без особых успехов. Потом контракт, война. Тяжёлое ранение, госпиталь, реабилитация. «Врачи сказали – живи у леса. Нервы, лёгкие. Всё пройдёт, говорят. Вот и живу».
Елена слушала и чувствовала, как внутри неё что-то тает, отогревается. Этот человек, такой сильный внешне, был таким одиноким внутри. Таким же одиноким, как и она сама все эти годы в своей красивой клетке.
Она рассказала ему о себе. О пустой жизни, о спонсорах, о тоске, которая гнала её из города.
– Ты красивая, – сказал Григорий, когда она закончила. – У тебя всё впереди. Найдёшь себе здесь хорошего, без шрамов.
– А вы себя хорошим не считаете? – спросила Елена, глядя ему в глаза.
Он отвёл взгляд.
– Я другой. Мне уже поздно. И с мордой такой… не для счастья.
– А счастье, Гриша, оно не в морде, – тихо сказала Елена. – Оно вон там, – она приложила его руку к своей груди, туда, где билось сердце.
Он снова посмотрел на неё, и в его глазах она увидела такое изумление, такую надежду и такую боль, что у неё самой защипало в носу.
Они вышли из леса, когда совсем стемнело. У калитки её дома Елена остановилась.
– Зайдёшь? Чаю попьём.
Григорий замешкался.
– Неудобно. Поздно.
– А мне не страшно, – она взяла его за руку. – Заходи.
Они сидели на кухне, пили чай с мятой, которую Елена нарвала на бабушкином огороде. Григорий молчал, но молчание это было лёгким. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было той плотоядной жадности, к которой она привыкла. Там было удивление, благоговение и что-то ещё, очень тёплое и робкое.
– Я как увидел тебя тогда, – вдруг начал он, с трудом подбирая слова. – Ночью. Стоишь, дрожишь. А глаза… ясные. И не испугалась меня. Я и забыл, когда на меня так смотрели.
– Как?
– Как на человека.
Елена встала, подошла к нему, села рядом на лавку. Положила голову ему на плечо.
– Ты и есть человек, Гриша. Самый настоящий. Самый лучший.
Он осторожно, словно она была хрустальной, обнял её. В его объятиях было так надёжно и спокойно, как не было никогда в жизни.
– Лена… – выдохнул он.
– Тсс, – она прикрыла ему рот ладонью. – Молчи. Просто побудь со мной.
Ночь они провели вместе. А утром Елена проснулась от того, что солнце золотым потоком заливало комнату. Рядом, на подушке, лежал Григорий и смотрел на неё. Во сне его лицо разгладилось, стало почти спокойным, и шрам уже не казался таким страшным.
– Доброе утро, – прошептала она.
– Лучшее утро в моей жизни, – ответил он хрипло.
После завтрака, когда они сидели на крыльце, греясь на солнышке, Григорий вдруг повернулся к ней и сказал:
– Лена, я серьёзный человек. Я по-другому не умею. Скажи… что нам теперь делать? Как нам быть?
– А что обычно делают в таких случаях? – улыбнулась она.
– Выходи за меня, – выпалил он, глядя ей прямо в глаза. – Я понимаю, я тебе не пара. Но я всю жизнь буду тебя на руках носить. Я никому в обиду не дам. Я…
– Тише, – она приложила палец к его губам. – Я согласна.
У него перехватило дыхание. Он смотрел на неё, не веря, боясь, что это сон.
– Правда?
– Правда.
Через час они вышли на улицу и направились к остановке, чтобы ехать в районный центр, подавать заявление. Клавдия, увидев их под руку, ахнула, прижав руки к груди. Её лицо расплылось в довольной улыбке. Новость разнеслась по деревне со скоростью лесного пожара.
В загсе на них смотрели с любопытством, но Елене было всё равно. Она держала Григория за руку и чувствовала себя самой счастливой на свете.
Через два дня они расписались. Свадьбу играли прямо на улице, общими столами. Григорий, преодолевая стеснение, сидел рядом с молодой женой, и лицо его, такое суровое, светилось непривычной, робкой радостью. Женщины, ещё недавно косившиеся на Елену, теперь улыбались, несли угощения, качали головами: «Ишь ты, какую кралю отхватил Гришка!» Мужики хлопали его по плечу, завидовали по-доброму.
Елена позвонила матери. Валентина ахнула, всплакнула в трубку, сказала: «Ну, дочь, ты даёшь! Счастья вам! На выходные приеду, зятя посмотрю». И в голосе её впервые за много лет Елена услышала не иронию, а искреннюю радость.
Прошёл год. Ещё один.
Осень в тот год выдалась на диво тёплая и золотая. Кленовые листья, кружась в медленном вальсе, ложились на ещё зелёную траву. Григорий стоял у калитки нового, крепкого дома, который они отстроили на месте старой бабушкиной избы. Рядом красовалась вывеска их небольшого, но уютного сельского магазина, который Елена открыла, используя свои городские связи. Дело пошло, в деревне стало появляться больше народу, молодежь перестала уезжать.
Григорий смотрел на дорогу, ведущую из города. Он ждал. Волновался, как мальчишка. В кармане его телогрейки лежало маленькое бархатное колечко с сапфиром – подарок на вторую годовщину. Он выписал его по каталогу, тайком, чтобы сделать сюрприз.
Вдали показалась знакомая машина. Его Лена возвращалась из города, ездила по делам и к матери.
Машина остановилась. Елена вышла, и он сразу понял: что-то случилось. Она была бледна, но глаза её сияли таким светом, какого он никогда не видел.
Она подбежала к нему, бросилась на шею, крепко обняла, уткнулась лицом в его грубый свитер.
– Гриша… – прошептала она. – Гришенька…
– Что, Лена? Что случилось? – он гладил её по голове, чувствуя, как она дрожит.
Она отстранилась, посмотрела ему в глаза, и по её щекам текли слёзы – чистые, прозрачные, счастливые слёзы.
– Гриша, у нас будет малыш.
Он замер. Не дышал. Смотрел на неё и не верил.
– Что?
– Малыш, Гриша. Наш сын или дочка.
Мир вокруг перестал существовать. Не было ни дороги, ни машин, ни осенних листьев. Был только он, и она, и это чудо, которое вошло в их жизнь.
Он подхватил её на руки, легко, словно пушинку, и закружил посреди улицы. Мимо шли соседи, улыбались, махали им, но он никого не видел. Он кружил свою жену, свою любовь, свою жизнь, и впервые за много лет не чувствовал ни боли, ни тяжести, только невероятную, огромную, накрывающую с головой радость.
– Лена, – шептал он, – Леночка… Спасибо тебе.
Она, смеясь и плача, обнимала его за шею, целовала его шрам, его щёки, его губы.
– Тише, тише, сумасшедший, опусти! Соседи смотрят!
– Пусть смотрят! – гудел он. – Пусть все видят! Я самую лучшую женщину на свете кружу! Самую красивую! Самую родную!
И, не опуская её на землю, он понёс её в дом, в их тёплый, уютный дом, где пахло пирогами и древесной смолой, и где их уже ждала новая, самая главная в их жизни глава.
А над деревней, над лесом, над рекой плыл в прозрачном осеннем воздухе колокольный звон из сельской церквушки, и жёлтые листья всё падали и падали на землю, укрывая её мягким, золотым ковром, обещая скорую зиму и неизбежную, за ней, новую весну.
