Он вернулся с чужой свадьбы и твёрдо решил: хватит ждать. Утром переплывёт Ангару и заберёт ту, что снится каждую ночь, — даже если придётся украсть. Она для него — свет в окошке, но согласится ли стать его судьбой? Читайте историю о первой любви, таёжной страсти и единственной, ради которой пойдёшь на дно
Петр Савельич Лузгин возвращался с торжества. С чужого торжества. Не сказать, чтобы они с Зиновием водили крепкую дружбу, так, сошлись на лесоповале в одной артели. Но гуляла вся артель от души, и Петр, махнув рукой на домашние дела, остался дотемна.
Конь, старый мерин по кличке Воронок, учуяв, что хозяин правит балкой не столько им, сколько своими думами, сбавил шаг до ленивой рысцы. Петр очнулся, тряхнул поводьями:
— А ну, лежебока, не спать! — голос его звучал мягко, беззлобно. Спешил он, чтобы успеть до того, как синяя хмарь окончательно накроет тайгу.
За поворотом, в сумерках, блеснула знакомая излучина Ангары. Здесь, на этом яру, они в детстве сидели с удочками, ловили хариуса. Из тощего, вечно простуженного паренька, над которым посмеивались сверстники, Петр выматерел в настоящего кряжистого мужика. Ширина плеч у него была такая, что в дверной проем приходилось бочком протискиваться, а в руках, казалось, была такая силища, что он мог своротить один из тех валунов, что в изобилии лежали по берегам. Невысокий, но плотный, сбитый на совесть, Петр к двадцати пяти годам не спешил надевать хомут семейной жизни.
— Пустобрешек нам в доме не нужен, — говорил он матери, Агафье Петровне, которая одна подняла его после того, как отец сгинул на лесосплаве.
А тут еще Зиновий поддел его сегодня, когда мужики завели разговор о бабах.
— Ты, Петро, на Меланью Коровину засматривайся. В самый раз выйдет! — хохотнул он, утирая бороду.
Сказано это было для смеха, но Петр насупился. Лицом он был неказист, крупные черты, нос картошкой, да и плясуном никогда не слыл, балалайку в руки брал редко, больше по работе тосковал.
«Ничего, — подумал он с внезапной злостью, — я такую сыщу, что все рты разинете».
Он снова вспомнил слова Зиновия и поморщился. Меланья была бабой видной, но грубой, с широкими скулами и мужицкой походкой. Нет, не о ней мечталось.
Петр вдруг увидел мысленно картину месячной давности. Тогда, в сенокосную пору, приехала на дальний покос помогать стряпухе тетке Глафире девушка из-за Ангары, из деревни Сосновки. И в тот миг Петра будто обухом по голове ударило. Стояла она у костра, поправляла платок, из-под которого выбилась русая прядь, и пламя освещало ее лицо с огромными, темными, как ночная река, глазами.
— Лузгин, аль сена захотелось? — хохотнула тетка Глафира, заметив его остолбеневший взгляд. — Не гляди так, не твоего поля ягода, обожжешься!
Петр отошел к стогу, хрустнул шеей, пытаясь сбросить наваждение. Но понял тогда же четко и ясно: эта девка, Ульяной ее назвали, станет его судьбой.
— Быть по сему, — прошептал он тогда, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.
Ульяна его будто не замечала. Попадался он ей на глаза, да только пугал своим тяжелым, немигающим взором. И ладно, что хоть не лез с разговорами.
А он и не знал, о чем с ней говорить. Подраться — это завсегда пожалуйста, стенка на стенку сходиться — это по нему. А какие слова такой писаной красавице говорить — ума не приложишь.
И теперь, возвращаясь с чужой свадьбы, он твердо решил: время пришло. Пока не увел кто шустрый.
Вот и родное подворье, потемневшие бревна, резные наличники.
— Отдыхай, Воронок, — сказал Петр, принимаясь распрягать мерина. — Потом задам тебе сенца.
В тот же вечер он объявил матери о своем намерении.
Агафья Петровна, женщина сухопарая, с лицом, изрезанным морщинами, словно старая береста, всплеснула руками.
— Господи Исусе! Да неужто из Сосновки, с того берега? И когда ты только углядел?
— Не перечь, мать. Сказано — женюсь.
— А родители у ней кто? Спросил хоть?
— Сирота она. У тетки живет.
Агафья Петровна вздохнула, помолчала, теребя край фартука. Война и тяжелые годы высушили ее, забрали мужа и двоих старших сыновей, оставив только этого, младшего, позднего. Сердце за него болело постоянно.
— Ну, спроси у девки согласия, — наконец вымолвила она. — Нешто силком тащить?
— Согласится, — упрямо мотнул головой Петр. — А нет — уговорю. Или украду.
— Типун тебе на язык, окаянный! — замахала на него мать. — Не накликай беду. Мало ли девок окрест?
— Много, мать. Да Ульяна — одна.
— Ну, ин ладно. Тетку ее, значит, сперва проведать надо, замест матери она.
На работе Петр пропадал дотемна, а после бежал на высокий берег Ангары. Стоял, смотрел на ту сторону, где за полоской тайги пряталась Сосновка. Широка Ангара, быстра, не переплыть. Мужики на лодках вдвоем садятся, да и то гребут до изнеможения.
А Петр готов был хоть вплавь. Были бы крылья — полетел бы. Там, за рекой, жила Ульяна.
Сядет он на замшелый валун и думает, как в субботу явится, как войдет в калитку, как скажет ей все, что накипело.
В воскресный день, сговорившись с соседом, бывалым рыбаком дядей Степаном, да наказав матери готовить угощение, Петр достал из сундука новую сатиновую рубаху, пригладил чуб влажной ладонью.
— Чего перед самоваром выплясываешь? Зеркало вон висит, — подсказала мать.
— Ну его, зеркало. Девкам в него глядеться, — буркнул Петр. — Ты лучше собирайся, мать. Дядя Степан, чай, заждался на берегу.
Агафья Петровна вздохнула, перекрестилась на темный образ в углу и засеменила следом.
— Бабы на колодце болтали, — начала она, пока спускались к реке, — перекроют скоро Ангару-то. Совсем, говорят, остановят.
— Брешут твои бабы, мать, — отозвался Петр. — Станцию тут строить будут, ГЭС называется. Чтоб свет везде был. А воду назад не остановишь. Ее, матушку, только в другое русло пустят.
— Ох, умный ты у меня, Петенька, — с гордостью и горечью проговорила Агафья Петровна. — Учиться бы тебе… А нынче вон, сватать едем… кота в мешке.
— Полно тебе, мать. Какой кот? Я работящий, ты меня таким вырастила. Не пропадем. Лишь бы согласилась девка.
Дядя Степан, коренастый старик с прокуренными усами, уже поджидал их у лодки-ангарки, смолистой и крепкой.
— Ну что, жених, принарядился? — крякнул он, окидывая Петра цепким взглядом. — А ты плечи-то расправь, не горбись. Соколом гляди! — Он ловко отвязал лодку. — Садись, касатики. Поплыли за счастьем.
Ульяна и впрямь только несколько дней назад узнала, что Петр свататься надумал. Вспыхнула вся, как заря, но виду не подала.
— Ну, так что скажешь, Ульянушка? — тихо спросил Петр, когда они встретились у околицы. — Поди, дивно тебе, что вот так, с бухты-барахты, свататься пришел? Я ведь и за руку-то тебя не трогал.
Усмехнулась Ульяна, пряча глаза.
— То-то и оно… Больно ты скорый. С чего взял-то, что пойду?
— Пойдешь, Ульяна, — твердо сказал Петр. — Потому как лучше меня не сыщешь. Знаю, трудно тебе у тетки. А у нас с матерью дом справный, хозяйство. Не богато живем, да не тужим. Своим горбом все нажито. Введу тебя в дом — живи да радуйся.
Ульяна повела плечом, теребя кончик косы.
— Ишь ты… Царицей, значит, сделаешь?
— Царицей, — кивнул Петр. — Ты для меня и есть царица.
— Только у твоей царицы приданого — шиш да нищего, — горько усмехнулась она. — Тетка, почитай, полотенце сунет, и весь сказ.
— Да Бог с ним, с приданым! — горячо воскликнул Петр. — Не в этом счастье. Мы в новой стране живем, не в старых веках. Мать моя войну пережила, мужа схоронила, детей… Не за добро они воевали, за жизнь. А остальное — наживное. В сундуке у матери всего полно. Мне от твоей тетки ничего не надо, только бы не перечила.
Ульяна промолчала, закусив губу. И радостно ей было от его слов, и тревожно. Тетка ее, Меланья (да, именно так звали ту самую бабу, на которую Зиновий Петру указывал — однофамилица, стало быть), была женщиной властной и себе на уме. Жила она с двумя пацанами, и Ульяна была у нее и за няньку, и за работницу. Мечтала тетка пристроить племянницу, да так, чтоб себе выгоду иметь.
А тут еще повадился ходить к ним вдовец из соседней деревни, Епифан. По летам ровня тетке, солидный, при деньгах. Меланья сначала для себя его привечала, прихорашивалась, стол накрывала. А Епифан, мужик еще крепкий, с маслеными глазами, все чаще на Ульяну поглядывать стал. Услышит, бывало, как она с ребятишками возится, и улыбается нехорошо.
Меланья это сразу приметила, баба тертая. И начала она с того дня житья племяннице не давать: то пошли туда, то сделай это, только бы с глаз долой убрать, пока Епифан в гостях.
— Ульяна, иди в огород, картошку окучь!
— Да окучила я уже, теть Меланья.
— А ты еще раз окучь, не мешайся тут!
Все это пронеслось в голове у Ульяны, пока она слушала Петра. Сначала мелькнула мысль: вот оно, избавление. От теткина гнета, от работы бесконечной, от липких взглядов Епифана. Она посмотрела на Петра: крепкий, надежный, как тот валун на берегу. С ним, как за каменной стеной.
И тут же сердце кольнуло: а люб ли он ей? Люб ли? Не знала она ответа. А кто люб — и сама не ведала.
— Ну, так приехать-то? — голос Петра вывел ее из забытья.
Ульяна представила теткин дом, представила Епифана и, помедлив, кивнула.
— Приезжай, коли я тебе так нужна.
— Нужна! — выдохнул Петр. — Как воздух! Как свет! — Он шагнул ближе. — А я тебе? Нравлюсь ли хоть капельку?
Ульяна подняла на него глаза, долгим взглядом посмотрела.
— Не знаю, Петр. Вот тебе крест — не знаю. Ты вроде мужик хороший. А как там дальше будет… Неведомо.
— Ульяна! — Он взял ее за руку, и она почувствовала жар его ладони, услышала, как бешено колотится его сердце. — Одна ты у меня на уме! Свету белого без тебя не вижу! С того берега, бывало, гляжу на вашу сторону, и думается мне — там она, моя суженая. Откажешь — вплавь пущусь, хоть и быстра Ангара. Доплыву ли…
— Да что ты, что ты, — испугалась Ульяна. — Не надо вплавь. Приезжай, Петр. Приезжай, поглядим.
Две деревни, Сосновка и Берёзовка (так звалось село Петра), стояли друг против друга на разных берегах Ангары. Сосновка утопала в зелени боров, подступавших прямо к огородам. Берёзовка же прилепилась к подножию сопок, откуда открывались бескрайние дали.
Жили дружно, помогали друг другу. Река хоть и разделяла, но и связывала. Летом на лодках плавали, зимой по льду дорогу накатывали. И молодежь с берега на берег гулять бегала.
Вот и в то лето, когда Петр впервые увидел Ульяну, она приезжала в их края за ягодой, и ее отправили помогать на покосе, потому что своих рук не хватало.
Росла Ульяна неприметной, говорили про нее — худышка, жердь жердью. А тут вдруг, как налилась, расцвела — глаз не отвести. Тут-то Петр и спохватился.
Идут они втроем от лодки по тропинке вверх, к Сосновке. Дядя Стеван впереди шагает бойко, за ним Петр, а позади всех Агафья Петровна поспешает, покряхтывая.
— Мать, не отставай, — обернулся Петр, протягивая руку. — Давай помогу.
— Иди уж, я не старая еще, — отмахнулась Агафья Петровна.
Дом Меланьи стоял на взгорке, скрытый за старыми ветлами и черемухой. Мальчишки, сыновья Меланьи, первыми завидели гостей. Как воробьи слетели с забора и шмыгнули в калитку. Весть о сватах разнеслась по деревне мгновенно.
Меланья, еще не старая, но уже обрюзгшая баба с цепкими глазами, встретила их на крыльце, подоткнув чистый передник.
— Милости просим, гости дорогие! — запела она, но глаза ее ощупывали пришедших, прикидывая, с чем пожаловали. — Проходите в избу, не стойте на пороге.
В горнице было чисто прибрано, пахло пирогами. За столом уже сидели мальчишки, тараща глазенки. Ульяна стояла у печи, потупившись, словно не в себе.
— А вот и наша красавица, — начала Меланья нараспев, подталкивая племянницу к столу. — Лебедушка моя, кровинушка. Сироткой росла, я ее вырастила, не отдала в детдом. Как же я без нее теперь…
— Здравствуйте, — тихо сказала Ульяна, поднимая глаза на Петра.
Тот стоял как пень, мял в руках шапку, не зная, куда девать глаза. Дядя Степан, напротив, был весел и разговорчив, нахваливал жениха, его силу и работящесть.
— Ну, что, хозяюшка, — крякнул он, обращаясь к Меланье, — пора и честь знать. Отдавай нам девицу. Видишь, как парень сохнет.
Агафья Петровна поддержала:
— Пора уж ей, Меланья. Не век в девках сидеть. Прими наше сватовство.
Тут Петр откашлялся, шагнул вперед, поклонился Меланье, а потом Ульяне.
— Ульяна, — голос его дрогнул. — Слово мое крепкое. Буду тебе мужем верным, защитой и опорой. Все для тебя сделаю. Не обижу.
Меланья всплеснула руками, заголосила, но больше для порядку:
— Охти мне! Да как же я без Ульянушки-то? Кто мне по дому поможет, кто за ребятишками присмотрит? Осиротею я совсем!
— Теть Мелань, я еще слова не сказала, — тихо, но твердо произнесла Ульяна.
Все замерли. Тишина в избе повисла такая, что слышно было, как муха бьется о стекло. Меланья перестала голосить, уставилась на племянницу. Петр побелел под загаром.
Ульяна перевела взгляд с тетки на Петра, на его искаженное тревогой лицо, на Агафью Петровну, замершую с испугом в глазах. И вдруг поняла: этот человек, такой большой и неуклюжий, смотрит на нее с такой надеждой и такой нежностью, каких она отродясь не видывала.
— Согласна я, — выдохнула она.
Меланья тут же снова запричитала, но уже по-другому, засуетилась вокруг стола, зазвенела посудой.
— Ну, вот и ладненько! Вот и славненько! Сватьюшка ты моя, Агафья Петровна! А ты, зятек, уж не оставь нас, сирот. Помогай, чем сможешь. Ребятишки вон мал мала меньше…
Петр, сияя, переглянулся с матерью. Гора с плеч свалилась.
— О чем разговор, тетка Меланья! — прогудел он. — Считай, мы теперь одна семья. Река не помеха. Всегда поможем.
Выпили за молодых, заговорили о свадьбе. Решили играть через месяц, как уберется хлеб.
А через две недели грянула беда. Пришли известье, что на строительстве ГЭС, на том берегу, где должны были взрывать скалу, случился обвал. Несколько человек завалило породой. И среди них, как шепотом передавали из дома в дом, был Петр Лузгин. Уехал он на заработки, хотел денег поднакопить к свадьбе, подрядился на взрывные работы, там платили хорошо.
Ульяна, когда услышала это, свету не взвидела. Упала на лавку, зашлась в беззвучном плаче. Меланья причитала, бегала по деревне, собирала слухи. Агафья Петровна слегла, сердце прихватило.
Две недели Ульяна места себе не находила. Похудела, почернела лицом. На работу ходила как чумная. А в душе, сквозь горе, пробивалось вдруг отчетливое, страшное понимание: люб он ей. Люб Петр! И только теперь, когда потерять его могла, поняла это.
На исходе второй недели пришла весточка. Живой Петр. В больнице в райцентре, в госпитале. Контузия тяжелая, нога перебита, но живой. Очнулся и первым делом спросил: «А Ульяна моя как? Невеста».
Ульяна, не помня себя, кинулась к реке, наняла лодку у дяди Степана, переправилась на тот берег и пешком, через тайгу, пошла в город, за тридевять земель.
Пришла в больницу, чуть живая от усталости и страха. В палату ее пустили не сразу. А когда пустили, увидела она Петра, бледного, с перевязанной головой, и нога в лубках. Сердце ее разорвалось от жалости и любви.
— Петя, — только и смогла выдохнуть она, бросаясь к койке.
Петр смотрел на нее воспаленными, но счастливыми глазами.
— Жива… Пришла… А я уж думал, не свидимся. Ульяна, Ульянушка, прости меня. Зачем я на эту стройку подался, зачем не послушался матери…
— Молчи, молчи, — шептала она, гладя его по щеке. — Живой ты. А остальное — ничего. Все будет хорошо.
Она осталась в городе, сняла угол у одной старушки и каждый день ходила в больницу, носила передачи, читала ему вслух, просто сидела рядом, держа за руку.
И здесь, в палате, в долгих беседах, они узнали друг друга по-настоящему. Петр рассказывал о своем житье-бытье, об отце, о братьях, о том, как мечтал построить свой дом на высоком берегу. Ульяна слушала, и в сердце ее расцветала нежность, глубокая, настоящая, которой она раньше не знала.
Месяц пролетел незаметно. Петра выписали, нога срослась, только легкая хромота осталась да шрам на виске, который делал его лицо даже мужественнее.
Вернулись они в Берёзовку. Агафья Петровна, увидев их вместе, живых и невредимых, расплакалась и велела готовиться к свадьбе. Меланья, прослышав о несчастье, поутихла, да и Епифан куда-то сгинул, не до жиру стало.
Свадьбу сыграли на Покров. Гуляла вся Берёзовка, приплыли и из Сосновки. Дядя Степан был за тысяцкого. Зиновий, тот самый, что подначивал Петра на Меланье жениться, сидел за столом, крякал от удовольствия и поднимал тосты за молодых.
— Ну, Петро, уел ты меня! — смеялся он. — Такую кралю отхватил! И где ты только такую сыскал? За морем-океаном?
А Петр смотрел на Ульяну, на ее сияющие глаза, на румянец, заливший щеки, и не верил своему счастью.
Вечером, когда гости разошлись, они вышли на крыльцо. Ангара шумела внизу, темная, холодная, но для них она была теперь не преградой, а частью их общей жизни. Высоко в небе, уже по-осеннему звездном, пролетел косяк журавлей, курлыча на прощание.
— Холода скоро, — сказала Ульяна, зябко поводя плечом.
Петр обнял ее, прижал к себе.
— Не бойся. В нашем доме тепло будет. Я печку так сложил — закачаешься.
Она прильнула к нему, чувствуя его силу и надежность.
— А знаешь, Петя, — тихо сказала она, — я ведь тогда, на покосе, когда ты на меня смотрел, испугалась. Думала, страшный ты, медведь медведем. А ты вон какой… Добрый.
— Я для тебя, Ульяна, кем хочешь буду, — ответил он. — Медведем, если надо, — защищать. А дома — просто Петькой, мужем твоим.
Она подняла на него глаза, полные любви и благодарности. И он понял, что жизнь прожита не зря, что все испытания были к этому часу, к этому мигу, когда она рядом, его жена, его судьба.
— Пойдем в дом, Ульянушка, — сказал он. — Мать заждалась. Чай, пироги стынут.
Они вошли в избу, где горел свет, где пахло сдобой и уютом, где Агафья Петровна, улыбаясь сквозь слезы, ставила на стол пузатый самовар. И Ангара шумела внизу, под кручей, но шум этот был теперь не тревожным, а родным, убаюкивающим. Она текла по их земле, соединяя два берега в одно целое, как соединила она два сердца.
А через год, весной, когда Ангара вскрылась и по ней пошли первые льдины, в доме Лузгиных закричал первенец. Назвали его в честь деда Савелием. И Агафья Петровна, глядя на внука, приговаривала:
— Расти, Слава, большой да здоровый, как батя твой. И любить учись так же крепко, как он нашу Ульяну полюбил. А река наша, Ангарушка-матушка, пусть вас хранит.
Так и жили. На том берегу, в Сосновке, хозяйствовала Меланья с ребятишками, которым Петр с Ульяной постоянно помогали. А на этом берегу, в Берёзовке, рос новый дом, крепкий, рубленый, с резными наличниками, на высоком яру, откуда открывался вид на всю Ангару, на сопки, на бескрайнюю тайгу. И соловьи по весне заливались так, что сердце замирало от счастья.
