Он женился на ней из жалости, когда она пришла к нему с округлившимся животом и сказала: «Ребенок твой». Но судьба готовила им испытание страшнее измены. То, что они пережили, сломало бы кого угодно
«Яблочный спас»
Поселок Лесные Ключи раскинулся на семи холмах, и в самом его сердце, на площади у старой водонапорной башни, шумел базар. Сюда, в этот человеческий муравейник, и приехал в то утро на видавшем виды «Урале» Алексей Савельев. Он заглушил мотор, снял промасленные рукавицы и некоторое время сидел, глядя, как ветер гоняет по асфальту первые желтые листья.
Дома его ждал разговор, которого он боялся больше, чем самой сложной работы в моторе. Дома его ждала Катерина, его старшая сестра, заменившая ему мать.
Алексей вошел в калитку, крашенную синей краской, которую они с Петровичем, мужем сестры, обновляли каждую весну. Катерина возилась в палисаднике, обрезая сухие ветки пионов.
— Лёша? Ты чего с работы так рано? Случилось что? — она выпрямилась, опершись на грабли. Глаза у Катерины были цепкие, как у ястреба, ничего не упускали.
— Кать, поговорить надо, — он прошел в дом, бросив кепку на лавку в сенях.
В горнице пахло свежим хлебом и мятой. Катерина прошла за ним, вытирая руки о фартук.
— Ну, говори, не томи.
Алексей стоял у окна, теребя в руках подвернувшийся шпагат. Спина у него была напряжена, как струна.
— Тут такое дело… Девушка одна… Нинка Щукина из Козловки. Говорит, что от меня ребенка ждет.
Катерина медленно опустилась на табурет. Минуту в комнате висела звенящая тишина.
— Погоди, погоди, — голос ее сел до шепота. — Ты с ней что… того?
— Было дело, — Алексей не оборачивался. — Пару раз. Прошлым летом, на сенокосе. Потом на Ильин день в клубе.
— И что, правда твой? Не врет?
— Говорит, что мой. И сроки… сходятся.
Катерина всплеснула руками, но тут же сжала их в кулаки. В ней боролись жалость к младшему брату и практическая жилка женщины, привыкшей вертеть хозяйством.
— Лешенька, да что ж ты такой непутевый-то у меня? Двадцать два года, а ума — как у цыпленка! Что делать-то надумал?
Алексей наконец повернулся. Глаза у него были серые, чистые и очень серьезные.
— Жениться, Кать. Что же еще? Чтобы дите без отца росло, без роду, без племени? Я-то знаю, каково это — сиротство хлебать.
Катерина вздрогнула. Родители Алексея — ее отчим и мать — погибли в автокатастрофе, когда ему было всего восемь. Ей, двадцатилетней, пришлось выбирать: своя семья или брат. Она выбрала брата. Муж ее, Петрович, мужик молчаливый и основательный, слова поперек не сказал, принял парня как родного.
— Ты мне сейчас на жалость давишь? — голос Катерины дрогнул.
— Нет, Кать. Я правду говорю. Вы с Петровичем для меня — родители. Я это каждый день помню. А этот пацан или девка… они должны знать, что отец у них есть. Что он их не бросил.
— Молодой ты еще, Леша. Глупый. Вдруг она тебе чужая? Вдруг не слюбится? Разойдетесь, что тогда? Опять дите сиротой?
— Значит, надо сделать так, чтобы не разошлись, — упрямо мотнул головой Алексей. — Буду стараться.
Вечером, когда Петрович вернулся с фермы, Катерина излила ему душу. Они сидели на крыльце, пили чай из тяжелых кружек, и августовские звезды зажигались над ними одна за другой.
— Глаза у него не горят, Петя, — сокрушалась Катерина. — Он про женитьбу говорит, как про работу: надо — значит надо. А где любовь?
— Кать, — Петрович степенно отхлебнул чай, — любовь — она разная бывает. Бывает, что с порога, как обухом по голове. А бывает, что из благодарности вырастает, из уважения. Из одного желания правильным быть. Он парень ответственный, ты сама его таким воспитала. Авось и сладится.
— А если нет?
— А если нет, так мы рядом. Подстрахуем.
Свадьбу сыграли в середине сентября. Катерина оторвала от себя сбережения, отложенные на новые сапоги и на зимнюю резину для грузовика, но гуляли так, что в Козловке и Лесных Ключах потом месяц обсуждали. Столы поставили прямо во дворе у Катерины, накрыли клеенками, и чего там только не было: и холодец, и пироги с капустой, и жареный поросенок, и соленья в трехлитровых банках.
Невеста, Нина, сидела вся белая, как полотно. Полная, рыхлая, с невыразительным лицом и водянистыми глазами, она прятала взгляд в тарелку, и только иногда, украдкой, бросала на Алексея взгляды, полные какой-то собачьей, преданной надежды.
«Господи, — думала Катерина, глядя на брата. — Ну что за наказание? Лешка-то у нас писаный красавец: кудри русые, глаза — озера глубокие, плечи — косая сажень. Любая бы девка за такого душу продала. А эта… квашня квашней».
Нина молчала. Только когда Алексей наливал ей сок или пододвигал тарелку с пирожком, она краснела пятнами и тихо шептала: «Спасибо, Лёшенька».
Тёща, Клавдия Степановна Щукина, женщина шумная и вечно слегка поддатая, к концу вечера полезла на крыльцо с гармошкой, орать частушки, да так неудачно, что слетела с третьей ступеньки и приземлилась в куст смородины. Тесть, Степан Ильич, мужик тихий и забитый, пытался отобрать у кого-то баян, чтобы сыграть «Волны», расплакался и уснул под столом.
— Ну, и родственнички, — шепнула Катерина Петровичу. — Всю малину испоганили.
— Ничего, — отмахнулся тот. — Мы не с ними жить будем.
В первую брачную ночь Алексей лег на край кровати, отвернувшись к стене. Нина лежала рядом, боясь дышать, и гладила свой уже заметно округлившийся живот. Ей казалось, что счастье где-то рядом, только руку протяни.
Время шло. Родился сын. Назвали Павлом, а дома, по-простому, Павлушей. Алексей к сыну относился ровно, но без того щенячьего восторга, которого ждала Катерина. Кормил, перепеленал, если Нина просила, мог и погулять с коляской. Но не более.
Нина с головой ушла в хозяйство. У нее оказались золотые руки. Дом сиял чистотой, пироги у нее получались такие воздушные, что таяли во рту, щи — пальчики оближешь. Она даже сварливую Катерину сумела расположить к себе, молча принимая ее советы и никогда не переча. Павлуша рос крепышом, но, чем старше становился, тем сильнее Катерина вглядывалась в его лицо. Светлый, глаза голубые, волосы русые, вьющиеся, как у Лешки, но вот черты… мягкие какие-то, не савельевские. Савельевы все были с крутым подбородком, с хитринкой в глазах. А Павлуша — вылитый ангелочек.
Тёща Клавдия, протрезвев однажды, явилась к Нине с требованием денег. Раз, другой, третий. Нина отдавала все, что было, лишь бы та отвязалась и не позорила ее перед мужем. Когда деньги кончились, Клавдия пришла снова, пьяная, злая, и встала в дверях, подбоченясь.
— А ты знай, дочка, — зашипела она, сверкая мутными глазами. — Я скажу Лёшке-то всю правду. Скажу, что Павлуша — не от него. Скажу, что до него ты с трактористом из МТС гуляла, с Витькой Косым. Что тогда делать будешь? Выгонит он тебя!
Нина побелела. Витька Косой был. До Алексея. Один раз, глупая, семнадцатилетняя, повелась на его ухаживания в клубе. Но с Алексеем у нее было чисто, в первый раз по-настоящему. Или не в первый? Она сама уже запуталась в сроках, в страхе, в отчаянии.
Алексей, вернувшись с работы, застал жену в слезах. Она лежала ничком на кровати, вздрагивая всем телом. Выпытать правду стоило большого труда.
— Стыдно мне, Лёша, — рыдала она. — Мать приходила, денег требует. А я… я ей все отдала. А теперь она грозится, говорит, что скажет тебе, будто Павлуша… будто он не твой. Что я с Витькой…
— А был Витька? — жестко спросил Алексей.
— До тебя, Лёшенька! Один раз, по глупости! Как перед Богом клянусь! Ты у меня первый и единственный! Ты… ты мой самый родной…
Алексей долго молчал. В нем боролись гнев, брезгливость и… странное чувство облегчения? Он не знал. Потом встал, молча прошел в сени и вернулся с топором.
— Где она?
— Лёша! Не надо! — Нина вцепилась в его руку.
Но он только отодвинул ее, сел на мопед и уехал в Козловку.
В доме тёщи дверь висела на одной петле, пахло перегаром, кислой капустой и немытым телом. На кровати, поверх грязного тряпья, спал, посапывая, тесть. Клавдия сидела за столом и резала сало.
— О, зятек! — заулыбалась она щербатым ртом. — С приездом! Денег принес? А то мы тут с отцом совсем…
Алексей молча подошел к столу и с размаху всадил топор в столешницу. Лезвие вошло в дерево по самый обух.
— Слушай сюда, — сказал он тихо, глядя Клавдии прямо в зрачки. — Еще раз переступишь порог моего дома. Еще раз денег попросишь. Еще раз Нину тронешь или про Пашку хоть слово кому скажешь — я тебя здесь, этим топором, на доски распущу. И не посмотрю, что ты мне тёща. Поняла?
Клавдия мелко закивала, застучав зубами о край кружки.
С тех пор она обходила их дом седьмой дорогой. Даже трезвая, если несло мимо, сворачивала в поле и делала крюк в три километра.
Жизнь наладилась. Но Катерина видела: нет в брате огня. Уважает Нину, не обижает, даже приласкать может, но смотрит сквозь нее. И все чаще стал Алексей задерживаться в гаражах, с мужиками, уходить на рыбалку с ночевкой. А потом в поселке поползли слухи.
В райцентре, в конторе «Сельхозтехники», куда Алексей часто ездил за запчастями, работала Марина. Чернобровая, статная, с дерзким смехом и глазами, которые жгли насквозь. Марина была вольная птица, разведенка, и на Алексея положила глаз давно. И вот однажды, после получения зарплаты, они встретились у магазина. Разговорились. А через месяц весь поселок уже судачил: Савельев гуляет от жены.
Марина не скрывала. Она ходила гоголем и подружкам хвасталась:
— Уйдет он от своей теломягкой, вот увидите. Кому такая квашня нужна? А я ему и детей нарожаю, и в доме огонь разведу. Душа у него ко мне лежит, это я точно знаю.
Нина узнала. Добрые люди донесли. И если после смерти Павлуши это стало бы ударом, то сейчас, когда сын был жив и здоров, это была просто глухая, темная тоска. Она не устраивала скандалов, не выясняла отношений. Она просто тихо плакала по ночам, зажимая рот подушкой, чтобы не разбудить мужа и сына.
Узнала и Катерина. Влетела в дом к брату, как фурия, сметая все на своем пути.
— Ты что творишь, ирод?! — закричала она, тряся его за грудки. — Ты про жену подумал? Про сына? Ты с кем связался?! С проходимкой этой!
— Отстань, Кать, — Алексей хмуро отвел ее руки. — Ничего ты не понимаешь. Это любовь. Чувствую я к ней то, чего к Нине никогда не было. Поняла? Сердце заходится, как увижу. Вот что это, если не любовь?
— Любовь? — Катерина даже опешила от такой наглости. — Ты про любовь говоришь? А где она была, когда ты Нине клятвы давал? Когда Павлушку зачинал? Ты, пёс шелудивый, долг свой выполнял, а чувства в кармане носил до поры до времени? Так вот что я тебе скажу. Иди к ней. Иди прямо сейчас. В чем есть, в том и иди. А все, что вы с Ниной нажили — дом, хозяйство, все ей оставь. Иди к своей любви гол как сокол, поживи у нее в примаках, посмотрим, как она тебя встретит.
Алексей побледнел, но промолчал. Слова сестры задели его за живое.
В тот же вечер он поехал к Марине. Она встретила его нарядная, пахнущая духами, обвила шею руками.
— Лёшенька, я так ждала! Ну что? Когда ты от своей этой… уйдешь?
— А если прямо сейчас уйду? — спросил он, глядя ей в глаза. — Если все им оставлю, как сестра сказала? С тобой жить буду.
Марина на секунду замерла. Красивое лицо ее исказилось.
— То есть как это — все оставишь? Дом? А жить мы где будем? У меня комната в общаге, сама знаешь.
— Ну, построимся, — сказал Алексей. — Главное, мы же вместе.
— Вместе-то вместе, — Марина отстранилась, поправила прическу. — Только что ж это получается? Я тебе, мужику, даром что ли нужна? Ты приходишь ко мне, как погорелец. А мне детишек рожать надо, семью вить, а не по общагам мыкаться. Нет, Лёша, так не пойдет. Иди ты… подумай сначала, прежде чем такие слова говорить.
Она выпроводила его за дверь, и Алексей остался один в темноте, на осеннем ветру, который продувал его легкую куртку насквозь.
Любовная пелена спала. Резко, как стекло, разбившееся вдребезги. Стыд жег его огнем.
Он вернулся домой, прошел в спальню. Нина не спала, сидела на кровати, обхватив колени руками.
— Прости меня, Нин, — сказал он, не поднимая глаз. — Дурак я был. И скотина последняя. Не знаю, сможешь ли ты простить, но больше этого не будет. Никогда.
Нина молчала. Долго, очень долго. Потом встала, подошла к нему и прижалась лицом к его груди.
— Я знаю, Лёша, — прошептала она. — Я всегда знала, что ты вернешься.
Павлуша рос, радуя родителей. В школу пошел — одни пятерки, учителя нахвалиться не могли. Друзей — полдеревни, всегда улыбчивый, приветливый, заботливый. Катерина души в племяннике не чаяла, баловала его то обновкой, то гостинцами. Алексей на шестнадцатилетие подарил ему новенький мотороллер «Вятку», красный, с блестящими крыльями. Павлуша был на седьмом небе.
Тот день выдался солнечным, по-летнему теплым, хотя на календаре был уже октябрь. Павлуша собрался с друзьями в соседнее село, в клуб, на дискотеку. Улыбнулся матери на прощание, махнул рукой отцу и укатил, весело тарахтя моторчиком.
Соседка Горбачиха прибежала через час. Она вбежала во двор, задыхаясь, хватаясь за сердце, и не могла вымолвить ни слова.
— Ну что? Что случилось? — Катерина выскочила на крыльцо.
— Там… там… Павлуша ваш… на мотороллере… на повороте у старого моста… грузовик… — Горбачиха всхлипнула. — Там кровища…
Как Алексей бежал те три километра, он не помнил. Он летел, падал, сдирал колени, поднимался и снова летел. В голове билась одна мысль: «Только бы жив! Только бы жив!».
Он не успел.
Павлуша лежал на обочине. Он был еще теплый. И улыбался. Странная, спокойная, детская улыбка застыла на его губах.
Алексей упал рядом на колени, в пыль, в кровь, и завыл. Завыл так, как воют только волки, потерявшие волчонка.
Дальше была черная пустота. Поминки, сорок дней, полгода. Катерина почти не отходила от брата, боялась, что руки на себя наложит. Нина превратилась в тень. Она не плакала, она просто перестала существовать для этого мира. Молчала, делала что-то по дому механически, и смотрела в одну точку.
Проводив тех, кто приходил на полгода, они остались вдвоем. В доме было тихо, только часы тикали на стене.
— Я пойду, Лёша, — вдруг сказала Нина. Голос у нее был чужой, скрипучий.
— Куда пойдешь? — не понял Алексей.
— К родителям. Назад. А ты… ты живи. Ты молодой еще, здоровый. Найдешь себе бабу здоровую, детей нарожаешь. Правильных детей.
— Ты что несешь, Нинка? Опомнись!
— Все одно говорят, Лёша. За глаза. Шепчутся. Что не мог ты больше детей иметь, что Павлуша… не твой был, а я тебя обманывала. А раз не твой, то Бог его и забрал. А ты им всем докажи. Докажи, что можешь. Найди другую, нарожай кучу, чтобы всем стало ясно, что не семя в тебе плохое, а я… я порченая.
Она упала перед ним на колени, обхватила его ноги, зашептала горячечно:
— Я уйду, Лёшенька, я не держу тебя. Ты освободишься и докажешь им всем! Пусть знают, что Павлуша… твой был, любимый, родной…
— Встань! — Алексей рванул ее с пола, прижал к себе так сильно, что у нее хрустнули кости. — Встань, дура! Слышишь меня? Если ты уйдешь, я за тобой следом уйду. К Павлуше. Поняла? Жить мне без тебя не для чего. Ты моя жена. Ты мой человек. И не смей никогда больше такого говорить. Никогда.
Нина подняла на него заплаканные глаза. И впервые за долгие годы он увидел в них не собачью преданность, а что-то другое. Глубину. Боль. И нежность.
— Лёша… — только и смогла выдохнуть она.
И в этот момент что-то щелкнуло в груди у Алексея. Тот самый замок, который был закрыт на все засовы, вдруг распахнулся. Он смотрел на ее бледное, исхудавшее лицо, на эти светлые ресницы, на дрожащие губы, и сердце его сжалось от такой острой, пронзительной любви, что он едва не задохнулся.
— Нинка… — прошептал он, гладя ее по голове. — Нинка… Глупая ты моя. Родная.
С этого дня все изменилось. Они не просто жили вместе — они были неразлучны. Алексей не мог надышаться на жену. Ему казалось, что она с каждым днем становится красивей: тоньше, изящней, родней. Он ловил ее взгляды, ее улыбки, которые стали появляться все чаще. Глаза его горели тем самым огнем, о котором когда-то мечтала Катерина.
Но, видно, не судьба была им познать простого счастья. Год спустя Нина, съездив в районную больницу, вернулась сама не своя.
— Ты чего, Нин? Заболела что ли? — встревожился Алексей.
— Лёша… — голос ее прервался. — Я думала, задержка… думала, может, Бог дал нам еще одного, взамен Павлуши… А оказалось… Врачи сказали, что… по моей вине детей у нас больше не будет. Я, когда молодой была, простудилась сильно, запустила… Помнишь, еще Павлуша маленький был, я пластом лежала неделю? Не послушала тогда Катерину, в больницу не поехала… Вот теперь… расплата.
Она разрыдалась, уткнувшись ему в плечо.
— Ваня… может, есть у тебя где ребеночек? Ну, от той, от чернобровой? Я бы его приняла, как родного! Воспитала бы! Я бы так его любила…
— Глупая, — Алексей обнял ее крепко. — Никого у меня нет и не было. Кроме тебя, одна ты у меня. Значит, так тому и быть. Проживем вдвоем. Друг для друга. Что ж теперь…
Нина затихла, но в душе ее поселилась черная тоска. Она считала себя неполноценной, виноватой перед мужем. Она хотела дать ему счастье отцовства, но не могла.
Прошло два года.
В ту зиму морозы стояли лютые. Алексей поехал в поле, в сенной сарай, что стоял на отшибе, чтобы взять охапку сена для козы. Зашел внутрь, взял вилы, воткнул их в копну и вдруг услышал тоненький писк. Он замер. Писк повторился. Осторожно разгребая сено, он обнаружил там двух детей. Мальчика лет пяти и девочку лет трех. Грязные, полураздетые, в чем мать родила, они дрожали мелкой дрожью и смотрели на него огромными испуганными глазами.
— Вы откуда здесь? — только и смог выдохнуть Алексей.
Дети молчали. Он закутал их в тулуп, посадил в сани и привез домой.
— Нинка! Смотри, кого я нашел! — закричал он с порога.
Нина ахнула. Она мигом растопила печь, налила в таз теплой воды, накормила детей горячей картошкой с молоком. Мальчик, отогревшись, рассказал, что их мать ушла в город три дня назад и не вернулась, а они есть захотели, замерзли и пошли к бабушке в Лесные Ключи, да заблудились, в сено залезли погреться. Бабушка их, оказывается, уже год как умерла, а они не знали.
— Из Козловки они, Нин, — сказал Алексей. — Из твоих родных мест.
Нина смотрела на детей, и сердце ее таяло. Мальчика звали Миша, девочку — Света.
Алексей съездил в Козловку, нашел мать. Та, пьяная в стельку, отмахнулась от него:
— Забирай, если надо! Мне они только мешают! Сами придут, никуда не денутся.
Дети не пришли. Через неделю они снова стояли на пороге дома Савельевых. Мать их выгнала, или они сами ушли, никто не знал.
— Я не отдам их, Ваня, — твердо сказала Нина, глядя на мужа. — Видишь, они к нам как к родным тянутся. Запоминают дорогу. Не отдам я их этой пьянице.
Алексей только кивнул. Вместе они поехали к участковому, к председателю сельсовета. Там сначала замахали руками: по закону надо в детдом, а там уже усыновление, если желающие найдутся. Но Катерина, узнав, подняла на уши всю округу. Письма писали в район, в область. Всем миром встали на защиту детей. Мать-горемычная, припертая к стенке участковым, быстро подписала отказную и укатила в неизвестном направлении.
Так в доме Алексея и Нины появились Миша и Света.
Дом ожил. Снова звучал детский смех, снова по утрам надо было варить кашу, проверять уроки. Нина расцвела на глазах. Она с головой ушла в заботы о детях, и черная тоска отступила. Алексей с удивлением обнаружил, что быть отцом — это не только обязанность, но и огромное счастье. Миша оказался способным парнем, во всем старался помогать новому отцу, а Света была маленькой хозяюшкой, маминой помощницей.
Даже Клавдия Степановна с отцом, узнав о внуках, притихли. Стыдно им стало, что ли. Бросили пить, потихоньку прибрали свой дом и стали захаживать к Савельевым — понянчиться с Мишей и Светой, приносили гостинцы, варенье свое, которое научились варить. Так и породнились.
Катерина, которая так горевала о племяннике, теперь просто купала ребятишек в своей любви. Для них у нее всегда был припасен леденец или теплые носки, связанные своими руками.
Дети знали, что у них был брат Павлуша. Каждый год, в день его рождения, они всей семьей ходили на кладбище, и Нина рассказывала им, какой он был хороший, светлый мальчик. Они называли его «старшим братом» и украдкой оставляли на могилке самые красивые цветы из сада.
Годы летели незаметно. Миша выучился на инженера, уехал в город, построил дом, женился. Света окончила педагогический, вернулась в Лесные Ключи, работала в той самой школе, куда когда-то ходил Павлуша, учила деревенских ребятишек добру и справедливости.
Алексей и Нина так и жили душа в душу. Дождались внуков, нянчили их, рассказывали им сказки и каждое лето пекли огромные пироги с яблоками из своего сада. Сад этот разросся небывало. Яблони, посаженные еще при Павлуше, давали богатый урожай, и внуки любили приезжать в Лесные Ключи именно на Яблочный Спас.
В один из таких дней, когда сад стоял в золоте и багрянце, а в воздухе пахло антоновкой и медом, девяностолетний Алексей сидел на лавочке возле дома, грел на солнце старческие руки. Рядом, положив голову ему на плечо, дремала Нина. Он смотрел, как правнуки носятся по траве, ловя друг друга, и думал о том, какой долгой и странной была его жизнь.
Он вспомнил, как шел к сестре просить совета, думая, что берет на себя ношу. А получил — счастье. Самую большую, самую тихую, самую настоящую любовь. Ту, что не бьет через край поначалу, а зреет годами, как то самое яблоко, наливаясь соком и солнечным светом.
— Нин, — тихо позвал он.
— А? — она приоткрыла глаза.
— Спасибо тебе, — сказал он.
— За что, Лёш?
— За то, что не ушла тогда. За то, что ждала. За все.
Она улыбнулась той же тихой, светлой улыбкой, с которой когда-то сидела за свадебным столом, и ничего не ответила. Только крепче прижалась к его плечу.
Алексей не стало через неделю. Он уснул и не проснулся. Нина пережила его всего на два дня. Соседи говорили, что видела, как утром она вышла в сад, села под любимой яблоней, обняла ствол и так и осталась сидеть.
Похоронили их рядом, под одним крестом. А на кресте, сбоку, маленькими буковками, кто-то дописал: «Павлуша, Миша, Света и все-все их деточки».
Внуки и правнуки до сих пор приезжают в Лесные Ключи на Яблочный Спас. И рассказывают своим детям историю о том, как прадед и прабабка друг друга любили. Так за ручку всю жизнь и прошли. И даже смерть их не разлучила.
