«Ты с ума сошла? Это же просто собака!» — кричала родня, когда Глаша хоронила Персика. Она поставила собаке памятник дороже, чем отцу, и теперь вся семья шепчется за её спиной. Но когда на кладбище находят забытого щенка, Глаша делает выбор, который разделит родственников навсегда — и заставит даже скептиков понять: настоящее сердце не умеет любить наполовину
Холодный ветер гнал по кладбищенскому небу тяжелые, будто набухшие свинцом, облака. Они цеплялись за макушки старых лип, роняли на землю редкие, но увесистые капли. Пахло мокрой глиной, прелью прошлогодней листвы и острым, химическим запахом свежей краски, которой местный умелец Кузьмич только вчера покрыл оградку купца Епифанова.
Глафира Семеновна, которую все домашние, а особенно матушка, звали просто Глашей, опустилась на колени прямо в влажную землю. Она не чувствовала холода, который предательски пробирался сквозь плотные чулки. Перед ней, на небольшом холмике, сиротливо темнел свежий гранит. Полировка играла даже в этот пасмурный день, отражая серый свет. На камне красовалась фотография кудрявого шпица по кличке Персик. Фотография была цветная, ламинированная, обрамленная затейливой вязью из розочек и бантиков. Памятник был выполнен с таким тщанием, с такой любовью, что стоящий по правую руку скромный, стандартный обелиск ее отца, Семена Игнатьевича, смотрелся рядом с ним бедным родственником. На отцовском камне выцвела краска в буквах, да и сама стела чуть покосилась от времени.
— Глаша, вставай, простудишься. Ну что ты убиваешься? Это же собака, в конце-то концов, — подал голос мужчина, стоящий поодаль. Иннокентий Павлович, солидный, грузный, с тяжелой нижней челюстью, нервно теребил галстук, который, казалось, душил его больше обычного. — Нет, вы только посмотрите на это безобразие! — он кивнул в сторону памятника. — Кентий, не бухти, — одернула его жена, полная румяная женщина в строгом темно-синем пальто, которая деловито расстилала на влажной скамейке клеенку. — Дай человеку попрощаться.
— Это не безобразие, Кеша, это память, — еле слышно прошептала Глафира, не оборачиваясь. Ее широкие, крепкие плечи вздрагивали.
Май в этом году выдался обманчивым. Солнце только утром припекало, а к обеду небо затягивало и начинал моросить этот противный, моросящий дождь. Но молодые листочки на березах это нисколько не смущало. Они радостно трепетали, набухали, тянулись к свету, который то и дело прятался.
— Пасхальный стол, между прочим, сам себя не накроет, — проворчал Иннокентий Павлович, но отошел в сторону, достал папиросу и, пряча её в кулак от ветра, закурил, с брезгливостью косясь на могилу шпица.
За столом, сколоченным из двух разнокалиберных лавок, хлопотала Варвара Ильинична. Она ловко орудовала ножом, нарезая кулич ровными, аккуратными ломтями. Рядом, безучастно глядя в сторону старых, позеленевших от времени надгробий, стояла Лиза, жена младшего сына. Хрупкая, светловолосая, с большими серыми глазами, она производила впечатление существа не от мира сего. Ей было откровенно скучно.
— Лизонька, будь добра, принеси-ка вон тот пакет, с салфетками, — попросила Варвара Ильинична, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но в нем проскальзывали командирские нотки.
— А? Что? Да, конечно, — Лиза словно очнулась от забытья. Она сделала шаг, споткнулась о корень, взмахнула руками, едва не опрокинув бутылку с кагором. Варвара Ильинична лишь покачала головой и, достав из своей сумки огромный кусок домашнего сала с мясной прослойкой, принялась нарезать его тонкими, почти прозрачными ломтиками.
— Варя, ты бы дала девке нож в руки, глядишь, и научится, — подала голос из-за оградки Марфа, жена старшего сына. Женщина энергичная, с острым взглядом и цепкими руками. Она как раз закончила натирать до блеска памятник свекрови и теперь критически оглядывала результаты трудов Лизы. — Ох, Господи, посыпка-то вся осыпалась! Ну какой же это кулич? Это мучное изделие без понятия!
— Мало того, что не умеет, так еще и языком чешет, — тихо, но так, чтобы все слышали, пробормотала Варвара Ильинична, забирая у Лизы нож. — Иди, Лизонька, не майся. Вон, лучше на ворон посмотри.
— А я читала, что вообще нельзя еду на могилах оставлять, — вдруг громко сказала Лиза, не желая чувствовать себя бесполезной и стремясь внести хоть какой-то вклад в разговор. — Это же, по сути, язычество. Кормление умерших. Священники говорят, что это пережиток прошлого.
Воцарилась тишина, нарушаемая лишь карканьем ворон и шорохом шин по мокрому асфальту за забором кладбища. Иннокентий Павлович даже перестал дымить, уставившись на невестку.
— Кто говорит? — переспросила Варвара Ильинична, и брови её поползли вверх.
— Ну… батюшки в церкви, — Лиза стушевалась под прицелом трех пар женских глаз.
— А ты у нас, значит, в церковь ходишь? — с легкой усмешкой спросила Марфа. — И часто?
— Я… интересуюсь, — пробормотала Лиза.
— Ты, Лизонька, вот что, — Варвара Ильинична подошла к ней и, понизив голос, назидательно произнесла: — Ты своими интересами нашему столу не командуй. Мы всю жизнь так делали. И родители наши делали, и деды. И ничего, живы. А что до попов, так им лишь бы что запретить. Ты лучше научись мужу борщ варить, а то вон, Кирилл наш в лице изменился, осунулся весь с твоих-то харчей. А это, — она обвела рукой стол, — традиция. Поняла? Тра-ди-ци-я.
— А я всё в церкви освятила, — с вызовом добавила Марфа, отправляя в рот ломтик сала. — И кулич, и яйца. Так что наша традиция самая правильная будет.
Лиза хотела возразить, что освящение и поминальная трапеза на могиле — вещи немного разные, но, встретив тяжелый взгляд свекрови, лишь вздохнула и отошла в сторону, к старому покосившемуся кресту, с которого давно облупилась краска.
В этот момент за оградой раздалось оживление.
— А вот и Глашенька с матерью! — зычно возвестил Иннокентий Павлович, бросая окурок в лужу. — Ну наконец-то! Мы уж думали, вас ждать-не дождаться!
К компании приближалась грузноватая, но статная женщина. Это была Вера Никаноровна, сестра Иннокентия Павловича. Рядом с ней, чуть позади, шла Глафира, которая после коленопреклонения выглядела заплаканной, но умиротворенной. В руках она несла огромный пакет, из которого торчали разноцветные пачки печенья и конфет.
— Простите, ради бога, задержались, — Вера Никаноровна всплеснула руками, при этом ее мелкие, почти бесцветные глазки бегали по сторонам, оценивая, не съели ли без них самого вкусного. — С этим новым бедолагой намучились. Уж такой нервный, такой дикий! Все цветы с подоконников посшибал, потом, извините, на палас наделал, пока мы его мыли-причесывали.
— Опять? — выдохнула Марфа так, что это слово прозвучало как приговор.
— Ах, Марфуш, ну а что делать? Сердце-то не камень. Такой несчастный, брошенный, весь в лишае, у стенки жался. Это ж судьба! — Глафира говорила тихо, но с какой-то внутренней убежденностью, которая не терпела возражений. Она подошла к могиле Персика и, достав из пакета горсть конфет, аккуратно выложила их прямо на гранит, под фотографию. — Кушай, мой хороший. Ты же у меня сладкоежка был. Помнишь, как «Мишек на Севере» любил?
— Глаш, он же от них и того… — Кирилл, муж Лизы, запнулся, не договорив. — Ну, в общем, ветеринар же сказал, что диабет и все дела.
— Ну теперь-то, Кирюш, теперь-то они ему не повредят, — ласково, как маленькому, объяснила Глафира. — Теперь можно.
Иннокентий Павлович снова закатил глаза к небу, словно призывая небеса в свидетели этого абсурда. Вся семья, включая даже Лизу, которая минуту назад спорила о язычестве, с облегчением вздохнула, когда траурная церемония у могилы собаки закончилась и все наконец смогли приступить к трапезе. Смерть Персика развязала им руки. Теперь можно было спокойно приходить в гости к Глаше, не боясь, что на тебя с визгом кинется лохматый монстр, изодрав брюки в клочья. А главное — теперь у Глаши появлялся шанс на нормальную жизнь. На мужика, на ребенка. Ведь ей уже тридцать шесть, и с ее-то любвеобильным сердцем грех не родить.
Глафира, тем временем, отошла в сторонку и присела на лавочку. Перед ее мысленным взором стоял образ Персика. Первая их встреча у мусорных баков. Какой он был жалкий, какой худой! А глаза — бездонные, умоляющие, полные такой вселенской тоски, что пройти мимо было просто невозможно. Она тогда шла с работы, уставшая, злая, а тут он… Весь свой нерастраченный материнский инстинкт, всю свою любовь, которой не находилось применения (мужчины как-то обходили стороной ее мощную фигуру и необъятное сердце), она отдала ему. И он платил ей преданностью. Ну и тем, что драл обои, грыз ножки стульев и кидался на почтальонов. Это были мелочи.
— Пашунь, иди сюда, солнышко! — Глафира поманила к себе маленького Пашу, сына Марфы и старшего брата, который как раз пытался забраться на скользкий после дождя цоколь памятника. — Смотри, что я тебе принесла.
Мальчик, сопя от усердия, подбежал к ней. Глафира достала из того же бездонного пакета огромную красную пожарную машину с лестницей, которая выдвигалась. Глаза Паши загорелись таким восторгом, что даже Марфа, которая не одобряла излишнего баловства, смягчилась.
— Ну, Глаша, ну зачем ты, это ж наверное целое состояние стоит?
— Для ребенка ничего не жалко, — Глафира обняла Пашу, прижала к себе. — Пусть играет, растит счастливым.
В этот момент Лиза, наблюдавшая за этой сценой, поймала себя на мысли, что Глаша, обнимающая чужого ребенка, смотрится гораздо органичнее, чем Глаша, оплакивающая собаку. В ней была какая-то непрожитая, невостребованная нежность, которая искала выхода и находила его в бездомных псах.
Разговор за столом, как это часто бывает на Руси, свернул на политику. Иннокентий Павлович, воодушевленный рюмкой, громогласно вещал о происках внешних врагов, сыновья согласно кивали, подливая себе и отцу. Женщины обсуждали цены на гречку и новую соседку Марфы.
Глафира не слушала. Она смотрела на памятник отцу. Семен Игнатьевич был человеком суровым, молчаливым. Работал всю жизнь на заводе, приходил уставший, ложился на диван и читал газету. Глаша его побаивалась и не особо любила. Когда он заболел и целый год угасал, она, конечно, ухаживала, но делала это на автомате, без души. Потому что душа уставала, выматывалась, а любовь… любовь нужно было отдавать тому, кто откликается, кто смотрит преданными глазами и виляет хвостом. Отцу ведь не нужна была её любовь, ему нужен был уход. А Персик… Персик умирал у неё на руках, и она выла вместе с ним. Потому что он был ЕЁ. Только её.
— А у меня для вас новость, — вдруг громко сказала Глафира, перекрывая политический монолог брата. Все разом замолчали и повернулись к ней. — Вчера… В общем, я вчера вечером поняла, что у меня будет ребёнок.
Тишина повисла такая, что было слышно, как капли дождя стучат по полиэтиленовому пакету. Варвара Ильинична поперхнулась куличом. Иннокентий Павлович замер с открытым ртом. Марфа выронила вилку.
— Что? — переспросил он, боясь поверить своей удаче. Неужели сестра наконец-то одумалась и нашла мужика?
— Я образно, — поправилась Глафира, и на её лице расцвела та самая блаженная улыбка, от которой всех родственников начинало слегка подташнивать. — Я вчера нашла его. Щеночка. Такого кроху. Он сидел в коробке возле магазина и трясся. Маленький, мокрый, с огромными глазами. Это судьба. Это знак. Персик послал мне его.
Вера Никаноровна обреченно подняла глаза к небу. Ее лицо, и без того бесцветное, стало серым, как надгробия. Она знала, что значит «найти щеночка» в исполнении её дочери. Это значит — конец спокойной жизни. Это значит — вой по ночам, погрызенные тапки, лишай, который теперь лечить, и запах псины в квартире.
— О, Господи, — простонала Марфа, забыв про свою церковность. — Опять двадцать пять.
— Глаша, ну сколько можно? — взмолился Кирилл. — Ты же квартиру превратила в филиал общества защиты животных! У тебя уже три кота и две собаки, если считать того, который на шкафу от страха прячется!
— Это не просто собака, Кирюша, — терпеливо, как несмышленым детям, объясняла Глафира. — Это дитя. Божье создание. Он же не виноват, что родился. И потом, вы не понимаете. Когда я беру его на руки, такого теплого, такого беззащитного, я чувствую… я чувствую, что живу. Что я кому-то нужна по-настоящему. Что меня любят не за что-то, а просто так. А вы… — она обвела взглядом семью. — Вам от меня только одно надо: чтобы я была «как все». Замуж выскочила, родила. А если мне не дано? Если у меня любовь другая, шире, чем ваше прокрустово ложе семьи?
— Любовь у неё, — буркнул Иннокентий Павлович, наливая себе вторую рюмку. — К блохатым шавкам. Это не любовь, Глафира, это сублимация. Ты бы к психологу сходила.
— А ты бы помолчал, Кеша, — неожиданно резко осадила брата Вера Никаноровна. — Не твоего ума дело.
Она понимала, что бы ни сказала сейчас, дочь поступит по-своему. Глаша была мягкой, любящей, но в этом своем материнстве по отношению к тварям бессловесным проявляла невиданное упрямство.
Маленький Паша, который не слушал взрослую перебранку, возился с машинкой у ног Глаши. Он нажимал на кнопку, лестница поднималась и опускалась. Глаша машинально погладила его по голове, и на секунду в её глазах мелькнула такая глубокая, щемящая тоска, что Лизе стало не по себе. Она вдруг отчетливо поняла: Глаша не сумасшедшая и не дура. Она просто хочет любить. И не находит для этой любви другого применения.
В этот момент с березы сорвалась ворона, громко каркнув, и все вздрогнули. Паша испугался, выронил машинку, и та, упав на землю, разлетелась на несколько ярко-красных пластиковых кусков. Паша заревел. Марфа бросилась его успокаивать, шипя что-то о «дурацких воронах». Глафира же, глядя на разбитую игрушку, почувствовала, как внутри неё что-то щелкнуло.
Она медленно поднялась.
— Я пойду.
— Куда? — насторожилась Вера Никаноровна.
— Домой. Меня ждут. Я ему еще молока не дала, бедняжка, наверное, проголодался. И имя ему нужно придумать. Назову его Счастливчиком. Потому что он счастливчик, что меня встретил.
Она чмокнула мать в щеку, кивнула остальным и, не оборачиваясь, пошла по мокрой дорожке к выходу. Ее спина, широкая, крепкая, выражала такую спокойную уверенность, что никто не решился её окликнуть.
— Что ж это делается-то? — развел руками Иннокентий Павлович. — Люди как люди, а в нашей семье… то собакам памятники, то щенков из коробок тащат. Сглазил кто, что ли?
— А мне кажется, она счастливая, — тихо сказала Лиза.
Все посмотрели на неё как на умалишенную.
— Чем же она счастливая? Тем, что одна, с кучей бездомных тварей?
— Тем, что она знает, зачем просыпается утром, — Лиза пожала плечами и отвернулась, давая понять, что разговор окончен.
А Глафира Семеновна шла через кладбище, и дождь усиливался. Он стучал по зонтам редких прохожих, по железным оградкам, по гранитным плитам. Но она не раскрывала зонта. Она подставила лицо небу, и ей казалось, что это не дождь, а сама земля, щедрая, черная, готовая принять семена, плачет от радости. Она несла в сумке пустой пакет из-под конфет, а в сердце — образ нового лохматого комочка, который ждал её дома. И пока он есть, пока кто-то нуждается в её тепле, мир не рухнет.
А на могиле Персика, под фотографией кудрявого шпица, сиротливо мокли раздавленные дождем конфеты. Сладкая соль земли медленно растворялась в них, смешиваясь с глиной и печалью.
Год спустя.
Кладбище встретило Глафиру теплым июньским солнцем. Птицы заливались на все лады, и даже старые надгробия казались не такими мрачными. В руках она несла не пакет со сладостями, а большой букет полевых ромашек.
— Здравствуй, пап, — сказала она, остановившись у отцовского обелиска. Кто-то, видимо, Варвара Ильинична, поправила оградку и даже покрасила её. — Смотри, я тут прибралась немного.
Она сорвала несколько травинок, вытерла пыль с таблички. Потом подошла к могиле Персика. Памятник сиял на солнце. Она положила к подножию три ромашки.
— Ну как ты тут, мой хороший? Не скучаешь? Я по тебе скучаю. Но у меня для тебя новость.
Она присела на корточки и развязала тесемки своей старой хозяйственной сумки. Оттуда высунулась любопытная лохматая морда с черными бусинками глаз. Это был Счастливчик — год спустя он превратился в крупного, лохматого пса неопределенной породы, с огромными лапами и добрым, чуть глуповатым выражением морды. Из пасти у него торчал старый, потрепанный мячик.
— Познакомься, Персик. Это Счастливчик. Он хороший, ты не думай. Ты был лучшим, но и он старается. Обои, правда, пока не дерет, только носки. А помнишь, как ты любил «Мишек»? А этот дурачок любит только корм и колбасу, никакой сладкой жизни не понимает. — Она вздохнула. — Наверное, это и к лучшему.
Из-за соседней оградки вывернула знакомая фигура. Лиза, которая, как ни странно, тоже пришла одна. В руках у нее был такой же скромный букет.
— Глаша? Здравствуй. И ты тут? — удивилась Лиза.
— Привет, Лизонька. Да вот, проведать пришла. А ты? Кирилл где?
Лиза махнула рукой.
— Они с отцом на рыбалку уехали. На выходные. А мне… захотелось побыть одной. У могилы прабабушки. Посидеть, подумать.
Она подошла ближе и погладила Счастливчика, который тут же вывалил язык и попытался лизнуть её руку.
— Хороший у тебя пес, — сказала Лиза, и в голосе её не было прежнего осуждения. Только легкая грусть. — Я, кажется, начинаю понимать, Глаш. Недавно у нас котенка соседского задавила машина на глазах у детей. Такой ужас. Я весь вечер проплакала, а Кирилл смеялся, говорил, что я с ума сошла. А мне его было жалко. Прямо до слез жалко. И я подумала о тебе.
Глафира улыбнулась своей мягкой, широкой улыбкой.
— Доброе сердце, Лизонька, это не болезнь. Это дар. Просто не всем он дается. И не всем понятен. Им, — она кивнула в сторону выхода с кладбища, где маячили крыши города, — кажется, что любовь можно измерить, взвесить, потрогать. Что она должна быть удобной. А она не бывает удобной. Она бывает только настоящей.
Они постояли молча. Солнце припекало все сильнее. Счастливчик, набегавшись, улегся в тени памятника Персику и, положив голову на лапы, смотрел на свою хозяйку преданными глазами.
— Пойдем, Лиз, посидим на лавочке, пока солнце не напекло. У меня бутерброды есть, с колбасой. Собакам, кстати, колбасу вредно, но я ему чуть-чуть дам, он сегодня хорошо себя вел.
Они пошли к выходу, и их фигуры — одна мощная, уверенная, другая хрупкая, но тоже как будто окрепшая за этот год — скрылись за зелеными ветвями кленов.
А на могиле остался лежать старый, потрепанный мячик, который Счастливчик выронил, когда увидел что-то интересное в кустах. Лежал он прямо на гранитной плите, у фотографии кудрявого шпица, и казалось, что Персик с фотографии смотрит на этот мячик с понимающей, немного печальной улыбкой. Жизнь продолжалась. И в этой жизни было место и слезам, и радости, и старой любви, и новой, и даже старым мячикам, которые однажды, может быть, кому-то еще пригодятся.
