Она мыла полы в школе, а под её халатом скрывалась тайна, способная разрушить империю местного олигарха. Грузчик Егор думал, что его жизнь окончена, пока не встретил уборщицу Лиду — женщину с глазами художника и прошлым, полным опасной лжи. То, что началось с покупки беляшей для сына, превратилось в историю о том, как два «сломавшихся» человека нашли в себе силы не просто выжить
В холле гимназии имени князя Владимира пахло хлоркой, вчерашними щами и морозной свежестью, которую вносили с собой входящие с улицы люди. Я стоял, прислонившись спиной к холодному радиатору, и смотрел на неё.
Смотреть на неё было всё равно что пытаться разглядеть солнце сквозь грязное окно — больно, но невозможно оторваться. Женщина в синем, выцветшем до серости рабочем халате мыла пол. Она не подметала, не возила тряпкой по углам, как делают обычные уборщицы, уставшие от жизни. Она двигалась.
Швабра в её руках казалась не инструментом, а продолжением рук — то ли дирижёрской палочкой, то ли кистью. Она вела её плавно, по широкой дуге, заставляя воду блестеть под светом люминесцентных ламп. Иногда она замирала, поправляла выбившуюся из-под косынки прядь пепельных волос, и в этой паузе было столько женской грации, что у меня перехватывало дыхание.
Мне было сорок три. Звали меня Егор. И я пялился на уборщицу, как последний извращенец.
— Егор Петрович, вы опять за своё? — раздался ехидный шёпот над ухом.
Я вздрогнул. Рядом стояла вахтёрша тётя Зина, закутанная в шаль, и хитро щурилась.
— У неё, говорят, муж в прошлом году сгорел, — продолжила она, понизив голос до трагического шёпота. — На лесоповале, в бытовке. Выпивали, видать, с товарищем, ну и… Царствие небесное. Осталась одна с парнем. Вот и устроилась к нам. А сама-то из города, образованная, между прочим. Вон, посмотри, как держится — не чета нам, грешным.
Я кивнул, не сводя глаз с незнакомки. Тётя Зина, поняв, что внимания ей сегодня не дождаться, вздохнула и ушла обратно за свой столик.
А женщина тем временем закончила с полом и подошла к огромному, в человеческий рост, окну, выходящему на заснеженный сквер. Зима в этом году стояла лютая, стёкла за ночь покрывались причудливыми узорами, но сейчас они были чистыми, только что вымытыми изнутри. Она достала пульверизатор с синей жидкостью и начала прыскать на стекло. Капли, словно слёзы, стекали вниз, оставляя мокрые дорожки.
Она привставала на цыпочки, тянулась вверх, и халат предательски обтягивал её фигуру. Я видел, как под дешёвой тканью угадываются сильные, красивые плечи, тонкая талия. Мне захотелось разбить это чёртово окно. Не для того, чтобы навредить, а чтобы впустить сюда настоящий воздух, чтобы этот стеклянный барьер исчез, и я мог бы подойти к ней и сказать что-то важное.
Например: «Вера, не смейте больше этого делать. Не смейте прятать себя под этой рванью».
Откуда я знал, что её зовут Вера? Не знаю. Просто это имя подходило ей идеально.
Внезапно она обернулась. Её взгляд скользнул по толпе родителей, ждущих детей. Серые, огромные глаза, в которых застыла такая глубокая, космическая усталость, что мне стало физически больно. Она искала того, кто сверлит её взглядом. На миг наши глаза встретились. Я не отвел взгляд. Она — тоже. Секунда, другая… А потом она равнодушно отвернулась к окну и продолжила тереть стекло, но уже яростнее, злее, словно хотела стереть не грязь, а само своё отражение.
Я отвернулся и уставился в пол. В голове зашумело, как от старой, заигранной пластинки, где вместо музыки — только шипение и треск прожитых лет.
Воннегут как-то написал: «Мы — это то, что мы притворяемся, поэтому нужно быть осторожным с тем, кем притворяешься».
Я притворялся нормальным мужиком. Грузчиком в «Пятерочке», отцом, который по пятницам забирает сына из школы. А на самом деле я был тем, кто закопал свой талант так глубоко, что уже и сам забыл, где искать.
Мой отец, царствие ему небесное, был художником. Настоящим. Безвестным. Он писал свои «северные венеции» — унылые пейзажи нашего провинциального городка Ветрогонска, которые никто не покупал. Мать пилила его за это сорок лет. «Лучше бы пошел на завод, чем малевать эти тряпочки!» — кричала она, когда заканчивались деньги на еду.
Я поклялся себе, что не буду таким, как он. Я буду при деле. Буду иметь твердую копейку и уважение в обществе. Поэтому после школы я послушно пошел в ПТУ, потом на стройку, потом куда пошлют. Рисовать я бросил классе в девятом. Зачем? Это бесперспективно.
Но внутри что-то ныло. Иногда, когда я таскал ящики с макаронами или пивом, в голове вдруг возникала картина — луч солнца на грязном полу склада, тени от стеллажей, и я уже мысленно компоновал кадр, выстраивал светотени. А потом приходил в себя и матерился: «Дурак старый, работать надо».
Я ждал сына, Артёма. Тёма. Свет моих очей, который живет теперь с матерью, моей бывшей женой Надеждой. Мы разошлись три года назад. Я запил. Не со зла, а с отчаяния. Надя не выдержала. Кто бы выдержал? Баба я или кто, ныл, жалел себя, проклинал отца за то, что наградил этой проклятой чувствительностью, которая мешала жить и делать «нормальную карьеру».
Звонок с урока взорвал тишину, как бомба. Лестница взорвалась детским гомоном, топотом, визгом. Поток первоклашек, подгоняемых родителями, хлынул в вестибюль. Я увидел Тёму. Он стоял на верхней ступеньке, маленький, в синей курточке, с огромным ранцем за спиной, и озабоченно хмурил брови. Искал меня глазами.
— Пап, привет! — он подбежал и ткнулся лбом мне в живот, обнимать неудобно из-за пуховиков. — Слушай, тут такое дело…
Я наклонился.
— Какое дело, командир?
— Понимаешь, в буфете сегодня… — он заговорщицки оглянулся и перешёл на шёпот, — дают беляши! Самые настоящие! С мясом! Они там прямо при всех жарят. Стоят двадцать пять рублей.
Я похолодел. В кармане куртки лежала пятитысячная купюра, которую я отложил на алименты. Трогать её нельзя. Своих денег — ни рубля. Последнюю мелочь я утром отдал за проезд. На карте — ноль.
— Тёма, — начал я, чувствуя, как краснею. — Давай в следующий раз? Я сегодня… без наличных.
Сын посмотрел на меня с той взрослой, всепонимающей грустью, от которой у меня разрывалось сердце.
— Ладно, пап, не парься. Я у мамы попрошу вечером. Она мне даст, она добрая, — сказал он, но в голосе уже не было той радости.
— Тём, постой, — я лихорадочно шарил по карманам в поисках завалявшейся монетки.
В этот момент женщина в синем халате, закончив с окном, проходила мимо нас с ведром. Она замедлила шаг, услышав наш разговор.
— Молодой человек, — негромко, но очень чисто, с какой-то непривычной для этого места интеллигентной интонацией, сказала она, обращаясь к Тёме. — А вы любите беляши?
Тёма удивлённо уставился на неё.
— Да… очень.
Она поставила ведро, разогнулась, и я впервые увидел её лицо вблизи. Красивое, очень усталое лицо, с тонкими морщинками у глаз и губ. Глаза — как два омута.
Она сунула руку в карман халата и вытащила мятую тридцатирублёвую купюру.
— Вот, держите. Купите себе два беляша. Один сейчас, один — на обратную дорогу. Беляши, они такие — пока горячие, ими и жить веселее.
Тёма нерешительно посмотрел на меня. Я стоял, как пень, онемев от стыда и неожиданности.
— Бери, раз добрая женщина предлагает, — прохрипел я. — Спасибо вам огромное. Вы не думайте, я отдам. Завтра же.
— Не надо отдавать, — она чуть улыбнулась, и от этой улыбки у меня подкосились ноги. — У меня сын такой же был. Маленький. Тоже беляши любил. Беги, мальчик, пока не остыли.
Тёма схватил деньги, крикнул «Спасибо!» и пулей умчался за турникет в сторону буфета.
Мы остались одни. Вернее, вокруг была куча народу, но я чувствовал только её присутствие.
— Вас Верой зовут? — ляпнул я первое, что пришло в голову.
Она удивленно подняла бровь.
— Вахтёрша сказала, — поспешно объяснил я. — Тётя Зина. Я Егор. Сын вот… Тёма.
— А я Лидия, — сказала она. — Лидия Сергеевна. Но для вас — просто Лида. И тётя Зина слишком много болтает.
Она взяла ведро и пошла к служебному входу. А я остался стоять, сжимая в кармане пятитысячную купюру, которая жгла мне руку.
В следующие несколько пятниц я приходил в школу за час до звонка. Просто стоял у стены и смотрел, как Лида моет полы или протирает стены. Иногда она замечала меня, иногда нет. Если замечала, то слегка кивала и отводила взгляд.
Тёма, наевшись беляшей, которые теперь покупал на деньги, тайком сунутые мной (я нашел способ, экономил на обедах, но это были святые деньги), перестал спрашивать про маму и её нового мужа. Он просто радовался, что папа рядом.
Однажды, перед Новым годом, в школе готовили утренник. Я пришел пораньше, чтобы помочь украсить зал — предложил свою кандидатуру родительскому комитету, лишь бы остаться здесь подольше.
Я вешал гирлянду на стремянке, когда увидел Лиду. Она стояла в углу зала и смотрела на огромную искусственную елку. В руках у неё была коробка со старыми, советскими еще, игрушками — стеклянными шишками, космонавтами, дирижаблями.
— Красивые, правда? — спросил я, слезая с лестницы.
— Дорогие, — ответила она, погладив пальцем потёртое золото на стеклянной сосульке. — У моего Серёжи такие же были. Мы их с ним вместе на ёлку вешали. Он умер год назад. В пожаре.
Я молчал. Что тут скажешь?
— Он был лётчиком? — спросил я, глядя на игрушечный дирижабль.
— Нет, — она усмехнулась. — Был художником. Таким же непризнанным, как и я. Только он хотя бы пытался. Рисовал ночами, после смены. А я… я бросила. Давно, ещё в институте. Показалось, что не выживу в этой профессии. Что нужнее быть практичной.
— Вы художница? — я почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Была когда-то, — она поставила коробку на стул. — Окончила художественное училище в Костроме. Даже на выставках участвовала. А потом — замуж, сын, быт. Решила, что творчество — это для молодых и наглых. А я скромная. Вот и доскромничалась до уборщицы.
— А я рисовать любил в детстве, — выпалил я. — Отец мой художником был. Нищим. Мать всю жизнь пилила. Я и завязал. А теперь… смотрю на вас и понимаю, что жизнь прошла мимо. Как тот самый поезд.
Лида посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом.
— Егор, а вы знаете, что самое страшное? Самое страшное — это не нищета и не нужда. Самое страшное — это предать себя. Закопать свой талант в землю и поливать его сверху серой повседневностью, чтобы не пророс. Я свою кисть закопала. А вы? Что закопали вы?
— Я? — я растерялся. — Я и не знаю, был ли он у меня, талант этот…
— Был, — уверенно сказала она. — Я вижу. У вас глаза художника. Вы смотрите на мир не как потребитель, а как творец. Вы замечаете свет, тени, линии. Это не уходит. Это либо есть, либо нет. У вас есть. Только вы его заколотили в ящик и забили гвоздями.
Она развернулась и ушла, оставив меня стоять посреди зала с гирляндой в руках.
Ночью я не спал. В голове крутились её слова. Я встал, нашел в шкафу старый, рассохшийся этюдник отца, который так и не выбросил за ненадобностью. Открыл его. Внутри лежали полусгнившие кисти, тюбики с засохшей краской и пожелтевший лист бумаги, на котором отец когда-то набросал углем мой портрет. Мне там лет пять. Я сижу на табуретке и серьёзно смотрю в одну точку. Под портретом подпись: «Сыну. Таким я хочу тебя запомнить. Твори, Егорка. Только в творчестве — правда».
Я разрыдался. Впервые за много лет. Сидел на полу в трусах и майке и ревел, как баба. А потом достал из того же ящика простой карандаш и огрызок ластика. И на обороте отцовского рисунка начал рисовать.
Я рисовал Лиду. Ту самую, с ведром и шваброй, стоящую у окна. Я рисовал её спину, напряженную, красивую линию шеи, выбившуюся прядь волос. Я рисовал её отражение в стекле — размытое, печальное, прекрасное.
Закончил только под утро. Руки дрожали, но на душе было легко и чисто, как будто я скинул с плеч многопудовую гирю.
На следующий день, в пятницу, я пришел в школу с этим рисунком. Спрятал его в папку. Лида мыла полы в холле. Я подошел к ней, когда никого не было рядом.
— Лида, — голос мой сел. — Это вам. Спасибо.
Она развернула лист. С минуту смотрела. Потом подняла на меня глаза, полные слез.
— Это… это же я. Это как я себя чувствую. За стеклом. В клетке.
— Вы не в клетке, — сказал я. — Вы просто забыли, что дверца открыта.
Она провела пальцем по линиям рисунка.
— Егор… это очень талантливо. Вы… вы не имели права это в себе хоронить.
— Я больше не буду, — пообещал я.
В ту же пятницу я впервые пришёл к ним в гости. Лида жила в старой двухэтажке на окраине, в коммунальной квартире, где у неё была одна комната. Маленькая, бедно обставленная, но чистая. На стене висели её старые работы — акварели, натюрморты, пейзажи. Там же стояла фотография мальчика лет десяти, улыбающегося, вихрастого.
— Это Серёжа, — сказала Лида, проследив за моим взглядом. — Сын.
Я кивнул. Тёма и мой сын — ровесники.
— А где он сейчас?
— У моей сестры в Рязани, — вздохнула она. — После смерти мужа я сломалась. Не могла работать, не могла рисовать. Сестра забрала его к себе, сказала: «Приходи в себя, а потом забирай». Вот уже год прихожу. Никак не приду.
— А почему не заберёте?
— А чем кормить? — горько усмехнулась она. — Зарплата уборщицы… сама знаешь. А он в пятый класс перешёл, кружки нужны, одежда. Я же не могу его в нищету тащить. Пусть пока у тётки, там и условия лучше, и питание.
— Лида, — я взял её за руку. — Я не богач, сам грузчик. Но давай вместе. Давай попробуем выкарабкаться. Я больше пить не буду, честно. Я буду рисовать. И ты рисуй. Вместе. У нас получится.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Легко обещать, Егор. Трудно делать.
— Я сделаю. Клянусь.
Прошёл месяц. Мы встречались почти каждый день. Я забирал Тёму из школы, потом мы шли к Лиде, пили чай, рисовали. Иногда Тёма оставался у неё, они смотрели старые диафильмы, которые Лида чудом сохранила. Надя звонила и ворчала, но Тёма был счастлив, и она смирилась.
Я почти не пил. Срывался пару раз, но Лида не ругала, а просто смотрела своими бездонными глазами, и мне становилось так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю.
В один из вечеров я принёс ей свои новые рисунки. Портреты Тёмы, несколько набросков зимнего города. Лида долго рассматривала, потом сказала:
— Егор, это надо показать людям. Это нельзя держать в столе.
— Кому показать? — удивился я. — У нас в городе только Дом культуры, там выставки раз в год для пенсионеров.
— Не только, — она загадочно улыбнулась. — Я кое-что придумала.
Через неделю в вестибюле гимназии имени князя Владимира открылась выставка. На стенах, между стендами с грамотами и расписанием уроков, развесили мои и Лидины работы. Лида написала небольшие этикетки, а директор школы, узнав, что его уборщица — художница, пришёл в неописуемый восторг и разрешил использовать холл.
На открытие пришло человек пятьдесят — родители, учителя, дети. Лида надела простое чёрное платье, распустила волосы, и я снова увидел ту самую девушку с красным платьем, только теперь в её глазах горел не просто огонь, а целый пожар.
Подходили люди, рассматривали, спрашивали, можно ли купить. Мы растерянно переглядывались. Мы не думали о продаже.
— Вы обязаны это продавать, — строго сказала завуч по воспитательной работе. — Это же талантище! Я первый покупаю вот этот натюрморт с рябиной. Сколько стоит?
— Мы… не знаем, — промямлил я.
— Пять тысяч, — уверенно сказала Лида. — За этот.
Завуч отсчитала деньги. Это был наш первый заработок искусством.
С этого дня всё завертелось. Слух о двух художниках — грузчике и уборщице — разнёсся по городу. Нас пригласили в местную газету, потом на телевидение. Сюжет показали по областному каналу. Через месяц нам позвонили из Костромы, из художественного музея, и пригласили участвовать в выставке современных провинциальных художников.
Лида забрала сына из Рязани. Я познакомился с Серёжей — тихим, очень серьёзным мальчиком, который, как выяснилось, тоже неплохо рисовал.
Мы решили жить вместе. Сняли небольшую двухкомнатную квартиру. Надя, узнав об этом, устроила скандал, боялась, что я заберу Тёму. Но Тёма сам сказал:
— Мам, я хочу жить с папой и Лидой. У нас там мастерская. И у меня теперь брат есть.
Надя сдалась. Она тоже вскоре вышла замуж, родила двойню и успокоилась.
Но самое интересное произошло через полгода.
Мы с Лидой сидели вечером на кухне, пили чай и обсуждали планы. Тёма и Серёжа рисовали в комнате какой-то комикс.
— Егор, — вдруг сказала Лида. — Мне нужно тебе кое-что рассказать.
— Что?
— Помнишь, в школе, когда мы только познакомились, я сказала тебе, что муж сгорел в бытовке на лесоповале?
— Помню.
— Это не совсем правда, — она глубоко вздохнула. — Точнее, совсем не правда.
Я замер.
— Моего мужа звали не Сергей. Его звали Владимир. Он не был лесорубом. Он был… следователем. Работал в убойном отделе. И вёл одно очень опасное дело. О банде, которая крышевала лесной бизнес в нашем районе. Он нашёл доказательства, собрал материалы. А перед тем как передать их в прокуратуру, его убили. Инсценировали пожар. Подожгли бытовку, где он ночевал после дежурства. С ним тогда был его напарник, они вместе дело вели. Напарник тоже погиб.
У меня пересохло в горле.
— Господи, Лида… А ты?
— А меня предупредили. Сам начальник полиции, старый друг Володи, позвонил ночью и сказал: «Уезжай немедленно с сыном. Спрячься где-нибудь. Тебя будут искать. У него были улики, но мы не знаем, где они. Если банда решит, что они у тебя — ты труп». Я собрала Серёжу и уехала к сестре. А сама вернулась сюда, в Ветрогонск, устроилась уборщицей в школу. Думала, здесь не найдут. Кто будет искать художницу среди уборщиц?
— А улики? Они у тебя?
Лида кивнула.
— Володя был умный. Он понимал, что может не дожить. Он оставил мне ключ от ячейки на вокзале. В день, когда его убили, я забрала оттуда папку. Все доказательства, имена, схемы, аудиозаписи. Всё это десять лет лежало у меня на антресолях, завёрнутое в старые холсты.
— Лида, это же опасно! Надо отдать в полицию!
— Кому? — горько спросила она. — Тот начальник, который меня предупредил, через год погиб в автокатастрофе. Остальные или куплены, или боятся. Я ждала, пока банду переловят. Но они, кажется, всё ещё существуют. Только теперь они не банда, а уважаемые бизнесмены. Один из них даже в городскую думу баллотируется.
— Кто?
— Некто Гордеев. Михаил Гордеев. Владелец лесопилок и торговый дом «Ветрогонский лес». Слыхал?
Я слыхал. Гордеев был местным олигархом, строил храмы, спонсировал детские дома. Его портреты висели на всех остановках.
— И что ты хочешь делать?
— Не знаю, — призналась Лида. — Власть продажна. Пресса молчит. Но недавно я узнала, что в область назначили нового прокурора из Москвы. Говорят, неподкупный. Я думаю, может, рискнуть?
— Рискнуть? Тебя убьют!
— Меня и так уже убили, Егор. Десять лет назад. Живу как тень. Может, пора перестать прятаться?
Я взял её за руку.
— Мы пойдём вместе. Я с тобой.
Мы поехали в область. Нашли приёмную нового прокурора. Нас не хотели пускать без записи, но я сунул секретарше рисунок — портрет её кота, которого увидел на заставке телефона. Она смягчилась.
Прокурор оказался молодым, лет сорока, с цепким взглядом. Он выслушал Лиду, молча пролистал папку, потом вызвал охрану и приказал запереть двери.
— Вы понимаете, что на вас только что объявили охоту? — спросил он. — Если материалы подлинные, а я вижу, что они подлинные, то Гордеев и его люди будут делать всё, чтобы вас заткнуть.
— Я готова, — сказала Лида. — Мне терять нечего. Кроме сына.
— Вашего сына мы возьмём под защиту. И вас тоже. Поживёте пока в служебной гостинице при прокуратуре. А дело я возбуждаю сегодня же.
Гордеева арестовали через неделю. Это было громкое дело, о котором писали все федеральные газеты. Лиду вызвали свидетелем, но её лицо не показывали, изменили имя в протоколах. Однако банда была большая, и кое-кто на свободе всё же узнал, кто сдал «крышу».
Через месяц, когда мы уже вернулись в Ветрогонск, в нашу квартиру влезли ночью. Нас чудом не было дома — мы ночевали у тёти Зины, вахтёрши, у которой был юбилей. А квартира была разгромлена, все картины изрезаны, стены расписаны угрозами.
Но мы не испугались. Мы переехали в другой район, сняли квартиру в доме со швейцаром и охраной. Деньги уже были — картины продавались хорошо, слава о «художниках-мстителях» (так нас прозвали в прессе) сделала своё дело.
Гордеев получил пятнадцать лет строгого режима. Его подельники — от восьми до двадцати.
А мы с Лидой расписались в том самом ДК, где когда-то висели наши первые выставки.
На свадьбе Тёма и Серёжа были свидетелями. А тётя Зина испекла огромный пирог и плакала от умиления.
Сейчас я сижу в своей мастерской. За окном морозный вечер, фонари горят желтым светом, и снег искрится, как рассыпанный сахар. Я пишу портрет Лиды. Она сидит в кресле, в том самом чёрном платье, и читает книгу. Иногда поднимает глаза и улыбается.
На стене висит тот самый, первый рисунок — «Уборщица у окна». Он так и не был продан. Это наш талисман.
В комнате рядом шумят мальчишки. Тёма и Серёжа теперь не разлей вода, вместе ходят в художественную школу, мечтают стать знаменитыми мультипликаторами.
— Пап, а можно я тебя нарисую? — кричит из комнаты Тёма.
— Рисуй, — отвечаю я. — Только не идеализируй.
— Я реалист! — хохочет он.
Лида откладывает книгу, подходит ко мне сзади, обнимает за плечи.
— О чём задумался?
— О том, — говорю я, — что Воннегут был прав. Мы становимся тем, кем притворяемся. Я десять лет притворялся грузчиком, который не умеет рисовать. А теперь притворяюсь счастливым человеком. И, кажется, у меня неплохо получается.
— Это не притворство, — шепчет она. — Это и есть жизнь.
Я кладу последний мазок — блик в её глазах. И думаю о том, что талант, закопанный в землю, всё равно прорастает. Иногда самым неожиданным образом. Иногда — через боль, потери и страх. Но если его поливать верой и любовью, он даст такие плоды, которые не снились никаким садоводам.
В углу мастерской стоит та самая швабра. Лида принесла её на память о первом годе нашей любви. Я сначала смеялся, а потом написал с неё натюрморт. Назвал просто: «Орудие труда». Его купил какой-то коллекционер из Москвы за бешеные деньги. Сказал: «Это гениально. В каждой тряпке — судьба».
Теперь я пишу новую картину. Большое полотно. Называется «Исповедь уборщицы». На ней Лида стоит на коленях в храме, а перед ней священник. Но вместо нимба над её головой — сияние от окна, такого же, как в школьном вестибюле. Потому что каждый из нас может стать святым. Даже если моет полы. Даже если таскает ящики. Даже если десять лет прятал правду на антресолях.
Главное — не бояться открыть дверцу клетки и выйти наружу. Там, за стеклом, тоже есть жизнь. И она ждёт.
Прошло ещё два года. Мы открыли в Ветрогонске небольшую частную школу искусств для детей из малообеспеченных семей. Назвали её «Беляш» — в честь того самого случая, когда одна добрая женщина спасла маленького мальчика от разочарования в отце.
Лида — директор и главный преподаватель. Я — ведущий педагог по рисунку и живописи. Наши сыновья учатся здесь же. Серёжа пишет фантастические пейзажи, Тёма увлёкся портретом.
А в холле школы, на самом видном месте, висит плакат с цитатой Курта Воннегута: «Мы — то, что мы притворяемся, поэтому нужно быть осторожным с тем, кем притворяешься».
И каждый день, проходя мимо, я улыбаюсь. Потому что больше не нужно притворяться.
Я наконец-то стал собой.
