Две вдовы. Девятнадцать и двадцать один. Две скамейки у двух могил. Одна приходила на рассвете — говорить с мужем, будто он жив. Другая — в сумерки, молча сжимая пальцы до хруста. Их разделяло всё: характер, взгляды на жизнь, память о любви. Но объединяло одно — сигареты, которые кто-то зажигал на могилах по ночам. Сигареты, которые тлели слишком быстро. Словно их курили невидимые губы
Часть первая. Холодный апрель
Их хоронили в закрытых гробах. Гробы были одинаковыми — дешевый полированный сосняк с бронзовыми ручками, стоящие на табуретах в школьном спортзале, потому что дом культуры в поселке Ветлянка давно превратился в руины, а больше негде было.
Авария случилась на пятьдесят третьем километре трассы «Каспий». Водитель самосвала «Вольво» потом рассказывал следователям, что «девятка» вылетела на встречку как ошпаренная, будто за ними черти гнались. Он даже моргнуть не успел, только вцепился в баранку и зажмурился. Удар был такой силы, что двигатель «Жигулей» нашли в ста метрах от места столкновения, в кювете, заросшем полынью. Экспертиза показала, что скорость в момент удара была не меньше ста сорока километров в час, и оба парня, Денис и Павел, умерли мгновенно. Даже крикнуть не успели.
По взаимному согласию родственников, которых на опознание привозили в районный морг города Задонска, парней решили похоронить рядом. Место на старом кладбище в Ветлянке еще было. За железной оградой, где покоилась бабка Павла, оставалось два пустых холмика, словно специально для них прибереженных.
Теперь Лена и Катя, оставшись вдовами в свои девятнадцать и двадцать один год, сидели у гробов. Руки их были сложены на коленях, глаза — сухими, как апрельская прошлогодняя трава за окнами спортзала. Они еще не ощутили полноты трагедии. Им казалось, что вокруг них разыгрывается какой-то странный и мрачный спектакль, где они вынуждены играть главные роли, не зная текста.
Пахло хлоркой, ладаном и тленом — на улице уже припекало весеннее солнце, и оттаивающая земля дышала сыростью.
— Дим, отойди от гроба, — тихо сказала мать Павла, полная женщина с красными, но сухими глазами, своему младшему сыну, двенадцатилетнему парнишке, который стоял, уставившись в полированную крышку, и мелко дрожал. — Не надо.
— Мам, там же пахнет? — спросил мальчик, не оборачиваясь.
— Перестань.
— Мам, а если он живой? — голос мальчика сорвался. — Если они просто спят? Мам, давай откроем!
Мать Павла дернула его за плечо так сильно, что мальчик едва не упал, и прижала к себе, закрывая ладонью его лицо. Плечи ее затряслись. Лена, сидевшая ближе всех, дернулась, но Катя сжала ее запястье мертвой хваткой.
— Не ходи, — шепнула Катя. — Не надо туда. Там уже не они.
Лена посмотрела на подругу, с которой до похорон была едва знакома — учились на разных факультетах в задонском пединституте, пересекались в коридорах пару раз, не больше. Теперь же их связывало нечто большее, чем дружба. Общая пустота внутри.
Обе девушки учились в одном институте и раньше были не особо дружны, однако смерть мужей сблизила их. На кладбище они ходили часто, даже, наверное, чаще, чем в институт. Сначала вместе, потом — врозь, потому что у каждой появился свой ритуал.
Лена любила приходить на рассвете. Она садилась на скамеечку, которую смастерил отец Павла, и рассказывала мужу все новости. Про то, что сдала сессию на четверки, про то, что мать ее, Нина Григорьевна, слегла с сердцем, про то, что во дворе зацвела яблоня, которую они с Павлом сажали прошлой осенью. Говорила, и ей казалось, что он слышит.
Катя же приходила под вечер. Она не садилась на скамейку — стояла у ограды, вцепившись пальцами в холодный металл, и молчала. Она не могла говорить с Денисом. Потому что если бы она заговорила, то сказала бы ему все, что накипело. Сказала бы, что ненавидит его за то, что уехал тогда на рыбалку, что бросил ее одну в этом гадюшнике, что не оставил ей даже ребенка — не успели, дураки молодые, думали, успеется.
Иногда их пути пересекались.
Часть вторая. Живые и мертвые
Но молодость берет свое, и вот уже Катя призналась подруге, что ее стала напрягать жизнь со свекрами и она хочет снять комнату неподалеку от института. Родители Дениса, люди глубоко верующие и тяжелые на подъем, смотрели на невестку как на вечную должницу. Свекровь, Раиса Михайловна, каждым своим вздохом давала понять, что это Катя не уберегла ее сыночка, не привязала к юбке, не настояла, чтобы ехали на автобусе, а не на этой проклятой машине.
— Ты бы, Катерина, хоть полы помыла, что ли, — говорила свекровь, громыхая кастрюлями на кухне в шесть утра. — Не чуешь разве, пыль уже по углам кизяком лежит.
Катя мыла полы. Ходила в институт. Возвращалась. Варила борщ. Слушала молчаливые упреки. И однажды поняла, что если не уедет, то сойдет с ума. Или повесится. Как та баба из соседнего подъезда, у которой сын разбился на мотоцикле год назад.
Но Катя не встретила со стороны Лены понимания, на которое рассчитывала.
— Я считаю это предательством, — заявила Лена. Они сидели на кухне у Лены, пили чай с мятой, и за окном шел мелкий противный дождь. — Еще и полугода не прошло, как старики потеряли сына, а ты хочешь бросить их?
— Что значит, бросить? — не поняла Катя, отставив кружку. — Лен, я там задыхаюсь. Они на меня смотрят, а видят его. Каждое утро я просыпаюсь и слышу, как она плачет в подушку. Я не выдерживаю этого. Мне наоборот кажется, что свекровь тяготится моим присутствием. Словно я виновата, что в тот день не отговорила Дениса ехать или не поехала с ним вместе!
— Ты это говоришь, — холодно сказала Лена, отводя взгляд к окну, за которым хлестал дождь, — чтобы оправдать свое желание поскорее все забыть и снова выйти замуж! Ты вообще-то любила Дениса?
Катя побледнела так, что веснушки на носу проступили темными пятнами.
— Не смей. Даже не смей так говорить.
— А что? Не права я? — Лена поднялась, опираясь руками о стол. — Ты хочешь сбежать. От памяти, от боли, от всего. А я вот останусь. Буду ходить к Паше каждый день. Потому что любовь не кончается, когда человек умирает. Она вообще никогда не кончается.
— Любовь? — Катя горько усмехнулась. — Леночка, мы с тобой вдовы в двадцать лет. Какая, к черту, любовь? У нас жизни нет. У нас теперь только кладбище и воспоминания. И я не хочу так. Я хочу дышать. Хоть иногда.
После этого разговора дружба их сошла на нет. Вскоре Катя съехала от свекров и сняла комнату в старом фонде, недалеко от института — в двухэтажном барском особнячке, где когда-то, до революции, жил купец первой гильдии, а теперь ютились студенты, одинокие матери и прочий люд, не обремененный лишними квадратными метрами. Она училась и работала вечерами частным мастером маникюра. Клиентки находились быстро — в Задонске женщины любили себя побаловать, а Катя делала красиво и недорого.
Комнатка была маленькой, с облупившейся лепниной на потолке и огромным окном во двор, но это была ее комната. Никто не вздыхал за стенкой, не читал нотации, не ставил свечки за упокой души раба божьего Дениса.
Иногда по ночам Катя просыпалась оттого, что ей казалось: в комнате кто-то есть. Она садилась на кровати, вглядывалась в темноту, прислушивалась к скрипу половиц. Но это был только старый дом, дышащий на ладан. Никого. Никогда.
Часть третья. Сигареты для двоих
Наступил день рождения Дениса. Ему должно было исполниться двадцать три. Катя с утра договорившись с его родителями, поехала с ними на кладбище. Раиса Михайловна всю дорогу молчала, только теребила в руках платок. Свекор, Николай Петрович, сидел за рулем старого «Москвича» и кашлял в кулак.
На кладбище уже хлопотала Лена: убирала увядшие цветы, протирала осевшую на крестах апрельскую грязь, подправляла выпиравшую из-под снега прошлогоднюю траву. Она дружелюбно поприветствовала родителей Дениса, а затем и Катю, словно между ними и не было никакой ссоры.
— Может, позовешь на новоселье? — спросила она, закуривая и протягивая пачку Кате. Та отрицательно покачала головой.
— Заходи, если хочешь, — сухо ответила Катя. — Адрес ты знаешь.
Лена зашла через неделю. Она долго крутила головой, цепким взглядом ощупывая стены и обстановку.
— Н-да, не богато! — сказала она, изучая развешенные на стене диплом и сертификаты о прохождении курсов маникюра и различных авторских программ. — А почему ты мне не говорила, что умеешь делать маникюр?
— Да не до этого было, — стала оправдываться Катя, ставя чайник на плитку. — Но жить-то на что-то надо, вот и вспомнила, что прошла курсы еще на втором курсе, за компанию с девчонками.
— Жила бы со свекрами и жила бы. Спокойно закончила бы институт, — покачала головой Лена, разглядывая пожелтевшую фотографию Дениса на комоде.
— Да мне и так неплохо живется, — возразила Катя, разливая кипяток по кружкам. — Работа отвлекает от всяких мрачных мыслей. А с родителями Дениса мы нормально общаемся, они жалеют только, что внуков я им так и не успела родить.
— Слушай, кстати! Ты мне напомнила, вот! — Лена полезла в бездонную сумку и извлекла оттуда яркую листовку, отпечатанную на дешевой бумаге. — Этот человек утверждает, что умеет воскрешать мертвых! Реально воскресил уже несколько человек! Они, правда, в другом обличье приходят, но память остается! Я нашла в интернете, была на его лекции в Задонске. Он гениален!
Катя взяла листовку, повертела в руках. На мятой бумаге красовался портрет мужчины с пронзительными глазами и подпись: «Аркадий Велесов. Возвращение из забвения. Практикум по восстановлению связи с ушедшими».
— Лен, ты что, правда веришь в эту чушь? — удивилась Катя, откладывая листовку в сторону. — Никто не может воскрешать мертвых, а этот человек — особо циничный жулик, наживается на горе людском! Посмотри на него — типичный гипнотизер.
— Катенька, милая, я так скучаю по Паше, что готова поверить во что угодно! Он мне так часто снится, живой и здоровый. Мы с ним разговариваем, даже смеемся. А просыпаюсь — и понимаю, что его нет. И так больно, так больно, что дышать нечем. Я, конечно, понимаю, что воскрешение — это слишком, но… хотя бы поговорить с ним. Пошли со мной, прошу тебя!
— Нет. Не пойду и тебе не советую. Только деньги потеряешь и испытаешь разочарование! — твердо сказала Катя. — И вообще, Лен, это опасно. Такие люди забирают не только деньги. Они забирают душу.
— Не надо считать мои деньги, — губы Лены искривились. — Прощай, подруга! — последнее слово было сказано издевательским тоном.
Вздохнув, Катя закрыла за ней дверь. Как оказалось, почти навсегда.
Часть четвертая. Тени на погосте
Жизнь Кати потихоньку выстраивалась. Весна сменилась летом, лето — золотой осенью. На третьем курсе она познакомилась с приличным молодым человеком — Юрием, аспирантом кафедры истории, который снимал квартиру этажом выше. Он был спокойным, внимательным, не задавал лишних вопросов. Они долго гуляли по вечернему Задонску, сидели в маленьком кафе у моста, и однажды он сказал: «Выходи за меня. Я не заменю тебе Дениса, я и не пытаюсь. Но я хочу, чтобы у тебя была жизнь. Настоящая».
Катя вышла замуж и переехала к нему в двухкомнатную квартиру в центре. На кладбище у Дениса она бывать почти перестала. Не потому, что забыла — просто боль утихла, превратилась в тупой ноющий зуб, который уже не выдернешь, но жить с ним можно.
Но однажды, в конце октября, ей позвонила Раиса Михайловна. Голос у свекрови был странный, надтреснутый.
— Катя, приезжай. Завтра годовщина. И… там что-то неладно.
— Что случилось? — насторожилась Катя.
— Не по телефону. Приезжай.
Они договорились встретиться на кладбище в полдень.
Утро выдалось промозглым. Низкие тучи ползли над Ветлянкой, цепляясь за верхушки крестов и голые ветки берез. Катя приехала на маршрутке, надела резиновые сапоги — на кладбище всегда было грязно.
Она подходила к могилам, где были похоронены Денис и Павел, и вдруг ей показалось, что что-то черное мелькнуло и затаилось поблизости. Катя списала на тень от памятника, но сердце забилось чаще.
На бетонных цветниках, присыпанных пожухлыми листьями, лежали сигареты. Не окурки — целые сигареты, воткнутые фильтром в землю. Они тлели, пуская тонкие струйки дыма к небу. Две штуки. Одна на могиле Дениса, вторая — на могиле Павла.
— Господи, — выдохнула Катя.
Она знала, кто это мог сделать. Только Лена была способна на такое. Лена, которая когда-то рассказывала, что привозит ребятам сигареты и, зажигая их, кладет на цветник. «Смотри, как жадно курят! — радовалась она тогда. — Соскучились по радостям жизни!» Катю это всегда пугало, особенно то, что сигареты и правда очень быстро «скуривались», словно их кто-то выкуривал невидимыми губами.
Раиса Михайловна подошла сзади, тяжело дыша. Она тоже уставилась на тлеющие сигареты.
— Опять она, — прошептала свекровь, крестясь. — Каждую неделю приходит. Я видела ее несколько раз. Страшная, худая, в черном. С ней нельзя разговаривать, Катя. От нее смертью пахнет.
— Где она? — Катя огляделась. — Вы видели ее сейчас?
— Вон там мелькнула, — махнула рукой Раиса Михайловна в сторону новой делянки, где хоронили тех, кто умер в этом году. — Не ходи, дочка. Не надо.
— Я быстро, — Катя уже шагала по узкой тропинке между оградками.
Она пробиралась между могилами, цепляясь курткой за ржавые прутья, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Сердце колотилось где-то в горле.
На новой делянке копали могилу. Двое мужиков в ватниках и резиновых сапогах курили, облокотившись на лопаты. Земля промерзла только сверху, ниже была еще мягкой, и работа спорилась.
— Вы не видели здесь молодую женщину? — обратилась к ним Катя, запыхавшись. — Я ищу ее. В черном, худая.
— Тут много молодых! — облокотился на лопату могильщик, мужик с сизым носом и мутными глазами. — Полкладбища, все молодые. Вон, позавчера девку хоронили, двадцати лет не было. Рак. Вон там ее холмик, видишь, венки синенькие.
— Я не могилу ищу, а девушку, — пояснила Катя, чувствуя, как терпение уходит. — Я видела ее, она сюда свернула! Странно!
— Тут, милая, на каждом шагу такие странности! — хохотнул второй могильщик, молодой парень с рыжей щетиной. — А видела ты, скорее всего, старуху, что приходит к дочери, которую полгода назад схоронили. Самоубийца! Повесилась. Так вот мать ее, почитай, тут поселилась. Местная достопримечательность! Ночует в часовне, днем по кладбищу бродит.
— А вы не могли бы мне показать ту могилу? — Катя вдруг почувствовала дуновение ледяного ветра, хотя день был безветренный.
— Да это рядом, сама найдешь! Вон, видишь, гранитный мавзолей с ангелом? Там цыганского барона схоронили, года два назад. Возьми от него чуть вправо по диагонали, и увидишь скромную могилку с фотографией. Там табличка есть. Елена Полякова. Это и есть она, самоубийца.
Катя пошла в указанном направлении, и ноги ее стали ватными. «Лена Полякова? Не может быть. Фамилия у Лены была Кравцова, по мужу. А Полякова — это девичья?»
Могила нашлась быстро. Скромный холмик, дешевый деревянный крест, который уже покосился от дождей. На кресте — заламинированная фотография. С нее улыбалась Лена. Та самая Лена, которая неделю назад сидела у нее на кухне и пила чай.
— Эх, Лена, как же так, — пробормотала Катя, не веря глазам. — Ты же живая была… Я же тебя видела…
— А вот так! Паша ее за собой на тот свет уволок! — услышала она хриплый голос и, обернувшись, увидела старуху в грязном пальто, подпоясанном бельевой веревкой.
Старуха стояла в двух шагах, и от нее действительно пахло смертью — сыростью, тленом, нестиранной одеждой и еще чем-то сладковато-тошнотворным. Приглядевшись, Катя узнала в ней мать Павла — Веру Степановну.
— Вера Степановна? Вы?! — поразилась Катя, отступая на шаг. — Что с вами произошло?
— Что произошло? — старуха засмеялась, и смех перешел в кашель. — А то, дочка, что есть на свете такие умельцы, которые обещают мертвых воскрешать. Этот, как его, Велесов, ирод. Он выполнил обещание. Только не оживил он наших мальчиков. Он нас к ним отправил. Ленку вот отправил. А я… я не смогла. Не захотела. Сбежала. Теперь вот живу, как видишь.
— Что? О чем вы? — Катя решила, что женщина помешалась с горя. — Вам обязательно надо домой! Вам есть куда пойти?
— Нет, — старуха опустила седую, давно не мытую голову. — Я теперь бомж: ни кола, ни двора. Квартиру нашу продали. За долги. Сплю в часовенке, когда пускают, а не пускают — на теплотрассе. Там ребята добрые, и накормят, и напоят. И не смотрят как на прокаженную.
— Подождите, пожалуйста, не уходите! Я сейчас! — сказала Катя и побежала назад, к могиле Дениса, где оставила Раису Михайловну.
Она бежала между крестами, спотыкаясь, хватаясь за холодные оградки, и думала только об одном: как такое могло случиться? Лена, которая пила у нее чай, которая спорила о любви и предательстве, Лена — мертва? Похоронена полгода назад?
— Что так долго? — спросила Раиса Михайловна, увидев запыхавшуюся Катю.
— Я встретила там мать Павла, она в ужасном состоянии! — выпалила Катя, хватая свекровь за руку. — Мы не можем ее бросить там.
— Какую мать Павла? — не поняла Раиса Михайловна. — Веру Степановну? Так она же… Катя, Веру Степановну тоже похоронили. Месяца два назад. Сердце не выдержало, когда она Ленку на кладбище нашла. Ты что, не знала?
Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Не может быть. Я только что с ней разговаривала.
— А где же Лена? То как на работу сюда ходила… и сигареты разве не она оставила? — Раиса Михайловна побледнела и перекрестилась. — Катя, пойдем отсюда. Пойдем скорее. Здесь нечисто.
— Нет, — Катя высвободила руку. — Я должна вернуться. Покажите мне, где могила Веры Степановны.
— Там же, рядом с Павлом. Ее похоронили с другой стороны, место было.
— А Лена где похоронена?
— Лену здесь, на новом участке. Я ж тебе говорила. Самоубийц же нельзя с обычными. Их за оградой хоронят.
Катя развернулась и почти побежала обратно. Но на том месте, где она разговаривала со старухой, никого не было. Только покосившийся крест Лены и мокрые листья.
— Вера Степановна! — крикнула Катя в тишину. — Ау!
Тишина. Только вороны каркают где-то далеко.
Катя опустилась на колени перед могилой Лены. Она провела рукой по фотографии. Лена улыбалась. Такая же, как при жизни. Только глаза… глаза на фотографии были какие-то другие. Пустые.
И тут Катя заметила. На могильном холмике, присыпанном листьями, лежала свежая сигарета. Она тлела, пуская дымок. Рядом с сигаретой — горстка пепла, будто кто-то невидимый только что выкурил половину пачки.
Катя вскочила и, не разбирая дороги, бросилась прочь. Она бежала, пока не вылетела с кладбища, распугивая ворон, и остановилась только у автобусной остановки, хватая ртом холодный воздух. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.
Часть пятая. Гостья из тумана
Домой Катя добралась уже затемно. Юрий встречал ее на пороге, бледный и взволнованный.
— Катя, где ты была? Я звонил раз двадцать! Ты трубку не брала!
— Телефон разрядился, — автоматически ответила Катя, проходя в прихожую и стаскивая сапоги, перепачканные кладбищенской грязью. — Юра, со мной сегодня такое было…
Она не успела договорить. В комнате, на диване, кто-то сидел. Катя замерла, вглядываясь в полумрак. На диване, поджав ноги и накрывшись старым клетчатым пледом, сидела Вера Степановна. Живая. Чистая, причесанная, в каком-то Катином халате.
— Ты… — выдохнула Катя, вцепляясь в косяк.
— Прости, дочка, — тихо сказала Вера Степановна. — Я не хотела тебя пугать. Но ты пригласила меня в гости, помнишь? Сказала: «Пойдемте ко мне». А мне больше некуда идти. Совсем.
— Но как вы… — Катя перевела взгляд на Юрия. — Ты ее видел?
— Видел, — спокойно ответил Юрий, забирая у Кати сумку. — Она в подъезде сидела на ступеньках, вся дрожала. Я подумал, бабушка заблудилась. А она назвала твое имя. Я и пригласил.
Катя медленно подошла к дивану, села в кресло напротив. Вера Степановна смотрела на нее ясными, совершенно безумными глазами.
— Я не призрак, — сказала она, словно читая мысли. — Я живая. Просто жизнь у меня теперь такая… полуживая.
— Рассказывайте, — тихо приказала Катя.
И Вера Степановна рассказала.
Лена начала ходить к этому Велесову вскоре после того, как поссорилась с Катей. Сначала просто на лекции, потом на индивидуальные сеансы. Велесов, мужчина лет сорока с гипнотическим взглядом и голосом, от которого по коже бежали мурашки, обещал не просто связь с умершими — он обещал их возвращение.
— Они придут к вам, — шептал он на своих «сеансах». — Не в прежнем обличье, нет. Тело — это тлен. Но душа их вселится в другую оболочку, и вы узнаете их. Вы почувствуете.
Лена поверила. Она заставила Веру Степановну пойти с собой. Им дали выпить какой-то травяной настой, усадили в кресла, включили мерцающий свет. И Вера Степановна действительно увидела сына. Паша стоял в углу комнаты, молодой, красивый, улыбался ей. Он протягивал руки и звал: «Мам, иди ко мне, мам».
— Я тогда не пошла, — Вера Степановна заплакала, размазывая слезы по лицу. — Я испугалась. А Лена… Лена пошла. Она встала и пошла к нему. На следующий день она повесилась. В нашей квартире. На том самом крюке, где Паша когда-то боксерскую грушу вешал.
Дальше было хуже. Оказалось, что за «сеансы» нужно платить. Много. Лена влезла в долги, переписала на секту квартиру. После ее смерти кредиторы пришли к Вере Степановне. Ее выгнали на улицу. А через месяц, когда она пришла на кладбище, у могилы Лены она снова увидела Павла. И Лену. Они стояли рядом, держались за руки и курили.
— Я пила, — призналась Вера Степановна. — Пила горькую. Ночевала, где придется. А недавно поняла: они меня зовут. Каждый раз, когда я прихожу, они ближе. В тот день, когда ты меня встретила, я чуть не осталась там навсегда. Но ты окликнула меня. Ты сказала: «Пойдемте ко мне». И я пошла. За тобой.
Катя молчала. Юрий стоял в дверях, скрестив руки на груди, и слушал.
— Вы верите ей? — спросил он тихо.
— Не знаю, — честно ответила Катя. — Но оставлять ее на улице я не могу.
Вера Степановна прожила у них три дня. Катя отмыла ее, накормила, дала чистую одежду. Женщина отогрелась, начала даже улыбаться, помогала по хозяйству. Но по ночам Катя слышала, как она разговаривает с кем-то в своей комнате. Шепотом, но отчетливо.
— Я скоро, — шептала Вера Степановна. — Не уходите без меня. Я приду.
На четвертую ночь Катя не выдержала. Она вошла в комнату и застала Веру Степановну сидящей на кровати. Женщина смотрела в угол, где было пусто, и улыбалась.
— Они здесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Паша и Лена. Они пришли за мной. Говорят, что там хорошо. Тепло. И сигареты есть.
— Вера Степановна, — твердо сказала Катя, включая свет. — Там никого нет. Это галлюцинации. Вам нужен врач.
— Врач? — женщина рассмеялась. — Деточка, врачи лечат тело. А у меня душа болит. И ее может вылечить только одно.
— Что?
— Встреча.
Утром Вера Степановна ушла. Оставила записку: «Спасибо, дочка. Я пошла домой. Не ищи меня».
Катя искала. Обзвонила морги, больницы, полицию. Никто не видел пожилую женщину в клетчатом пальто. Вера Степановна исчезла, словно ее и не было.
Часть шестая. Мессия и его паства
Через две недели Катя сидела в кабинете следователя прокуратуры. Молодой человек с усталыми глазами, Александр Иванович Ковалев, листал пухлое дело.
— Вы Катя… простите, Екатерина Сергеевна? — уточнил он. — Вы писали заявление о пропаже Веры Степановны?
— Да. И о мошенничестве. Есть такой Аркадий Велесов. Он организовал секту. Из-за него погибла моя знакомая, Лена. И ее свекровь пропала.
— Велесов, — следователь хмыкнул. — Это тот, который мертвых воскрешает?
— Вы знаете о нем?
— Знаю, — Ковалев откинулся на спинку стула. — На него уже три заявления поступило. От родственников людей, которые после его «сеансов» либо в петлю лезли, либо квартиру продавали и уходили в никуда. Но доказать ничего не можем. Он работает чисто. Никаких записей, никаких договоров. Все на словах. Люди идут к нему добровольно.
— Значит, ничего нельзя сделать?
— Можно, если найдется потерпевший, который даст показания. Или если Велесов проколется на чем-то серьезном.
Катя задумалась.
— А если я пойду к нему? Как клиентка?
Ковалев посмотрел на нее с интересом.
— Рискованно. Он людей чувствует. И потом, вы же не просто так пойдете, вы с потерей. А такие, как вы, — его хлеб. Он вас обработает, и вы станете следующей.
— Я справлюсь, — твердо сказала Катя. — Мне терять нечего.
— Кроме жизни, — возразил следователь. — И мужа. Он у вас есть?
— Есть.
— Так подумайте о нем. Не лезьте вы в это дело. Мы сами разберемся.
Но Катя уже приняла решение.
Вернувшись домой, она рассказала все Юрию. Тот долго молчал, потом подошел, обнял.
— Я не отпущу тебя одну. Идем вместе.
— Ты не подходишь. У тебя нет потерь. Он сразу раскусит.
— А у тебя есть? — Юрий посмотрел ей в глаза. — Катя, ты Дениса уже отпустила. Я вижу. Ты живешь дальше. Он это почувствует.
Катя задумалась. Действительно, боль притупилась. Она реже думала о Денисе, реже видела во сне. Жизнь брала свое. Но где-то в глубине души жила вина. Вина перед ним, перед прошлым. И этой виной можно было воспользоваться.
— Я скажу, что не могу забыть, — решила Катя. — Что хочу вернуть его любой ценой. Поверит.
— А если он спросит, готова ли ты умереть ради встречи?
Катя вздрогнула.
— Не знаю. Но попробую.
На следующий день она нашла в интернете сайт «Центра восстановления души Аркадия Велесова». Сайт был сделан профессионально: красивые фото, трогательные отзывы, видео с «исцелившимися». Катя оставила заявку, указав вымышленное имя — Мария, и написала, что потеряла мужа год назад и очень хочет с ним поговорить.
Ответ пришел через час. Милая девушка по имени Кристина приглашала на бесплатную лекцию в субботу, в ДК «Строитель».
Часть седьмая. В логове
Дворец культуры «Строитель» находился на окраине Задонска, в районе старых заводских кварталов. Здание, помнящее советские времена, с облупившейся лепниной и колоннами, сейчас сдавалось под офисы, склады и вот такие мероприятия.
В фойе Катю встретила приветливая женщина в длинной юбке, с бейджиком «волонтер». Она проводила ее в зал, где уже сидело человек тридцать — в основном женщины среднего и пожилого возраста, но были и мужчины, и даже пара молодых девчонок.
Катя села в последнем ряду, оглядываясь. Пахло ладаном и почему-то мятой. На сцене стоял большой экран, на котором транслировались красивые пейзажи — горы, реки, закаты.
Через пять минут вышел ОН.
Аркадий Велесов оказался высоким мужчиной с длинными седыми волосами, собранными в хвост, и пронзительными голубыми глазами. Одет в свободные белые одежды, на шее — большой деревянный крест. Он улыбался мягко и печально, словно скорбел вместе с каждым в этом зале.
— Здравствуйте, дорогие мои, — начал он, и голос его обволакивал, проникал под кожу. — Я знаю, зачем вы здесь. Вы потеряли самых близких. Самых любимых. И мир без них стал серым и холодным. Вам кажется, что жизнь кончилась. Я прав?
Женщины закивали, кто-то всхлипнул.
— Но я пришел сказать вам: жизнь не кончается. Смерть — это не конец. Это переход. И ваши любимые — они рядом. Они ждут вас. Они хотят сказать вам что-то важное. Но вы их не слышите. А я научу вас слышать.
Катя слушала и чувствовала, как что-то внутри нее оттаивает. Голос Велесова действовал гипнотически. Она поймала себя на мысли, что кивает в такт его словам, и с усилием заставила себя сосредоточиться.
— Сегодня мы проведем небольшой сеанс, — продолжал Велесов. — Я помогу вам открыть канал связи. Но запомните: если вы боитесь, если не готовы — лучше уйдите. Потому что обратной дороги не будет.
Никто не ушел.
Сеанс длился час. Велесов просил закрыть глаза, дышать глубоко, представлять свет. Потом включалась музыка — странная, с низкими частотами, от которой вибрировало в груди. И вдруг Катя увидела.
Денис стоял в проходе между рядами. В той самой куртке, в которой разбился. Он смотрел на нее и улыбался. Потом поманил пальцем.
Катя дернулась, открыла глаза. Никого. Сердце колотилось.
— Не бойтесь, — раздался голос Велесова. — Они приходят. Протяните руки.
Катя оглянулась. Женщина в первом ряду тянула руки к пустоте и плакала навзрыд: «Сыночек, сыночек!» Рядом с ней действительно колыхалась тень.
«Это гипноз, — приказала себе Катя. — Массовый гипноз. Так не бывает».
Но тени были. Она видела их краем глаза. Они стояли за спинами людей, касались их плеч, шептали что-то. И люди тянулись к ним.
После сеанса к Кате подошла Кристина.
— Вам понравилось, Мария? — спросила она участливо. — Я видела, вы плакали. У вас получился контакт?
— Кажется, да, — осторожно ответила Катя. — Я видела мужа.
— Это замечательно! Аркадий Леонидович проводит индивидуальные сеансы. Они углубленные, там контакт сильнее. Хотите записаться?
— Сколько стоит?
— Первый сеанс бесплатно. А потом, если захотите продолжить, мы договариваемся. Для наших это недорого. Главное — результат.
Катя записалась.
Часть восьмая. Цена чуда
На индивидуальный сеанс Катя пришла одна, без Юрия. Он ждал в машине неподалеку, с включенным диктофоном в кармане Катиной куртки — маленький шпионский гаджет, купленный в переходе.
Кабинет Велесова оказался уютной комнатой с мягким светом, коврами и множеством икон. Сам Велесов сидел в кресле, пил чай и улыбался.
— Присаживайтесь, Мария. Чай? Мята, очень хорошо успокаивает.
— Спасибо.
Она села напротив. Велесов смотрел на нее долгим, изучающим взглядом.
— Вы не верите мне, — сказал он вдруг. — Вы пришли с проверкой. Да?
Катя похолодела.
— Не надо бояться, — Велесов рассмеялся мягко. — Ко мне многие приходят с недоверием. Это нормально. Я не обижаюсь. Но если вы не откроетесь, контакта не будет. Ваш муж не придет, если за спиной у вас камень.
— Я верю, — соврала Катя. — Просто страшно.
— Страх — это нормально. Давайте попробуем. Закройте глаза.
Сеанс начался. Снова музыка, снова мерцающий свет. Велесов что-то шептал, его голос звучал то справа, то слева, то прямо в голове. Катя проваливалась в странное состояние — между сном и явью.
— Денис здесь, — вдруг отчетливо сказал Велесов. — Он рядом. Он говорит, что ты зря мучаешься. Он просит тебя жить дальше. Но хочет, чтобы ты помогла ему.
— Как? — спросила Катя, не открывая глаз.
— Ему нужна энергия. Он застрял между мирами. Ему холодно и страшно. Если ты дашь ему энергию, он сможет уйти или вернуться. Выбирай.
— Вернуться. Пусть вернется.
— Это сложно. Это требует жертвы. Он может вернуться только в новое тело. А для этого нужно освободить место.
Катя открыла глаза. Велесов смотрел на нее в упор.
— Что значит «освободить место»?
— Кто-то должен уйти, чтобы он пришел. Закон равновесия. Одна жизнь за другую.
— Я не понимаю.
— Понимаешь, Мария. Ты все понимаешь. Если ты готова отдать свою жизнь за его возвращение, он вернется. Но не сразу. Сначала ты уйдешь, потом, через какое-то время, он вселится в новорожденного. И вы встретитесь. Только ты уже ничего не вспомнишь.
Катя молчала, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
— Это не обязательно должна быть ты, — продолжал Велесов. — Кто-то из близких. Кто-то, кто тоже хочет уйти. Например, твоя свекровь. Она старая, больная. Ей уже все равно.
— Раиса Михайловна?
— Да. Если она уйдет, освободится место. И Денис сможет вернуться. Но ты должна дать согласие. И она должна дать согласие. Только добровольный уход открывает врата.
Катя вскочила.
— Вы сумасшедший. Вы убийца.
— Я спаситель, — мягко улыбнулся Велесов. — Я даю людям надежду. А выбор всегда за ними. Ты придешь ко мне снова, Мария. Когда поймешь, что без него тебе не жить. Я подожду.
Катя выбежала из кабинета. В машине Юрий прижал ее к себе, и она долго не могла успокоиться, дрожа всем телом.
— Он чудовище, — повторяла она. — Он предлагал мне убить свекровь.
— Записал, — глухо сказал Юрий, показывая диктофон. — Но этого мало. Он не сказал прямо. Все иносказательно.
— Что же делать?
— Идти в прокуратуру.
Часть девятая. Возвращение
Следователь Ковалев прослушал запись, покачал головой.
— Красиво говорит, гад. Прямых улик нет. Он не сказал «убей», он сказал «освободи место». Это можно трактовать по-разному.
— Но вы же понимаете!
— Я понимаю, Екатерина Сергеевна. Но суду нужны факты. Нужны люди, которые пострадали и готовы свидетельствовать. Нужны тела. Документы.
— А Вера Степановна? Лена?
— По Лене есть дело о самоубийстве. В нем ничего не сказано о Велесове. Вера Степановна пропала. Если мы найдем ее… или ее тело, и если будет связь, тогда…
Катя ушла ни с чем.
А через месяц случилось то, чего никто не ждал.
Поздно вечером в дверь позвонили. Юрий открыл и отшатнулся. На пороге стояла Вера Степановна. Чистая, прилично одетая, с нормальной прической. И не одна. Рядом с ней стояла Лена.
Живая.
— Здрасте, — сказала Лена, криво улыбаясь. — Не ждали?
Катя вышла в коридор и почувствовала, как подкашиваются ноги.
— Этого не может быть. Ты умерла. Я видела твою могилу.
— Мало ли что ты видела, — Лена вошла в квартиру, сбрасывая пальто. — Садитесь, разговор есть.
Они сидели на кухне. Чай остывал в кружках. Лена с Верой Степановной выглядели странно — слишком бледные, слишком спокойные.
— Я не умерла, — начала Лена. — Я инсценировала смерть. Велесов помог. Сказал, что так надо. Что старую жизнь надо убить, чтобы родилась новая. Я повесилась, но меня вовремя сняли. Потом были другие документы, другая внешность. Я стала Мариной.
— А могила?
— Пустая. Просто холмик. Для отвода глаз. Мать Павла… ну, Вера Степановна, она сначала не знала. А потом я ей открылась. Она испугалась сначала, а потом согласилась помочь.
— Помочь в чем? — спросил Юрий, настороженно глядя на гостью.
— Мы хотим его остановить, — ответила Вера Степановна. — Велесова. Он не просто мошенник. Он хуже. Он забирает души. Те, кто проходят у него полный курс, они уже не люди. Они как зомби. Они сделают все, что он скажет. Даже убьют.
— Я была такой, — кивнула Лена. — Я готова была убить, чтобы Паша вернулся. Велесов обещал мне, что он вернется, если я приведу ему еще людей. Много людей. Я приводила. Свою мать привела. Она теперь тоже там.
— Где «там»?
— Есть база за городом. Бывший пионерлагерь. Там они живут. Работают на него, молятся на него. Считают, что он Бог. И он кормит их надеждой.
— А вы как вырвались?
— Я очнулась. Однажды я увидела Павла. Настоящего. Не того, которого показывал Велесов, а того, который мне приснился. Он сказал: «Уходи. Он обманывает. Меня там нет». И я ушла. Забрала Веру Степановну. Мы прятались, боялись, что нас найдут. А потом решили идти к вам.
— Почему ко мне?
— Потому что ты сильная, — сказала Лена. — Ты не поддалась ему. И ты не побоялась пойти к нему. Мы хотим дать показания. Против него. Но нам нужна защита.
Часть десятая. Возмездие
Операция готовилась два месяца. Лена и Вера Степановна жили у Кати под охраной — Юрий организовал через знакомых частных детективов. Следователь Ковалев подключил ФСБ — дело запахло не просто мошенничеством, а организацией секты с признаками экстремизма и доведения до самоубийства.
В бывший пионерлагерь «Солнечный» въехали на рассвете. Катя сидела в машине неподалеку, наблюдая, как люди в черном окружают территорию. Лена показывала на карте, где искать.
Через час по рации передали: «Объект взят. Велесов задержан. Обнаружено 47 человек, находившихся в добровольном заточении. Есть тела».
Катя закрыла глаза. Тела. Значит, не все успели.
Велесова судили через год. Процесс был громким, с трансляцией по телевизору, с криками родственников в зале суда. Лена и Вера Степановна выступали свидетелями. Катя тоже давала показания.
Велесов получил двенадцать лет строгого режима. Но многие считали, что мало.
После суда Катя стояла на крыльце и смотрела, как конвоируют Велесова в автозак. На мгновение их взгляды встретились. Велесов улыбнулся той же мягкой, печальной улыбкой, что и на первом сеансе. И одними губами прошептал: «Я вернусь».
Катя поежилась.
Эпилог. Весна
Через три года, весной, Катя снова приехала в Ветлянку. На кладбище было тихо, пахло талым снегом и молодой травой. Она шла по знакомой тропинке, неся в руках букет белых тюльпанов.
Могил стало больше. Но те, две, стояли рядом, как и прежде. Денис и Павел. Катя положила цветы на бетонный цветник, поправила лампадку.
Рядом бегала маленькая девочка в розовой курточке, лет двух с хвостиком.
— Мама, мама, смотри, птичка! — кричала она, показывая пальчиком на ворону.
— Вижу, доченька, — улыбнулась Катя. — Иди сюда, не убегай далеко.
Подошла Лена. Она жила теперь в Задонске, работала психологом, помогала людям переживать потерю. Вера Степановна жила с ней, нянчила внуков — у Лены родилась дочка через год после суда, назвали Верой.
— Привет, — Лена обняла Катю. — Как Юра?
— Нормально. В командировке. А у вас как?
— Хорошо. Мама сегодня не смогла приехать, нога болит. Просила передать привет.
Они постояли молча. Потом Лена вздохнула.
— Знаешь, я иногда думаю: а что, если бы я тогда не очнулась? Если бы осталась там?
— Но ты очнулась. И мы здесь.
— Да. Спасибо тебе, Катя.
— За что?
— За то, что не бросила. За то, что поверила. За то, что пошла к нему.
Катя покачала головой.
— Я не за тебя пошла. Я за себя. За правду. За всех нас.
Девочка в розовой курточке подбежала к маме, протягивая замерзшие пальчики.
— Мама, пойдем домой, холодно.
— Пойдем, маленькая.
Они вышли с кладбища, и Катя обернулась. Солнце пробивалось сквозь тучи, золотя кресты и верхушки берез. Где-то далеко каркнула ворона.
— Прощайте, мальчики, — шепнула Катя. — Спите спокойно.
И они пошли к машине, оставляя за спиной прошлое, которое наконец-то стало просто прошлым.
Никто не заметил, как на дальней могиле, той самой, где была похоронена женщина, не выдержавшая потери сына, зажглась сигарета. Воткнутая фильтром в сырую землю, она тлела, пуская тонкую струйку дыма к небу. И дым этот вился, поднимался выше, смешиваясь с весенним ветром, уносясь туда, где нет ни боли, ни разлук, ни обмана.
Только тишина.
И память.
