Она смотрела на солнце сквозь закопченное стеклышко и еще не знала, что через час тяжелая коса наедет ей на ногу, и родная мать назовет ее обузой, а деревня — калекой, которую никто не возьмет замуж. И через годы, проходя десятки дверей, которые захлопнутся перед ней, она все равно найдет ту единственную, которая распахнется настежь
Марта стояла на верхней ступеньке крыльца, запрокинув голову так, что тощая светлая косичка, перевитая вылинявшей лентой, скользнула по лопаткам и замерла. В руке она сжимала заветное сокровище — небольшой осколок стекла, один край которого был густо закопчен пламенем свечи. Поднеся его к глазу, девочка смотрела на вечернее солнце.
Сквозь копоть оно не слепило, а висело в небе огромным, добрым, малиновым шаром. Можно было рассмотреть его края, которые будто плавились и стекали вниз, за горизонт, окрашивая верхушки дальнего леса в цвет спелой брусники.
Это стеклышко дал ей Захар, старший брат. Захар был у них в семье особенный — вечно с книжкой, вечно что-то мастерит. То ветряную мельницу из щепок на ручье поставит, то скворечник придумает с хитрым лазом от кошек. В семнадцать лет он уже считался первым грамотеем в деревне Глинище. Захар и стекло это особенным образом закоптил — не просто над лучникой, а над стеклом керосиновой лампы, чтобы слой сажи лег ровно и тонко.
— Гляди, Мартушка, — сказал он тогда, вручая подарок. — Солнце — оно как характер человеческий: ежели прямо смотреть — ослепит и душу выжжет. А через преграду, через трудности, значит, — оно всю свою красу открывает. Поняла?
Марта, конечно, не совсем поняла тогда про характер, но про красу уразумела точно. Солнце и правда было красивым.
Она попробовала сделать шаг вниз, чтобы сойти с крыльца и показать стеклышко Анфиске, что возилась в пыли у плетня. Но едва перенеся вес на правую ногу, Марта ощутила знакомую, тягучую, ноющую боль. Нога, переломленная когда-то в щиколотке, слушалась плохо, ступня подвернулась, и девока, охнув, тяжело опустилась на шершавые доски крыльца, стиснув зубы, чтобы не расплакаться.
Это случилось в прошлом годе. Жарким днем, когда воздух звенел от кузнечиков и пахло скошенной травой. Сосед, Матвей Ильич, косил на лошади заливной луг за огородами. Мужик он был работящий, но была у него одна слабость — брага, которую он ставил сам на меду и смородиновом листе. В тот день пекло нещадно, и Матвей Ильич, отойдя в тенек под ракиту, опорожнил жбан с брагой, чтобы сбить жажду. Одурманенный, он не заметил, как маленькая Марта, прибежавшая нарвать сестре букет васильков, оказалась прямо в высокой траве на пути косилки.
Лошадь, умная животина, шарахнулась в сторону, но тяжелая железная лапа косилки все же задела девочку, переломив тонкую кость чуть выше щиколотки, раздробив сустав.
Крик тогда стоял на все Глинище. Матвей Ильич, протрезвев от ужаса, сам принес Марту на руках, трясясь, как осиновый лист. Агафья, мать, выла в голос, причитая над покалеченной дочерью. Сосед не откупался, как мог. Денег у Матвея Ильича водилось немного, он отдал те, что были припасены на новую сбрую, приволок мешок отборной пшеницы, глиняный горшок топленого масла, да еще принес большой серый кусок каменной соли-лизунца, что для деревенских было настоящим богатством. Миром порешили, что хватит. А куда бежать? До земского начальства за сорок верст, да и не поднимешься тогда с такими делами — война германская началась, мужиков забривали, не до тяжб было.
Долго никто не верил, что Марта вообще встанет. Кость срослась криво, да и сустав так и остался поврежденным. Но Захар не сдавался. Он где-то раздобыл старую книгу по костоправству, заставлял сестру делать странные упражнения, водил ее к бабке-шептухе в соседнюю деревню, сам делал ей массаж с какими-то пахучими мазями из трав. И чудо свершилось — Марта пошла. Сначала с костылями, потом с палочкой, а потом и вовсе, хоть и прихрамывая сильно, ковыляя и переваливаясь, но пошла сама.
До того как стряслась беда, Марта была первой заводилой. Шустрая, быстрая, с веселым смехом, который был слышен от околицы до речки. Друзья у нее водились — пруд пруди. Но прошел год, пока она лежала, а потом училась ходить заново, и все переменилось. Стоило ей, обрадованной, выйти за калитку, как ребята, игравшие в лапту, замерли. А потом один из них, Прохор — долговязый и злой язык — заорал:
— Гляньте, колченогая вышла! Хромая утка! Ходит, как гусь перепивший!
Другие подхватили, начали кривляться, передразнивать ее походку. А Прохор и вовсе подбежал и толкнул Марту в плечо, так что она едва устояла.
— Ты и стоять-то ровно не можешь! — загоготал он. — Как дед Пыжик после получки! Вались обратно на печь, калека!
Марта, не сдержавшись, заплакала горькими слезами не столько от боли в толчке, сколько от жгучей обиды. Хорошо, Захар увидел из кузни. Вылетел стрелой, схватил Прохора за шиворот, тряхнул так, что у того зубы лязгнули.
— Еще раз тронешь сестру, — тихо, страшно сказал Захар, — я тебе, гаденышу, руки повыдергаю. Не посмотрю, что соседский. Словами обидишь — язык вырву. Забудьте к ней дорогу, если жизнь дорога.
Ребята разбежались, а Захар поднял Марту на руки и бережно, как самую хрупкую вещь, отнес в дом.
Агафье, матери, было не до Марты. Детей в семье и без того было пятеро: старшая Василиса, Захар, Марта, да погодки Анфиса и Пахом. Мужика в доме не было — отец еще в самом начале войны ушел и сгинул где-то под Верденом, помогая союзникам? или под Перемышлем? — письма приходили редко, а потом и вовсе перестали. Агафья работала от зари до зари, пласталась на огороде, у соседей за поденную плату, лишь бы прокормить ораву. Она и не чаяла, что Марта выживет. А теперь девочка выжила, но какой от нее прок?
— Груня, — увещевала ее добрая соседка, бабка Меланья (не та, что потом станет свекровью), — свези ты девку в город, в больницу. Может, там поправят ножку-то, операцию сделают. Деньгами соберем, поможем.
— Ой, Меланья, не лезла бы ты, — отмахивалась Агафья, раздувая самовар. — Семь ртов, всех кормить надо. Сама видишь, какие времена. Да и Фомич глядел, сказал — все, срослось уже, не поправить. А Фомич у нас знахарь знатный.
— Фомич? — всплескивала руками Меланья. — Да он же коновал! Всю жизнь лошадей лечил, а как власть переменилась, стал людям помогать. Толку-то с его лошадиных примочек?
Но Агаська была непреклонна. Не до Марты.
Часть вторая: Война и нити судьбы
А потом грянула та самая, великая и ужасная война, что перемешала все судьбы. Сначала забрали Захара, как только ему восемнадцать стукнуло. Уходил он спокойно, поцеловал мать, погладил Марту по голове, шепнул:
— Ты держись, сестренка. В тебе сила есть, ты не смотри, что нога. В тебе дух крепкий. Стерегись, и всё наладится.
И ушел. И не вернулся. Потом пришла бумага — пропал без вести под Ржевом. Агафья поседела в один день.
Осталась Марта без заступника. Но она уже не была той плаксой, что год назад. Она, прихрамывая и прыгая на одной ноге, когда было больно, научилась давать сдачи. Обидчики быстро поняли, что эта «колченогая» может и камнем запустить метко, и палкой огреть так, что мало не покажется. Отступились.
Из всей большой семьи выжили тогда только четверо: Агафья, Марта, да младшие Анфиса с Пахомом. Отец и Захар не вернулись. Старшая Василиса еще до войны уехала в Торжок, учиться на портниху, да там и осела, вышла замуж за городского.
Агафья, измотанная горем и нуждой, иной раз, глядя, как Марта, переваливаясь, тащит ведро с водой для коровы, срывалась:
— Господи, прости меня, грешную! Лучше бы тебя, чем Захара! Он бы кормильцем был, а ты… ты теперь навек обуза!
Марта молчала, только губы кусала до крови. Слова матери впивались в сердце острыми занозами. Но она не позволяла себе раскисать. Она старалась быть полезной каждую минуту. И тут ей помогла та самая бабка Меланья, что когда-то советовала везти ее в больницу. Меланья, видя старания девочки, позвала ее однажды:
— Иди-ка сюда, Марта. Гляди, что у меня есть.
Она открыла старый, обитый жестью сундук, пахнущий нафталином и ладаном. Оттуда она извлекла расшитое золотом полотенце — настоящее чудо: по белому льну вилась невиданной красоты виноградная лоза с листьями и гроздьями, вся переливающаяся тусклым золотом, и сидели на ней диковинные жар-птицы.
— Это моя мать вышивала, — сказала Меланья. — А ее мать учила. Золотое шитье, Марта, — это не просто рукоделие. Это молитва, застывшая нитью. Хочешь, научу?
Марта хотела. И с головой ушла в науку. Меланья оказалась строгой учительницей. Она не позволяла делать кривые стежки, заставляла переделывать по многу раз. Пальцы Марты, привыкшие к грубой работе, быстро научились чувствовать тонкую золотую нить, шелк, бархат. Меланья передала ей не только секреты швов, но и запас материалов: мотки позумента, канители, трунцалу, блестки, кусочки парчи, старинные образцы.
— На много лет тебе хватит, — кивнула старуха. — А как кончится — сама заработаешь. Руки у тебя золотые, Марта. Золотые руки для золотого шитья.
Так у Марты появилось дело. Она вышивала по вечерам, при свете лучины, когда все ложились спать. Вышивала рушники, подзоры, платки. Красота выходила неописуемая.
Анфиса и Пахом подросли, окончили четыре класса в Глинище и уехали в Торжок, сначала в школу, потом на работу. Марта тоже просилась, ум у нее был острый, к знаниям жадный. Но Агафья только рукой махнула:
— Кому ты там нужна, колченогая? Сиди уж дома.
Так Марта и осталась при матери.
Василиса тем временем объявилась в Глинище. Приехала не одна, а с мужем, Демьяном. Демьян оказался мужиком хозяйственным, с руками откуда надо. Быстро починил покосившийся забор, поправил крыльцо, перестелил пол в сенях. Агафья поначалу кривилась, звала его «примаком», но Демьян был человек тихий, работящий, не пил, не курил. Жаль только, детей у них с Василисой не было. Для Марты все вокруг были хорошими. Она жила с открытым сердцем и всех вокруг считала такими же.
Жили вроде бы дружно, мирно. Но однажды приехала Василиса из города сама не своя. Сидела на лавке, мяла в руках платок и плакала навзрыд.
— Не могу я больше, мама, — сквозь слезы говорила она. — Дети малые, муж работу требует, борщей ему подавай, да котлет, да пирогов с утра. А мне еще на фабрику бежать. Чувствую, уйдет Демьян, бросит меня с ребятишками, не выдержит такой жизни.
Собрались семьей, посоветовались. Решили просто, по-деревенски, никого не спрашивая.
— А чего тут думать? — сказала Агафья, покосившись на Марту. — Пошли Марту. У нее своей семьи нет и не предвидится. Колченогая — кто ж такую возьмет? Пусть хоть сестре поможет, с детьми понянчится, хозяйство поднимет.
Марта хотела возразить, хотела сказать, что она не вещь, чтобы ее передаривать. Но кто бы ее слушал? Последний раз она была в городе с отцом, еще до войны, до того страшного случая. Город казался ей огромным и страшным. Но делать нечего.
Часть третья: Город и зять
В городе Марта поселилась у Василисы. Демьян поначалу морщился, косился на хромую родственницу. Он вообще относился к деревенской родне жены с высокомерием, считал их темными, необразованными. Но Марта тихо и смиренно взялась за дело. И очень скоро Демьян переменил свое мнение.
В доме воцарился образцовый порядок. Дети были умыты, накормлены, причесаны и одеты. Марта водила их в школу, проверяла уроки, читала им книжки. По дому всегда пахло свежими щами и пирогами. Она успевала все. Демьян, приходя с работы, заставал уют, чистоту и выученные детьми стихи.
Марта и здесь не бросила своего ремесла. По вечерам она вышивала. Слух о ее работах пошел по городу. Люди стали приезжать, заказывать рушники на свадьбу, скатерти, наволочки. Платили хорошо, иногда продуктами, иногда деньгами. Василиса все деньги забирала себе, прятала в «кубышку» — жестяную коробку из-под чая — и говорила:
— Это я тебе на старость коплю, Мартушка. Не беспокойся.
Когда Марту забрали в город, про те деньги, конечно, забыли.
В городе Марта стала ходить получше. Демьян, видя, что она мучается, свозил ее к знакомому врачу в больницу. Тот посмотрел, покачал головой:
— Поздно. Но можно облегчить. Нужна специальная обувь, ортопедическая, с жестким берцем, чтобы фиксировать голеностоп.
Демьян сам поехал в мастерскую и заказал такие ботинки на заказ, заплатил немалые деньги. Марта была тронута до слез. В новых ботинках ей стало гораздо легче, боль почти ушла, и хромота стала не такой заметной.
Демьян, глядя на Марту, начал задерживаться на ней взглядом. Василиса, женщина наблюдательная, быстро смекнула, в чем дело. К тому же дети подросли, и помощь Марты стала не так нужна. Сердце ее защемила ревность.
И Василиса придумала, как избавиться от сестры. Она сосватала ее своей знакомой, Клавдии, у которой тоже было двое маленьких детей и вечно пьющий муж.
— Клавдия, ты только посмотри, какая у меня сестра мастерица! — нахваливала Василиса. — Золото, а не человек. И по дому все сделает, и за детьми приглядит. Бери, не пожалеешь.
Клавдия согласилась, и Марта переехала к ней.
На прощание Демьян, который последние дни ходил сам не свой, остановил Марту в сенях. Он протянул ей небольшую сберкнижку.
— Это тебе, Марта. Тут все твои деньги, что ты заработала, пока жила у нас. Я каждый месяц в банк носил, на твое имя открыл. И еще от себя добавил. Не отказывайся.
Марта смотрела на книжку, не веря своим глазам.
— Ты добрая, Марта, — тихо сказал Демьян. — Не чета другим. Я не любил вашу родню, а тебя… тебя полюбил как сестру. Ты свет от себя излучаешь. Спасибо тебе за детей. Книжку я пока у себя оставлю, никому не говори. Как нужны будут деньги — маякни, я помогу. В обиду не дам.
У Клавдии Марте не жилось. Муж Клавдии, Игнат, пил горькую, а в запое становился буйным. Дети были распущенные, дрались между собой, на Марту кидались с кулаками, плевались. Клавдия с Игнатом ругались постоянно, как кошка с собакой. Нервы у Марты были на пределе. Но деваться было некуда.
Однажды, не выдержав очередного скандала, когда Игнат в пьяном угаре разбил окно и погнался за ней с кочергой, Марта сбежала. Схватила свой старенький чемоданчик и уехала обратно в Глинище, к матери.
Но и там ее ждал холодный прием. В родительском доме теперь полновластно хозяйничала Василиса с Демьяном. Они к тому времени взяли на воспитание двух племянников Демьяна, сирот, и мать Агафья жила при них вроде приживалки-няньки.
— Места нет, Марта, — поджав губы, сказала Василиса. — Самим тесно.
Марта вышла на улицу и села на завалинку с чемоданчиком в ногах. Куда идти? В город, обратно к Клавдии? Или к Анфисе с Пахомом, у которых свои углы?
И тут она услышала знакомый голос:
— Марта? Ты ли это?
Она подняла голову. Перед ней стоял Тихон, тот самый парень, за которого она когда-то чуть не вышла. Тот, кого мать тогда прогнала, напугав «бельмом на глазу» и «нечистой силой». Тихон ничуть не изменился, разве что возмужал. На левом глазу у него было небольшое белесое пятнышко, но смотрел он на Марту с такой теплотой и тревогой, что у нее защемило сердце.
— Что это вы, Ефросинья Никодимовна, — улыбнулся он, но улыбка вышла грустной. — Городской стали, нас, деревенских, и не замечаете?
— Тихон… — только и смогла выдохнуть Марта, и слезы хлынули из глаз.
— Ты чего? Что случилось? — он присел рядом, взял ее за руку.
— Идти мне некуда, Тихон… — прошептала она.
Он помолчал секунду, потом решительно сказал:
— Пойдем ко мне. Мы с мамой живем вдвоем. Дом большой, всем места хватит. Не бойся меня, Марта. Я не обижу.
Подумала Марта и пошла. А что ей еще оставалось?
Часть четвертая: Тихое счастье
Мать Тихона, та самая Меланья, что учила Марту шитью, встретила ее с распростертыми объятиями. Она сразу поняла, что девушка натерпелась горя. Меланья постелила ей в светелке, чистой комнатке с вышитыми занавесками на окнах, поила чаем с мятой и сушеными ягодами. Марта впервые за много лет почувствовала себя не обузой, не приживалкой, не «колченогой», а желанной гостьей, почти дочерью.
Тихон был молчалив, но внимателен. Он починил ее чемоданчик, смастерил для нее удобные пяльцы, привез из города новые нитки. Он смотрел на нее, как на сокровище.
Через несколько дней в Глинище нагрянула Василиса с Демьяном. Совесть все-таки заела Василису, как они с матерью поступили с сестрой. Но когда они пришли к Агафье, та им объявила:
— А Марта ваша у косого Никишки (так в деревне за глаза дразнили Тихона из-за бельма) живет. Сбежала, видать, к нему. Так что не ищите.
Демьян с Василисой переглянулись и пошли к Тихону.
Марта увидела их через окно, и сердце ее упало. Неужели опять забрать хотят? Она повернулась к Тихону, и в глазах ее был страх. Тихон стоял бледный, но сжал кулаки, готовый защищать.
Гостей встретили чаем. Повисла неловкая пауза. Наконец, Василиса заговорила:
— Марта, прости меня, дуру. Не надо было тебя от себя отпускать. Не по чужим углам тебе скитаться. Собирайся, поедем с нами. Мы тебя в обиду больше не дадим.
Марта посмотрела на Меланью, на Тихона, потом перевела взгляд на сестру и твердо сказала:
— Спасибо, Василиса, за заботу. Но… я здесь останусь. Если только… — она взглянула на Тихона, — если Тихон и Меланья Никитична будут не против.
Меланья расплылась в улыбке, а Тихон шагнул вперед и взял Марту за руку.
А осенью сыграли свадьбу. Демьян, узнав, что дело серьезное, привез из города ту самую сберкнижку и, добавив от себя круглую сумму, вручил ее молодым.
— Это вам на жизнь, — сказал он, хитро подмигнув Марте. — Приданое.
Прожили они с Тихоном долгую и счастливую жизнь. Родили и вырастили четверых детей — двух сыновей и двух дочерей. Марта никогда не бросала своего золотого шитья. Она создавала настоящие шедевры, которыми гордилась вся округа. Вышитые ею иконы в местной церкви считались чудотворными. Она научила своему мастерству дочерей, потом внучек.
А когда пришла старость и глаза стали видеть хуже, Марта часто сидела на крыльце их большого дома в селе Покровском, куда они перебрались из Глинища, и смотрела на закат. Рядом сидел Тихон, держал ее за руку.
Эпилог: Нить времен
Солнечный свет пробивался сквозь кружево сосновых лап, рисуя на мху золотые монетки. По тропинке, ведущей от опушки к небольшому домику с резными наличниками, шли две фигуры — пожилая женщина и девочка лет десяти.
— Бабушка, ну расскажи! — канючила девочка, теребя женщину за рукав легкой кофты. — Ну как ты дедушку встретила? Как вы поженились?
Марта, а это была она, только теперь совсем седая, с добрыми морщинками у глаз, улыбнулась.
— Ох, Полина, неугомонная ты. Ну, слушай.
И она рассказала свою историю. Про стеклышко, про брата Захара, про больную ногу, про злую сестру, про доброго зятя, и про Тихона, который ждал ее все эти годы.
— А правда, что у тебя ботинки специальные были? — спросила Полина, разглядывая удобные ортопедические туфли бабушки. — И шрамик у тебя на ноге, я видела, когда ты купаться ходила. Ба, так это ты, что ли? Та самая девочка? Я думала, это в книжках только бывает.
— Я, милая, я, — Марта погладила правнучку по голове и достала из вязаной сумочки, которую сама же и украсила затейливым узором, румяный пирожок с черникой. — На-ка, подкрепись, лесная фея.
— Ух, бабуль, до чего ж вкусные у тебя пирожки! — Полина с аппетитом впилась зубами в мягкое тесто. — А в лесу они еще вкуснее. Почему так?
— Потому что с душой сделаны, — ответила Марта. — И на свежем воздухе любая еда слаще.
— А про дедушку? Он нас заждался?
— Заждался, конечно. Глаза все проглядел, поди, на калитку глядючи.
Они вышли из леса. На крыльце дома, приставив ладонь козырьком ко лбу, стоял сухонький, но еще бодрый старичок — Тихон. Увидев их, он замахал рукой и заспешил навстречу.
— Марта! Полинка! Долго же вы! Я уж думал, заблудились где. Идите скорее, самовар поспел, вареники с вишней стынут.
— Идем, идем, Никита, — ласково ответила Марта. — Не шуми. Вон, гляди, какой туесок ягод набрали.
Тихон подхватил тяжелый туесок, другой рукой обнял Марту за плечи, и они втроем пошли к дому.
Позже вечером, когда Полина уснула, утомленная лесными приключениями, Марта и Тихон сидели на крыльце. Луна висела над садом огромная, серебряная.
— Столько лет вместе, — тихо сказала Марта, — а я на тебя, Никита, все смотрю и налюбоваться не могу.
— И я на тебя, Мартушка, — ответил Тихон. — Все глаза проглядел, пока ждал.
— А помнишь, как ты меня на крыльце нашел, с чемоданчиком?
— Помню. И всегда буду помнить. Ты у меня — свет в окошке.
В доме, за занавеской, стояла дочь Полины, внучка Марты, и смотрела на них. Она обернулась к своему мужу:
— Гляди, — шепнула она. — Вот оно, счастье-то какое бывает. Тихое, ровное, как этот лунный свет. Всю жизнь рука об руку, и никого им больше не надо. Я тоже так хочу.
Муж обнял ее за плечи.
— А у нас с тобой разве не так?
Она улыбнулась и прижалась к нему.
А Марта, глядя на луну, вспомнила вдруг слова брата Захара, сказанные много-много лет назад: «Солнце — оно как характер человеческий: если прямо смотреть — ослепит. А через преграду, через трудности — всю красу свою открывает».
Она прошла через такие трудности, что хватило бы на десятерых. Но она не ослепла, не озлобилась. А пронесла свой свет через всю жизнь, и он разгорался все ярче, согревая всех вокруг. И сейчас, на закате дней, она точно знала — красота жизни не в том, чтобы быть целой и невредимой, а в том, чтобы суметь разглядеть солнце даже сквозь самое закопченное стеклышко и поделиться этим светом с другими.
