Он не вернулся с войны. Не погиб — просто исчез, чтобы не быть для неё обузой. Она вышла замуж, родила, состарилась, но каждую весну её сердце замирало при звуке знакомых шагов. А потом он пришёл — седой, хромой, чтобы попросить прощения за единственную ошибку молодости
В Заречье осень вступала всегда внезапно — налетала холодными ветрами с поймы, срывала с тополей последние монетки листвы и хлестала по окнам первыми косыми дождями. Деревня стояла на пригорке, и отсюда, с высоты, открывался вид на заливные луга, на старицу, где вода казалась черной даже в полдень, и на тракт, убегающий к райцентру.
Именно по этому тракту в конце сентября въехал старенький грузовик, доверху нагруженный мебелью, коробками с книгами и какими-то непонятными деревенским жителям городскими вещами. Грузовик остановился у нового дома, который отстроили еще летом рядом со школой. Школа в Заречье была предметом особой гордости — кирпичная, двухэтажная, с большими окнами и палисадником, где учителя по весне высаживали ярко-оранжевые бархатцы.
Старый завуч, Аристарх Савельевич, сорок лет отдавший школе, наконец ушел на покой. На его место прислали молодого (по меркам сельсовета, сорокапятилетнего) директора — Германа Эдуардовича Яблонского, человека строгого, молчаливого, с выправкой военного. Вместе с ним приехала его жена Варвара Тихоновна, преподаватель математики, худощавая женщина с вечно уставшими глазами и красивыми длинными пальцами, и дочь — Елизавета.
Лизе было пятнадцать. И она была словно с другой планеты.
В Заречье девчонки к пятнадцати годам уже умели управляться с коровой, косить сено и беззлобно переругиваться с парнями. Они ходили в одинаковых куртках, купленных в райцентре, в грубых ботинках и платках, которые вечно сползали на затылок. Лиза же носила тонкое шерстяное пальто с бархатным воротником, а ее коса — тугая, толщиной в руку, цвета спелой ржи — была уложена вокруг головы, как корона. Она не красила губы, как некоторые старшеклассницы, но на ее лице, чистом, с легким румянцем, не было ни единого изъяна.
— Ты видала? — шептались за углом школы Наташка Куроедова и Светка Свиридова. — Пальто-то, пальто… С ума сойти, наверное, в областном покупали.
— А ботинки? Лакированные! А по грязи-то как пойдет?
— Не пойдет, — хмыкала Наташка, самая бойкая. — Ее папенька на горбу до крыльца донесет.
Но Лиза пошла сама. И деревенская грязь — липкая, черная, перемешанная с соломой — встретила ее у первых же ворот. Лиза остановилась, спокойно посмотрела под ноги, потом подошла к большой луже, оставшейся после дождя. Она аккуратно, стараясь не забрызгать пальто, наклонилась, нашла чистую воду у края и, достав из кармана тряпицу, тщательно вытерла подошвы. Затем перешагнула лужу, нашла сухой пятачок у забора и, переступая с кочки на кочку, двинулась к школьному крыльцу.
— Ишь ты, — протянул кто-то из ребят. — Чистюля.
— Не чистюля, а гордячка, — поправила Светка.
Но что-то в этом простом движении — в том, как она не побрезговала лужей, а просто вытерла обувь и пошла дальше, не обращая внимания на шепот, — зацепило даже самых ярых насмешниц. Через неделю, глядя на Лизу, и Наташка, и Светка, и другие девчонки уже таскали в карманах тряпочки и перед входом в школу старательно оттирали сапоги. Мальчишки, конечно, заметили. Они всегда замечали то, что делают девчонки, подражая Лизе.
— Стешка моду задает, — смеялись парни, поглядывая на новенькую. — Теперь все наши чистюлями заделались. Гляди, как Наташка-то пылинки с себя сдувает!
А Лиза, казалось, не замечала ничего. Она жила в своем мире — мире книг, которые брала в школьной библиотеке, мире аккуратно выведенных формул на доске, мире тихих вечеров в новой квартире, где пахло краской и свежим деревом.
Часть вторая. Дым над рекой
В Заречье жил парень, которого все звали просто Матвей. Матвей Самохин. Ему шел девятнадцатый год, но в деревне его давно считали мужиком. Роста он был высокого, плечи — косая сажень, руки — сильные, привычные к труду. После восьмого класса Матвей в школу не пошел — сказал матери: «Хватит, мое дело не за партой сидеть, а дело делать». И пошел в механизаторы.
Работал он споро и весело. С мужиками на сенокосе управлялся так, что старики только головами качали: «Мать твою, Матвей, да из тебя бы инженер вышел, а ты тут с нами, с волами…». Он только отмахивался, улыбался широко, белые зубы сверкали на загорелом лице. А стога у него выходили — загляденье. Ровные, плотные, как головки сыра, ни одна капля дождя внутрь не просочится.
Был у Матвея один грех, про который вся деревня знала. Слаб он был до девок. С четырнадцати лет за ним это водилось. Девки сами на него вешались — видный, работящий, веселый. А он и не отказывался. Любовь крутили и в стогах, и на реке, и в заброшенных сараях. Мать его, Клавдия Степановна, только вздыхала:
— Матвей, остепенишься ли ты когда? Вон уж скольких по двору провел. Жениться надо, а не баловаться.
— Успеется, мам, — отмахивался он. — Жизнь долгая.
Но все изменилось в тот самый день, когда он впервые увидел Лизу.
Он возвращался с фермы, усталый, пропахший сеном и молоком, в руке нес пустой бидон. Шел по центральной улице, насвистывал, и вдруг замер. Из магазина, что стоял на углу, вышли две женщины — постарше, в строгом пальто, и девочка.
Девочка была… Матвей даже зажмурился. Подумал, что с переработки в глазах двоится. Но нет, она стояла и спокойно смотрела на облака, которые гнал ветер над деревней. Вся такая ладная, чистенькая, словно не из сельпо вышла, а со сцены Дома культуры сошла. На голове коса короной, лицо белое, руки в тонких перчатках.
— Это кто? — спросил он, перекрыв дорогу Егорке, своему дружку, рыжему, как лис, и такому же конопатому.
— А, новенькие, — Егорка сплюнул шелуху от семечек. — Директор школы новый, Яблонский. А это его жена и дочка. Стешкой звать.
— Как?
— Лизкой, — поправился Егорка. — Ну Стешка, для простоты. Не слышишь, что ли?
А Матвей уже не слышал. Он смотрел, как она, поправив на плече сумку, пошла по тропинке к новому дому. Шла легко, не касаясь, казалось, земли, обходя каждую лужицу, каждый камешек. И в груди у Матвея что-то ёкнуло, перевернулось, заныло. Все прежние девчонки, все гулянки под луной, все жаркие объятия в сене — все померкло, стерлось, стало ненужным.
— Эй, Матвей, ты чего? — Егорка толкнул его в плечо.
— А? — очнулся тот. — Да так… Ерунда.
— Ну-ну, — хитро прищурился Егорка. — Смотри, не захворай. Это ж дочка директорская, не чета нашим. У нее, поди, и паспорт с пропиской областной.
Матвей промолчал. Он пошел домой, но в тот вечер даже ужинать не стал. Сидел на крыльце, курил и смотрел в сторону школы, на свет в окнах нового дома. И чувствовал, что пропал. Пропал окончательно и бесповоротно.
Часть третья. Лед и пламень
Осень прошла как один долгий вздох. Матвей видел Лизу почти каждый день — она ходила в школу, он на работу. Иногда они встречались на улице, и она, краснея, отводила глаза. Он молча кивал, не решаясь подойти. В деревне уже судачили: «Матвей-то наш, кобель, никак к директорской дочке клинья подбивает? Да куда ему, недоучке!» Но Матвею было плевать.
Наступила зима. Ударили морозы, сковали реку Березовку крепким, как стекло, льдом. Мальчишки высыпали на реку с коньками — кто на «снегурках», привязанных веревками к валенкам, кто на самодельных. Девчонки в основном стояли на берегу и визжали, боясь ступить на скользкую поверхность.
А потом на лед вышла Лиза.
На ней были настоящие коньки с белыми ботинками — таких в Заречье никто никогда не видел. На ней была короткая шубка и вязаная шапочка с помпоном. Она оттолкнулась и полетела.
Матвей в тот момент был на другом берегу, колол дрова для вдовы Гордеевой. Он услышал крики ребятни, поднял голову и замер с топором в руке.
Она кружилась на льду, как ласточка. Делала какие-то немыслимые пируэты, скользила то на одной ноге, то на другой, руки раскинув, словно крылья. Солнце низкое, зимнее, золотило лед, и она казалась ему неземным видением, сошедшим с открытки.
— Матвей, ты гляди, чего выделывает! — крикнул ему пробегавший мимо Егорка. — Цирк, да и только!
Матвей бросил топор и пошел ближе к реке. Сам не зная зачем. Просто хотел быть рядом. Он стоял на берегу, спрятавшись за ветлами, и смотрел, как она катается, как смеется, как ловит снежинки губами. И сердце его колотилось так, что, казалось, заглушало шум ветра.
А потом случилось страшное.
Лиза, увлекшись, укатила далеко к тому берегу, где били ключи. Местные знали: там лед всегда тонкий, опасный. Но она не знала. Она сделала красивый разворот, и вдруг лед под ней проломился. Раздался треск, визг, и Лиза ушла под воду.
— Стешка тонет! — заорала ребятня. — Люди! Тонет!
Матвей не думал ни секунды. Он сбросил фуфайку, тулуп, рванул по льду, скользя, падая, поднимаясь. В голове билась одна мысль: «Только бы успеть!». Он видел ее руки, ломающие хрупкий лед, видел ее испуганные глаза над черной водой.
— Держись! — заорал он, подползая к полынье. — Держись, я сейчас!
Лед под ним трещал, расходился веером трещин. Ремень! Он сорвал с себя широкий брезентовый ремень, бросил ей.
— Хватайся!
Она ухватилась побелевшими пальцами. Матвей рванул, вкладывая всю свою силу, всю ярость, весь страх. Лед крошился, вода хлестала, но он тянул, ползком, упираясь локтями, зубами, грудью. Он вытащил ее на лед, схватил на руки — мокрую, дрожащую, легкую, как перышко, — и, не чувствуя холода, понес к берегу.
— Жива? Жива, Стеша? — спрашивал он, прижимая ее к груди.
Она только стучала зубами и смотрела на него огромными, полными слез и ужаса глазами.
— Ж… жива… — прошептала она.
Он донес ее до самого дома, до крыльца Яблонских. Навстречу выбежала Варвара Тихоновна, ахая и хватая дочь.
— Матвей, милый, спаситель ты наш! — запричитала она.
А он стоял, мокрый, замерзший, и смотрел, как Лизу уносят в дом. Потом развернулся и пошел прочь, даже не подобрав свою фуфайку, оставшуюся на льду.
Часть четвертая. Исцеление
Вечером того же дня Клавдия Степановна, мать Матвея, уже знала все подробности. В Заречье слухи разносятся быстрее ветра. Она сидела на кухне, поджав губы, и смотрела на сына, который молча ел щи.
— Спаситель ты наш, — наконец сказала она. — Только вот что теперь люди скажут? Дочку директорскую спас, голую на руках тащил…
— Мам, какая голая? — взвился Матвей. — Ты что мелешь? Я её от смерти спас!
— Спас, спас, — смягчилась мать. — Доброе дело. Может, хоть теперь угомонишься? Глядишь, судьба твоя там…
Но Матвей не слушал. Он думал о Лизе. О её глазах, полных страха и доверия. О том, как она прижималась к нему.
Поздно вечером в их калитку постучали. На пороге стояла Варвара Тихоновна с большим кульком гостинцев — домашнее варенье, пироги, банка сгущенки.
— Матвей, прости, что поздно, — начала она. — Лиза… она просила тебя зайти. Лежит с температурой, но просит. Говорит, спасибо хочет сказать.
Матвей накинул фуфайку и пошел, даже не обернувшись на мать.
В доме Яблонских пахло лекарствами и малиной. Лиза лежала в маленькой комнатке, на кровати под кружевным покрывалом. На стенах висели какие-то картинки, полки ломились от книг. Увидев Матвея, она попыталась приподняться, щеки ее горели румянцем.
— Не вставай, — сказал он хрипло, останавливаясь у порога.
— Матвей… — голос ее был слабым. — Если бы не ты… Спасибо.
Она протянула ему горячую руку. Он взял ее осторожно, словно боясь раздавить.
— Глупая, — только и сказал он. — Чего ж ты туда полезла? Там же ключи…
— Я не знала, — по щеке ее скатилась слеза. — Я так испугалась…
— Ну всё, всё, — он сел на стул рядом, погладил ее руку. — Не плачь. Всё позади. Я же рядом.
Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то такое, от чего у Матвея перехватывало дыхание.
— Ты останешься? — спросила она.
— Если можно, — кивнул он.
В тот вечер они проговорили до полуночи. Вернее, говорила Лиза. Рассказывала о городе, о своей школе, о балете, которым занималась, о книгах, которые любила. А он слушал, смотрел на неё и не мог наслушаться, насмотреться. Голос её звучал для него как самая прекрасная музыка.
С того дня Матвей стал приходить к Лизе каждый вечер. Днём он работал, а вечером, помывшись, надев чистую рубаху, шёл в дом Яблонских. Герман Эдуардович сначала хмурился, но потом, видя искреннюю заботу парня и его работящий характер, смягчился. Варвара Тихоновна вообще души в Матвее не чаяла.
— Хороший парень, — говорила она мужу. — Степеный, работящий. И Лизу нашу спас.
— Спас-то спас, — ворчал директор, — да что у них общего? Она книжки читает, он — трактор.
— А вот общее и нашлось, — улыбалась Варвара Тихоновна.
Весной, когда сошел снег и зацвели сады, Матвей впервые поцеловал Лизу. Это случилось на берегу реки, у того самого места, где она чуть не утонула. Они стояли на обрыве, смотрели на воду, и вдруг она повернулась к нему. Он наклонился, коснулся её губ — робко, неумело. А она обняла его за шею и прижалась к нему.
— Я люблю тебя, Матвей, — прошептала она.
— И я тебя, Лизонька, — ответил он. — Век не думал, что так бывает.
Часть пятая. Проводы
Летело время. Лиза закончила школу, поступила в педагогический в райцентре, ездила на учебу. Матвей работал, ждал её выходные, строил планы. Летом, когда Лизе исполнилось восемнадцать, а Матвею двадцать один, его забрали в армию.
Расставались тяжело. Лиза рыдала на его плече на перроне, вцепившись в его шинель.
— Ты пиши мне каждый день, слышишь? Каждый день!
— Буду, — обещал он, гладя её по голове. — Ты только жди. Я вернусь, и сразу свадьбу сыграем.
— Дождусь, — шептала она. — Обязательно дождусь. Ты у меня один.
Он писал. Сначала часто, потом реже — служба была не сахар. А потом письма и вовсе перестали приходить. Лиза сходила с ума от тревоги, писала в часть, но ответы приходили казенные, отписочные. А потом пришла страшная весть.
Матвей Самохин попал в горячую точку. Чеченская кампания. И в первом же бою его накрыло взрывом.
Лиза не спала неделю. Она ждала похоронку, но похоронка не пришла. Пришло письмо от самого Матвея — короткое, страшное, ледяное:
«Лиза, прощай. Не ищи меня. Я стал другим. Не хочу, чтобы ты меня таким видела. Живи своей жизнью, забудь. Прости, если сможешь. Матвей».
Что случилось на самом деле?
Матвей лежал в госпитале во Владикавказе. Рядом на койке стонал его сослуживец, Павел Кольцов из райцентра. У Матвея не было ноги — левой, выше колена. Он смотрел в белый потолок и думал, что жизнь кончена.
— Ты чего, Самохин? — хрипел Пашка, морщась от боли. — Ну оторвало ногу, с кем не бывает? Протез поставят, жить будешь.
— Молчи, Пашка, — глухо отвечал Матвей. — Ты не понимаешь. У меня там невеста. Молодая, красивая, умная. Вся жизнь впереди. А я кто теперь? Инвалид на костылях. Куда я ей такой?
— А она что, дура? — злился Пашка. — Неужели бросит?
— Не бросит, — горько усмехнулся Матвей. — В том-то и дело, что не бросит. Из жалости останется. А мне её жалость не нужна. Пусть лучше считает погибшим, чем так.
Он так и сделал. Перестал писать, отправил то последнее жестокое письмо, а когда выписался из госпиталя, уехал вместе с Павлом в его городок. Пашка устроил его на завод, дал угол. Матвей научился ходить на протезе, привык к хромоте, привык к боли в культе, которая не отпускала годами. И старался не думать о Лизе.
А Лиза… Лиза ждала. Месяц, два, полгода. Писала письма, которые возвращались. Звонила в часть — там говорили, что Самохин демобилизован по ранению, адреса не оставил. Она поняла: он не хочет, чтобы его нашли. И сердце её разрывалось от боли и обиды. Но время лечит.
В Заречье Лиза больше не вернулась. Осталась в райцентре, пошла работать в школу. А через год встретила Захара — тихого, спокойного мужика, работящего, вдовца с двумя детьми. Он смотрел на неё с такой благодарной любовью, что она, устав от одиночества, согласилась выйти за него. Родила ему еще двоих. Жизнь покатилась по накатанной: работа, дом, дети, огороды. Красота её никуда не делась, но фигура расплылась после родов, в волосах появилась ранняя седина.
Часть шестая. Чужая жизнь
Матвей в городке Павла женился на женщине по имени Анфиса. Она сама пришла к нему, сама предложила:
— Матвей, давай жить вместе. Я вижу, как тебе тяжело. Одному-то совсем тошно. А я за тобой ухаживать буду, и вообще.
Он согласился. Без любви, без страсти, просто чтобы не быть одному. Анфиса была хорошей, заботливой, родила ему дочку, назвали Катей. Жили они мирно, уважительно. Матвей работал, получал пенсию по инвалидности, потихоньку привыкал к мысли, что жизнь, в общем-то, удалась. Но по ночам, когда никто не видел, он доставал из тайника пожелтевшую фотографию Лизы и смотрел на неё часами, пока не начинало щипать в глазах.
Иногда он приезжал в Заречье, проведывал мать, которая так и жила в их старом доме. И каждый раз встречал Лизу. Она приезжала к родителям, уже с детьми, с мужем. Они здоровались, перебрасывались парой ничего не значащих фраз и расходились. Но в глазах у обоих была такая тоска, что, казалось, воздух вокруг них дрожал.
— Как ты, Матвей? — спросила она однажды, столкнувшись с ним у магазина.
— Нормально, — ответил он, пряча глаза. — Живу. У меня дочка, Катя.
— А у меня четверо, — улыбнулась она грустно. — Двое Захара от первой жены, двое наших общих.
— Молодец, — кивнул он. — Счастлива?
Она долго молчала, потом тихо сказала:
— А ты как думаешь?
Он не ответил. Отвернулся и ушел, сильно хромая. Лиза смотрела ему вслед и понимала всё. Понимала, почему он не вернулся. Понимала, что значила его хромота. И сердце её обливалось кровью.
После этих встреч Матвей, вернувшись в городок к Анфисе, запивал. Молча, страшно, на неделю. Анфиса плакала, Катя пряталась по углам. А он сидел в темноте и смотрел в стену, вспоминая, как пахли Лизины волосы и как она кружилась на льду.
Часть седьмая. Возвращение
Прошли годы. Дети выросли, разлетелись. Лизины родители умерли. Анфиса, жена Матвея, тяжело заболела и, несмотря на все старания врачей, быстро угасла. Матвей остался один в их маленькой квартирке.
Дочь Катя, уже взрослая, замужняя, жила в областном центре.
— Пап, — звонила она часто, — переезжай к нам. Ну чего ты там один? Квартира у нас большая, с внуками будешь сидеть, на лавочке с дедами.
Матвей отнекивался, но в конце концов сдался. Продал квартиру, переехал к дочери. Но в городе ему было неуютно. Душили стены, давил шум машин, тоска по простору, по реке, по запаху сена сжимала горло. Он часами сидел на балконе на восьмом этаже, смотрел на серые многоэтажки и думал о Заречье. О том, как там сейчас пахнет цветущая черемуха. О том, что мать его уже давно похоронена на деревенском кладбище. И о ней. О Лизе.
— Катя, — сказал он однажды за ужином. — Я в деревню хочу. В Заречье.
— Пап, ты с ума сошел? — всплеснула руками дочь. — Там же дом наш развалился, мама рассказывала, на него тополь упал еще в девяностых. Кому ты там нужен?
— Мне самому нужен, — упрямо ответил Матвей. — Хочу там помереть. Рядом с матерью.
Катя вздыхала, спорила, но в конце концов сдалась. Взяла отпуск, села за руль своей «Лады» и повезла отца в Заречье.
Деревня встретила их запустением. Многие дома стояли заколоченные, поля заросли бурьяном. От родительского дома Матвея действительно остались одни руины — кривые бревна, заросшая крапивой яма. Он стоял и смотрел, и сердце его сжималось.
— Ну что, пап? Убедился? — тихо спросила Катя. — Поехали обратно.
— Погоди, — Матвей повернулся и увидел её.
Она шла по тропинке, опираясь на палочку, полная, седая, в старом платке. Но глаза… глаза у неё были те же самые. Те, что он помнил всю жизнь.
— Матвей? — голос её дрогнул. — Ты ли это?
— Я, Лиза, я, — он шагнул к ней, забыв про хромоту.
Они стояли и смотрели друг на друга. Старик и старуха. А в глазах — всё та же весна, тот же лед, та же любовь, которую не смогли убить ни годы, ни разлука, ни чужие жизни.
— Пойдемте ко мне, — просто сказала Лиза. — Чего тут стоять? Дом у меня большой, одной тошно. Пойдемте, накормлю хоть.
Часть восьмая. Яблоневый свет
Весь вечер они просидели втроем в Лизкином доме — чистом, уютном, пропахшем яблоками и сушеными травами. Катя смотрела на отца и не узнавала его. Он вдруг словно помолодел, глаза заблестели, он шутил, вспоминал что-то. А Лиза смотрела на него и не могла насмотреться.
Утром за завтраком Катя сказала, что им пора. Матвей посмотрел на неё странно, потом перевел взгляд на Лизу.
— Катя, ты поезжай одна, — сказал он твердо. — А я останусь.
— Пап, ты…
— Я сказал, останусь. Здесь моя земля. Здесь моя мать лежит. И… здесь она.
Лиза опустила глаза, покраснела, как девчонка.
— Матвей, люди что скажут? Стыдно же…
— А мне плевать, — отрезал он. — Сто лет никому ничего не должен был. А тебе должен всю жизнь. Можно, Лиза? Останусь у тебя? Насовсем?
Она долго молчала. Потом подняла глаза, полные слез.
— А если мы… если я… Времени-то мало осталось.
— Потому и мало, что нельзя больше терять, — сказал он. — Я дурак был молодой. Думал, что жалости твоей боюсь. А теперь понимаю: глупость это была. Прости меня, Лиза, если сможешь.
Катя уехала одна. На прощание обняла отца, поцеловала Лизу в морщинистую щеку.
— Смотрите тут у меня, — сказала строго. — Я приезжать буду.
И они остались вдвоем.
Четыре дня. Всего четыре дня счастья дала им судьба. Они говорили без умолку, сидели на лавочке у дома, ходили на реку, на то самое место, где он спас её когда-то. Лиза готовила ему его любимые пироги, которые помнила еще с юности. Матвей помогал ей по хозяйству — топор в руках держал крепко, несмотря на возраст. Соседи заходили, смотрели, удивлялись, но в основном радовались.
— Смотри-ка, судьба, — шептались бабки на лавочке. — Через столько лет встретились. Видать, Бог миловал.
На пятое утро Лиза проснулась рано, а Матвей не просыпался. Она позвала его, тронула за плечо, а он был уже холодный. Ушел во сне. Тихо, спокойно, с улыбкой на лице.
Лиза не закричала. Она села рядом, взяла его руку в свои, погладила седые волосы, закрыла ему глаза. И только тогда заплакала — горько, безутешно, но и светло как-то. Потому что знала: эти четыре дня стоили всей прожитой жизни.
Похоронили Матвея Самохина на деревенском кладбище, рядом с его матерью, под старой березой. Лиза стояла у свежего холмика, опираясь на палочку, и смотрела, как падают на гроб комья земли.
— Прощай, Матвей, — шептала она. — Спасибо тебе за всё. За то, что спас меня тогда. За то, что вернулся сейчас. Жди меня там. Недолго осталось.
Шел мелкий теплый дождь. И где-то далеко, на краю деревни, уже зацветали яблони. Белым-бело, как в тот самый первый день, когда она, пятнадцатилетняя девочка с толстой косой, впервые ступила на эту землю. Землю, где ее ждала любовь на всю оставшуюся жизнь. И даже больше, чем на жизнь.
Вечером, когда все разошлись, Лиза сидела на крыльце своего дома. В руках она держала пожелтевшую фотографию — Матвей, молодой, красивый, широкоплечий, смеется в объектив. На обороте ее же рукой выведено: «Мой спаситель. 1985 год».
Она прижала фото к груди и посмотрела на небо. Там, за тучами, зажигались первые звезды.
— Здравствуй, Матвей, — тихо сказала она. — Я скоро. Ты только встречай. И прости меня, что жизнь так вышла. Зато теперь у нас есть вечность. А вечность, она, говорят, длиннее, чем жизнь.
В траве стрекотали кузнечики, пахло мокрой землей и яблоневым цветом. И в этом запахе, в этом звуке, в этом свете уходящего дня была вся она — их любовь, их судьба, их тихое счастье, которое они обрели на самом краю жизни.
Конец
