Февраль 1943. Трое солдат поклялись друг за друга в прокуренной землянке. Один обещал вернуться к жене, другой — к дочке, третий — к невесте. Но война распорядилась иначе: их разбросало по плену, госпиталям и тылам. Спустя годы, когда кажется, что судьбы уже решены, прошлое настигает их в мирной жизни, заставляя сделать выбор между долгом, любовью и обещанием, которое они дали под свист пуль. Смогут ли они найти друг друга и простить то, что изменило их навсегда
В землянке, прокуренной махоркой до синевы, пахло сырой землей, сосновыми досками и близкой бедой. За бруствером ухали разрывы, где-то далеко строчил пулемет, но здесь, в этом тесном убежище, наступала зыбкая, обманчивая тишина передышки.
У раскаленной, нутряно гудящей печки-буржуйки сидели трое. Свет от самодельного фитиля, воткнутого в гильзу, выхватывал из темноты их лица – молодые, осунувшиеся, но еще не потерявшие того внутреннего света, который называют жизнью.
– Пашка, ну как твоя Зинка? – усмехнулся в рыжеватые усы коренастый сержант Дмитрий Ковалев. – Простила али нет?
Павел Сазонов, долговязый и конопатый парень с вечно озорным блеском в глазах, лениво пошевелил кочергой в печке.
– А чего Зинка? – протянул он, не оборачиваясь. – Бабы – они как волны в море: сегодня одна набежала, завтра другая. Обижается? Ну и пусть. Не я первый, не я последний.
– Смотри, Паша, – подал голос третий, самый молодой из них, Илья Воронцов. – Догуляешься ты до беды. Заиграет тебя жизнь, и не заметишь, как за спиной ничего, кроме пустоты, не останется.
– Илюха, ты как монах на исповеди, – Павел наконец обернулся, и его лицо осветила белозубая улыбка. – Жить надо здесь и сейчас. Может, завтра по нам «катюши» с той стороны пальнут, и вся недолга. Ты вот о чем думаешь?
– О дочке, – просто ответил Илья. – Катюша моя. Ей третий год пошел. Во сне ее вижу. Как она тянет ручонки и зовет: «Тятя!».
Дмитрий тяжело вздохнул и достал кисет, принялся сворачивать «козью ножку». Он был старше, опытнее, и за плечами у него был не только колхозный стаж, но и семья, оставленная на Урале.
– А ты, Дим, – продолжил Павел, – после войны что? К жене воротишься? Или… Слышал я, у тебя там в санбате медсестра одна глазки строит?
– Цыц! – беззлобно оборвал его Ковалев. – Про жену мою, Алевтину, не смей. Она мне двоих родила. Кровь моя. А медсестра… – Он затянулся, и дым пополз к земляному потолку. – Медсестра – это как сон. Красивый, но чужой. Проснешься – и нет его. А Аля – это явь. К ней идти надо.
– Везет вам, – тихо сказал Илья, глядя на огонь. – Есть куда возвращаться, есть кого любить. А у меня… – Он запнулся. – Мать с отцом тифозными в тридцать третьем легли. Я еще пацаном был. Тетка, сестра отцова, приютила, да только не мать она мне. Сухая она, как прошлогодняя трава. Слова ласкового не дождешься. Так что, коли выживу, – глаза его заблестели, – женюсь. Обязательно. Чтобы баба в доме была. Чтобы дети бегали, шумели. Чтобы жить.
– Женишься, Илюха, – хлопнул его по плечу Павел. – Ты парень видный, работящий. Не пропадешь.
Он вскочил на ноги, разминая затекшие плечи, и его лицо снова озарилось азартом.
– А давайте клятву дадим!
– Какую еще клятву? – нахмурился Дмитрий.
– Ну, смотрите! – Павел заходил по землянке, размахивая руками. – Мы с Ильей оба из-под Саратова, из Медведевки. Я его дочку знаю, хоть и не видал. Про жену твою, Дим, слыхал. Давайте поклянемся друг за другом приглядывать! Если кто не вернется, оставшиеся о родных погибшего заботятся. Как братья!
Илья поднял голову, и в его глазах вспыхнула надежда. Дмитрий задумчиво посмотрел на друзей.
– Это дело святое, – наконец произнес он. – Верно. Война – она сирот много оставит. Если мы друг за друга не вступимся, кто же?
– Я клянусь! – Павел решительно протянул руку вперед.
– Клянусь! – Илья вложил свою ладонь поверх его.
– Клянусь! – твердо сказал Дмитрий, и три мужские руки сомкнулись в крепком, нерушимом рукопожатии.
– Ну, вот и ладно, – удовлетворенно кивнул Павел. – А теперь – по цигарке и на боковую. Завтра чуть свет – в разведку. Немец у Светлого Яра окопался, нужно «языка» брать.
Они погасили свет, закутались в шинели и ватники, улеглись на нары, устланные соломой. Тишину нарушал лишь гул печи и далекий, убаюкивающий гул фронта. Каждый закрыл глаза, и перед каждым встали свои картины.
ИЛЬЯ
Илья Воронцов не помнил материнской ласки. Та, кого он звал «тетя Нюра», была женщиной работящей, но черствой, словно засохшая корка хлеба. В ее доме всегда было чисто, сытно, но холодно. Она никогда не обнимала его, никогда не гладила по голове, не говорила, что любит. Ее родные дочери, его двоюродные сестры, всегда получали лучший кусок, новое платье, а Илье доставалось то, что оставалось.
Отец его, Григорий, был человеком рисковым. И погиб по глупости. Зимой, когда лед на Волге еще не встал как следует, он решил переправиться в соседнее село к куму. Пьяный был, что ли? Или просто судьба такая. Лед проломился, он ушел под воду. Друг его, Степан, вытащил, доволок до дома, но Григорий промерз до костей, схватил воспаление легких и через неделю умер. Мать Ильи, Ксения, словно свеча оплыла. Она носила под сердцем второго ребенка, но от горя потеряла его. А через месяц, когда Илья проснулся утром, мать уже холодная висела в петле на чердаке. Не вынесла разлуки.
Илье тогда было семь лет. Тетка Нюра забрала его, но всегда, при каждом удобном случае, корила покойную невестку: «Убиваться надо уметь, а не сироту бросать. Эгоистка ты, Ксенья, и на том свете тебе это припомнится».
Илья выжил. Окончил школу-семилетку, выучился на тракториста, ушел в люди. Но в душе его всегда жила тоска по простому человеческому теплу. Он мечтал о своем доме, где будет не просто чисто, а тепло – от души, от любви.
Когда пришла повестка, тетка Нюра лишь сухо перекрестила его в сенях:
– Иди. Бог не выдаст – свинья не съест. Узелок я тебе собрала, там сухари да сало.
Он шел по деревенской улице и оглянулся. Тетка все еще стояла на крыльце, но платка к глазам не подносила. Не плакала. Илья вздохнул и зашагал быстрее. Ему было обидно, но не за себя. За себя он уже привык. Ему было обидно за ту жизнь, которая у него могла бы быть, но не случилась.
На фронте он нашел то, чего был лишен в детстве – братство. Пашка и Дмитрий стали для него ближе родных. Пашка – веселый, безбашенный, всегда готовый на авантюру. Дмитрий – рассудительный, крепкий, как старый дуб, на которого можно было положиться.
Илья часто думал о той клятве. «Дай Бог, чтобы она не пригодилась», – шептал он перед сном. Но сердце ныло, предчувствуя беду.
ПАВЕЛ
Павел Сазонов был грозой девок во всей округе. Высокий, русый, с ямочками на щеках и бесовщинкой в глазах, он умел говорить так, что любая красавица таяла. Старики на него косились, матери прятали дочерей, но Пашку это только забавляло.
Он выучился на агронома в городе и вернулся в родную Медведевку, чем привел мать в отчаяние. Мария Филипповна мечтала, что сын остепенится, приведет в дом хорошую хозяйку.
– Мамань, – обнимал он ее, – ну кого я выберу? Ты у меня одна такая. А остальные… Они ж все хороши по-своему. Как я сердце одной отдам, если на всех не хватит?
Отец, Кузьма Петрович, только рукой махал. Сам он был мужик серьезный, работал председателем колхоза, пользовался уважением. Сын-баламут был единственной его занозой, но он его любил без памяти. Еще была у Пашки сестренка, Нюра. Маленькая, семилетняя, с двумя смешными косичками и огромными серыми глазами. Ее он любил больше всех девок на свете.
Когда Павла провожали на фронт, Нюра повисла у него на шее и ревела в голос.
– Пашка! Пашенька! Не уходи! – кричала она.
Он присел перед ней на корточки, вытер ее мокрые щеки.
– Нюрка, Галчонок ты мой, слушай меня, – сказал он серьезно. – Я вернусь. Обязательно. Ты вот что… ты мамку с батей слушайся. И не плачь. Хочешь, я тебе куклу привезу? Самую красивую, из города?
– Хочу… – всхлипнула девочка. – С золотыми волосами.
– Будет тебе кукла. С золотыми волосами. Я слово даю.
Он поцеловал ее в макушку, обнял мать, пожал руку отцу и ушел, стараясь не оборачиваться. Но все же обернулся. Они стояли у калитки – мать, утирающая слезы, отец, прямой, как кол, и маленькая фигурка Нюрки, бегущая за ним босыми ногами по пыльной дороге.
– Вертайся, сынок! – донеслось вслед.
На фронте Пашка оставался самим собой. Он играл на трофейной губной гармошке, травил байки, подшучивал над товарищами. Он ухаживал за санитарками, поварихами, связистками, и делал это с такой искренней легкостью, что никто не обижался. До поры до времени.
В часть прибыла новая медсестра – Лиза, тихая, русоволосая девушка из-под Тамбова. Пашка влюбил ее в себя за три дня. А через месяц появилась новая повариха – бойкая, краснощекая Клава. Пашка переключил свое внимание на нее. Лиза обиделась, надула губы и демонстративно начала строить глазки замполиту. Пашка только посмеивался. Клава была куда интереснее.
А потом пришло письмо от соседки. Пашка прочел его и посерел лицом. Родителей арестовали. Отца – как врага народа, мать – как пособницу. Оказалось, кто-то из своих же «настучал», что Кузьма Петрович припрятывал зерно, а Мария Филипповна помогала ему с отчетностью. Вранье, конечно, было липовое, но в те годы долго не разбирались. Отцу дали десять лет, матери – семь. Нюрку, как дочь врагов народа, отправили в детдом, в районный центр. Родственников, чтобы приютить, не нашлось.
Пашка замкнулся. Он перестал шутить, перестал играть на гармошке. Впервые в жизни он столкнулся с настоящей, нешуточной бедой, которую нельзя было поправить улыбкой или шуткой. Дмитрий и Илья поддержали его.
– Димка, – спрашивал он, глядя в пустоту, – ну как же так? Он же председатель был, людям помогал. За что?
– Война, Паша, – тяжело отвечал Ковалев. – Война не только на фронте. Она везде. Доберемся до Берлина – разберемся. Ты держись. Ты Нюрке нужен.
И Пашка держался. Он взял себя в руки, расправил плечи. Он дал себе слово – выжить, вернуться, найти Нюрку и вытащить ее из детдома, а потом добиться справедливости для родителей. Ради этого стоило жить.
И любовь к женскому полу… она тоже вернулась, но стала другой. Он все так же легко знакомился, но в глубине души уже искал не просто забаву, а ту единственную, с которой можно было разделить этот груз. И когда он встретил Клаву, повариху, впервые задумался: «А может, это она?»
ДМИТРИЙ
Дмитрий Ковалев и его жена Алевтина росли в соседних домах. Их поженили, как только Дмитрию стукнуло двадцать, а Але – восемнадцать. Дружба детства переросла в нечто большее? Нет. Дмитрий понял это не сразу.
Аля была хорошей женой. Хозяйственной, верной, заботливой. Она родила ему дочь, а через два года – сына. Но когда Дмитрий смотрел на нее, он не чувствовал того огня, о котором писали в книгах. Он уважал ее, ценил, но сердце его молчало.
А потом в их село приехала Варя. Племянница нового зоотехника, городская, образованная, с живыми карими глазами и звонким смехом. Она работала на ферме учетчицей и часто сталкивалась с Дмитрием, который работал механиком.
Он влюбился. Впервые в жизни, по-настоящему, до дрожи в коленях. Варя, скромная и тихая девушка, не давала ему спуску, но и не прогоняла. Она сама была влюблена в него, и это чувство было взаимным, как удар молнии.
Они встречались тайно, на сеновалах, в лесополосе, понимая, что творят грех, но не в силах остановиться. Дмитрий говорил Варе, что уйдет от Али, что объяснится, что будет видеться с детьми. Варя плакала и запрещала ему.
– Ты погубишь меня, Димка! – шептала она. – Все пальцем показывать будут. А Аля… Она же хорошая. Как я ей в глаза смотреть буду?
Когда началась война, Дмитрий пришел к Варе ночью, перед отправкой. Она вышла к нему в одной рубашке, дрожа от холода и волнения.
– Я вернусь, – сказал он. – И все решу.
– Не надо ничего решать, – покачала головой Варя. – Иди. Я… я может, в город уеду. Учиться. Замуж выйду. Забудь меня, Димка.
Она не пришла его провожать. Он искал ее глазами в толпе, но не нашел. А она сидела в это время в сарае, зарывшись лицом в сено, и давилась рыданиями, чтобы никто не слышал.
Аля писала ему письма. Ровные, спокойные, подробные: о детях, о хозяйстве, о колхозных делах. Чувств в них не было. И Дмитрий понимал – она тоже все знает. Или догадывается. И это молчаливое знание было тяжелее любых упреков.
Он тоже писал ей. О фронте, о товарищах, о том, что скучает по детям. И ни слова о Варе. Но имя ее жило в его сердце, обжигая его огнем, с которым не могли сравниться никакие немецкие снаряды.
Завтрашний бой гремел, казалось, целую вечность. Группа разведчиков, в которой шли Дмитрий, Павел и Илья, нарвалась на засаду. Немцы, видимо, ждали их. Огонь был плотным, прицельным.
Пашка, как всегда, рванул вперед, пытаясь зайти флангом, и тут же упал, скошенный автоматной очередью. Дмитрий, матерясь, рванул к нему, но пуля догнала и его. Он успел подумать о детях, о Варе, об Але, и рухнул в снег, рядом с другом.
Илья, раненный в ногу, отполз за бугорок. Кто-то из своих оттащил его дальше. Он видел, как к лежащим телам подходят немецкие солдаты, как они пинают их сапогами, как равнодушно переворачивают. А потом уходят. Не добивают. Решили, что готовы.
Илья бился в истерике, его держали товарищи. Кричать нельзя – обнаружат. Он только сжимал зубы до скрежета и смотрел, как метель заметает тела друзей белым, равнодушным снегом.
Они вернулись в расположение части. Илья, замерзший, с замерзшими слезами на щеках, доложил командиру. Через день их часть перебросили под Харьков. Илья уехал, унося в сердце тяжелый камень вины.
СЕНТЯБРЬ 1945. СЕЛО МЕДВЕДЕВКА
Илья Воронцов, опираясь на палку (рана давала о себе знать), остановился у калитки добротного, но требующего мужской руки дома. Он постучал в окно. Дверь открыла женщина с усталыми, но красивыми глазами цвета летнего неба. Темные волосы были убраны под платок, на руках – следы работы.
– Здравствуйте, – Илья снял шапку. – Алевтину Ковалеву ищу.
– Я Алевтина, – настороженно ответила женщина.
– Я Илья Воронцов. Друг Дмитрия. Можно войти?
Алевтина побледнела, прижала руку к груди. Она все поняла.
– Проходите.
Он вошел в чистую, светлую горницу. Пахло пирогами и чисто вымытыми полами. На стене – фотографии, в углу – икона. Илья сел за стол, принял кружку воды, которую ему молча подала Алевтина. Он рассказал ей все. О клятве, о том, как погиб Дмитрий, о том, что он обещал присмотреть за семьей друга.
– Что вы от меня хотите? – тихо спросила она.
– Ничего, – искренне ответил Илья. – Я просто хотел увидеть вас. И детей. Помочь, если надо. Я плотничать умею, трактор знаю. Если позволите, я бы остался в селе. Мне все равно некуда ехать.
Алевтина внимательно посмотрела на него. Перед ней сидел худой, обветренный солдат с добрыми, но очень печальными глазами.
– Оставайтесь, – просто сказала она. – У председателя спросим, может, работу даст. А пока – ешьте. Щи горячие.
Пока Илья ел, он не мог оторвать взгляд от Алевтины. Она двигалась по кухне плавно, бесшумно, словно лебедь. «Вот она, – думал он, – жена моего друга. И как она… хороша. Не красотой, а какой-то внутренней, глубокой статью. И горница у нее – как картинка. Неужели Димка ее не ценил? Чужая душа – потемки».
Вскоре прибежали дети – пятилетняя Катюшка и трехлетний Ванятка. Илья смотрел на них и видел в них черты Дмитрия. Катюшка была копия отец – те же серые глаза с хитринкой. Илья рассказал им о том, какой храбрый у них был папа, как он любил их и все время о них говорил.
Вечером, уходя в сарай, куда Алевтина постелила ему свежего сена, Илья спросил:
– Алевтина, а вы… вы его любили?
Она долго молчала. Потом тихо ответила:
– Я его уважала. Это, поди, тоже любовь. А сердце… оно молчало. И у него молчало. К другой. Вы, наверное, знаете? Варя.
– Знал, – кивнул Илья. – Он рассказывал.
– Вот и ладно, – Алевтина запахнула шаль. – Значит, нечего нам делить. Спите.
Прошел месяц. Илья, которого председатель определил в тракторную бригаду, работал от зари до зари. Он починил крыльцо у дома Алевтины, перекрыл сарай, наколол дров на зиму. Дети к нему привязались. Катюшка ходила за ним хвостиком и называла «дядь Иля». Алевтина кормила его ужинами, и в доме стало как-то уютнее, что ли.
Однажды, в начале октября, Илья пришел и застал Алевтину за шитьем. Она перешивала свое старое платье для Катюшки. В горнице горела керосиновая лампа, пахло яблоками, и было так тихо и мирно, что у Ильи защемило сердце.
– Алевтина, – сказал он, садясь напротив. – Я вот что хочу сказать. Я не могу больше так.
Она подняла на него глаза, и в них был испуг.
– Я полюбил вас, – выдохнул он. – Не знаю, как это вышло. Может, грех это, перед памятью Димки… Но не могу я. Я думал, просто помогу, а сам уйду. А уходить не могу. Руки-ноги не идут.
Алевтина отложила шитье. Ее глаза наполнились слезами.
– Илюша, – прошептала она. – Я… я тоже. Сама не знала, пока ты не пришел. Думала, одиночество это. А оно – другое.
– Что же нам делать? – спросил он.
– Жить, – просто сказала она. – Война кончилась. Жить надо.
Они обвенчались в местной церкви через две недели. Сельсовет, правда, поворчал, но справку дали. А вскоре Илья отправился в райцентр, в детский дом. Он вспомнил о Нюрке, сестре Пашки. Директриса, пожилая строгая женщина, выслушала его и покачала головой:
– Это невозможно. Вы ей никто. Ее родители живы, хоть и в заключении.
– А если мы с женой оформим опеку? – спросил Илья. – Временную? Пока родители не вернутся. Девочке ведь там плохо.
Директриса смягчилась.
– Приходите с женой. Поговорим.
НОЯБРЬ 1945. НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА
Илья и Алевтина приехали в детдом в хмурый ноябрьский день. Они уже договорились, что возьмут Нюрку, даже если придется обивать все пороги. Зайдя на территорию, они увидели детей на прогулке. Нюрки среди них не было.
– Пойдемте в кабинет, – предложила воспитательница. – Там уже посетители.
Илья нахмурился. Сердце забилось часто-часто. Он открыл дверь кабинета и замер. За столом сидел… Павел Сазонов. Живой, невредимый, только похудевший и с глубоким шрамом на щеке. Рядом с ним сидела женщина, та самая повариха Клава, которую Илья мельком видел на фронте, и крутилась счастливая Нюрка, уже не Галчонок, а барышня с косичками.
– Пашка! – Илья рванул вперед, забыв про палку.
Они обнялись так, что кости затрещали. Мужики хлопали друг друга по спинам и не стеснялись слез. Алевтина стояла в стороне, улыбаясь, а Клава вытирала глаза платочком.
– Как? – только и мог вымолвить Илья. – Как ты, Пашка? Мы же вас… Мы же видели…
– Снег, Илюха, – заговорил Павел, когда они вышли на улицу. – Снег меня спас. И немцы дураки. Ранило меня, сознание потерял. Очнулся – рядом Димка лежит. Тоже живой, но тяжелый. Немцы ушли, нас не добили, решили – подохнем. А я выполз. До блиндажа наших, пустого уже, дополз. Там вода, бинты. Димку перевязал. Потом партизаны наткнулись. Выходили нас. Димка дольше в себя приходил, месяца три в партизанском лагере провалялся. Потом к своим перебрались.
– А где Димка? – спросил Илья. – Почему он не с тобой?
Лицо Павла омрачилось.
– В плену он, Илюха. В плену. Нас в сорок четвертом немцы окружили под Минском. Мы с Димкой в одной части уже были. Я прорвался, а он… он прикрывал отход. Видел я, как его с двумя бойцами повязали. Увели.
Илья почувствовал, как земля уходит из-под ног. Сначала радость, теперь новый удар.
– Выживет? – глухо спросил он.
– Кто ж знает, – вздохнул Павел. – Много наших в плену полегло. Но Димка – он кремень. Может, и выдюжит.
Помолчали. Потом Павел посмотрел на Илью, на Алевтину, которая стояла чуть поодаль.
– А ты, я вижу, тоже женился? На ком?
– На Алевтине, – тихо сказал Илья. – На жене Дмитрия.
Павел присвистнул. Но в его глазах не было осуждения, только уважение.
– Димка бы понял, – твердо сказал он. – Он тебе сам наказывал о семье заботиться. Ты и заботишься. А за нас с Клавой рад?
– Еще бы! – улыбнулся Илья, переводя разговор на радостную тему. – Поймала тебя все-таки Клава?
– Поймала, – довольно осклабился Пашка. – И знаешь, Илюха, смотреть на других не хочется. Вот те крест. Видно, нашел я свое счастье.
Вечером они сидели в доме у Алевтины. Нюрка, уже освоившаяся, играла с Катюшкой и Ваняткой. Клава помогала Алевтине по хозяйству. А Павел рассказывал о том, как прошел всю войну, как брал Берлин, как расписался на Рейхстаге.
– А родители твои? – спросил Илья.
– Вышли, – лицо Павла снова стало жестким. – Мать по амнистии. Отца через год отпустили. Он восемь лет от звонка до звонка отмотал. Вернулся – старик стариком. Но живой. Я их в Медведевку забрал. Нюрку вот нашел. Теперь все вместе будем.
– А… Варя? – осторожно спросил Илья.
Павел покачал головой:
– Здесь она. В Медведевке. Я ее видел. Так и не уехала никуда. Замуж не вышла. Все ждет… или ждала. Я ей про Димку рассказал. Молчит, только губы кусает. Бабья доля, Илюха, она горькая.
ВЕСНА 1946
В Медведевку возвращались фронтовики. Возвращались по одному, группами, калеками и здоровыми. Возвращались к разоренным домам, к постаревшим женам, к подросшим детям.
Варя работала на ферме. Она осунулась, подурнела лицом, но в глазах все еще теплился огонек. Она знала, что Илья и Алевтина поженились, знала, что Пашка вернулся с Клавой и Нюркой, знала, что Димка… в плену. И ждала. Сама не зная, чего. Может, чуда.
Однажды в конце апреля, когда снег уже сошел и земля парила под теплым солнцем, Варя возвращалась с фермы. Она шла по деревенской улице, вдыхая весенний воздух, и вдруг остановилась. Навстречу ей, опираясь на самодельный костыль, шел человек. Он был худой, обросший щетиной, в старой, выцветшей гимнастерке, но Варя узнала бы его из тысячи.
Она замерла. Человек тоже остановился. Вокруг была пустая улица, только куры копошились в пыли да где-то лаяла собака.
– Здравствуй, Варя, – хрипло сказал Дмитрий.
Она не бросилась к нему. Она сделала шаг, потом другой, потом подошла вплотную и дотронулась пальцами до его щеки, до шрама, до колючей щетины.
– Живой, – выдохнула она.
– Живой, – эхом отозвался он.
– Где ты был?
– В плену. В лагере под Лодзем. Потом наши освободили. А потом… потом я в фильтрационном лагере сидел. Долго. Проверяли, не предатель ли. Домой только вчера пустили.
– А… Аля? – спросила Варя, и голос ее дрогнул.
– Я знаю, – тихо сказал Дмитрий. – Мне Пашка все рассказал. Она за Илью вышла.
– Ты… ты простил?
– А что прощать? – он пожал плечами. – Я сам не лучше. Я к тебе шел, Варя. Думал, ты уже замужем, дети есть. А мне сказали – нет, одна ты.
Варя заплакала. Она уткнулась лицом ему в грудь, в пропахшую дорогой и потом гимнастерку, и плакала навзрыд, как тогда, в сарае, много лет назад.
– Я ждала, – шептала она. – Глупая, ждала.
– Вот и я, – он гладил ее по голове. – Дождался.
Вечером того же дня в доме у Ильи и Алевтины собрались все. Пришел Павел с Клавой, пришла Варя, пришел Дмитрий. Было шумно, накурено, пахло домашней стряпней. Дети визжали и бегали под ногами.
Дмитрий и Илья встретились взглядами через стол. Напряжение повисло в воздухе. Все замолчали. Илья встал.
– Димка, – сказал он. – Я… я перед тобой виноват. Так вышло.
Дмитрий тяжело поднялся, опираясь на костыль. Он подошел к Илье, положил здоровую руку ему на плечо.
– Ты, Илюха, дурак, – сказал он негромко, но так, что все услышали. – Ты клятву свою сдержал. Ты о семье моей заботился. Ты детей моих поднял. Ты Алю сберег. За что мне на тебя злиться? За то, что ты человеком оказался?
Алевтина, сидевшая с побелевшим лицом, выдохнула. А Дмитрий повернулся к ней.
– Аля, – сказал он. – Ты прости меня. За все прости. За Варю, за то, что жизнь тебе не ту дал, что мог бы. Ты счастлива?
– Да, – твердо ответила Алевтина, глядя на Илью.
– Ну и ладно, – улыбнулся Дмитрий. – Значит, все правильно.
Варя подошла и встала рядом с ним. И все увидели, как она положила голову ему на плечо, и как он обнял ее, прижал к себе.
– За нас, мужики! – поднял кружку Павел. – За тех, кто выжил. И за тех, кто не вернулся. За наших. За клятву!
Все встали. Чокнулись. Выпили. И долго еще сидели в ту весеннюю ночь, говорили, вспоминали, пели песни. А за окном светила луна, и в ее свете деревенская улица казалась дорогой, уходящей прямо в небо.
ЭПИЛОГ
1970 год. Село Медведевка.
Солнце клонилось к закату, золотя верхушки тополей. На широкой веранде дома, утопающего в зелени сирени, сидели трое стариков. Дмитрий Ковалев, уже совсем седой, с аккуратной бородкой, постукивал самокруткой о край пепельницы. Павел Сазонов, чуть полноватый, но все такой же живой, с лукавым огоньком в глазах, помешивал ложечкой чай. Илья Воронцов, сухой, подтянутый, с добрыми морщинами вокруг глаз, перебирал струны старой гитары.
Во дворе играли внуки. У Дмитрия и Варвары (а Варя стала его женой через месяц после возвращения) было трое детей и уже четверо внуков. У Павла и Клавдии – двое сыновей и дочка, и внуки тоже бегали по двору. У Ильи и Алевтины подрастали Арсений и Владимир, двойняшки, родившиеся через год после их свадьбы, и старшая Катюшка, которая уже сама носила под сердцем ребенка.
– А помнишь, Пашка, – задумчиво произнес Илья, – как ты тогда в землянке клятву предложил дать?
– Помню, – усмехнулся Павел. – Дурной был, молодой. Не думал, что так оно все обернется.
– Хорошо обернулось, – веско сказал Дмитрий. – Дом свой у каждого. Семья. Дети. Внуки.
– Мать моя, Мария Филипповна, царствие ей небесное, – перекрестился Павел, – так и не дожила до этого. Отец тоже помер. Но Нюрка моя выросла, в город уехала, учительницей стала. Пишет часто.
– А моя тетка Нюра, – вздохнул Илья, – так и живет одна. Я к ней езжу, помогаю. А она все такая же… сухая. Не научилась любить. Видно, поздно учить.
– У каждого своя дорога, – подвел итог Дмитрий. – Мы свою прошли.
Он посмотрел в сторону калитки. Там стояла Варвара, все еще красивая, статная женщина, и звала их ужинать. Рядом с ней стояла Алевтина, с которой они давно стали не просто соседками, а настоящими подругами, словно и не было между ними никогда той горькой истории. Делить им было нечего – каждая нашла свое счастье.
– Идем, старики, – сказал Дмитрий, поднимаясь. – Заждались нас бабы.
– Идем, – Павел хлопнул его по плечу. – А вечером, может, гармонь принесу? Споем?
– Споем, – кивнул Илья, откладывая гитару.
Они шли по дорожке, трое друзей, прошедших войну, плен, потери и обретших главное – мирную жизнь и любовь. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багряные тона, и в этом закате им чудился отсвет того далекого, страшного, но такого важного времени, которое сделало их теми, кем они стали.
На крыльце их встретил детский гомон, запах свежих пирогов и женский смех. Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.
