Обычное утро в деревне Залесье перевернуло жизнь семьи Громовых: строгая Матрена, собирая белье в стирку, нашла в кармане куртки сына то, что заставило её сердце уйти в пятки. Пять девичьих расписок с клятвами молчания. Пять тайн, которые парень даже не думал скрывать. Как матери принять правду о своем «тихом» мальчике, и к чему приведет этот деревенский Ловелас
В избе у Громовых с утра стоял переполох, сравнимый разве что с наводнением, которое случилось в позапрошлом годе, когда Залесье чуть не смыло вешними водами. Матрена Степановна, женщина крутого нрава, но отходчивая, полдня провозилась со стиральной машиной «Ока», которая в знак протеста решила устроить забастовку и залить водой половину прихожей.
— Дим, ну где твои штаны? Те, что с заплаткой на колене? — крикнула она в горницу, выжимая тряпку.
— Какие? — донеслось ленивое из-за перегородки, где на кровати, задрав ноги на спинку, лежал Димка и листал старый журнал «За рулем».
— Рабочие, етить их налево! Куда задевал?
— А-а, эти! Так на печку ж с вечера кинул, сохнут. Чё, стирать надумала? Праздник какой?
— Надумала, а собрать не могу, — Матрена вытерла руки о фартук и уперла руки в боки. — И Кузькину куртку не найду. Второй час ищу.
— Так он в ней утресь в сельпо пошел за солью.
— Врёшь! Он в своей старой, драповой ушел. Я всё на кучу свалила, а куртки этой нету. Мужики, одно слово, — она обвела взглядом иконы в красном углу, словно ища у них поддержки. — Вещи по всем углам разбросаете, а мне потом майся, как та курица с яйцом.
— Мать, да не заводись ты! — в комнату вошел Егор Кузьмич, муж Матрены, невысокий, но крепкий, с руками, привыкшими к топору и молотку. — Ну не найдется сегодня, завтра постираешь. Потолок, что ли, обвалится?
Громовы жили, как говорят в деревне, «ладно». Не богато, но справно. Дочка старшая, Нинка, пятый год как за агронома из райцентра выскочила, внучку Катерину нянчат по выходным. А Кузька — он же Димка, Дмитрий Егорович — в десятом классе доучивается. И надо ж такому случиться: родители оба в землю ростом, а сын, словно на дрожжах, вымахал. К концу школы он уже на полголовы выше отца, плечи — косая сажень, а ликом чист да пригож. Не заметили Егор с Матреной, как парень из угловатого подростка превратился в видного молодца.
— Ну чё, нашла? — крякнул Егор, присаживаясь к столу, где уже дымилась картошка в мундире.
— Нашла, ироды, — проворчала Матрена, выуживая из внутреннего кармана куртки ворох мятой бумаги и мелочи. — Засунете куда ни попадя, а мне после театр. — Она машинально начала разворачивать бумажки, проверяя, не завалялась ли денежка.
Был в их семье случай: бабка Матрены, еще в стародавние времена, как раз перед реформой, выстирала в корыте три рубля. С тех пор в роду Громовых закон: перед стиркой карманы выворачивать до нитки.
— Кузька-а-а! — раздался вдруг звонкий девичий голос под окном. — Кузька, выйди на минутку!
Тишина. Воробей на подоконнике вспорхнул и улетел.
— Ну глянь, Матрён, опять клиентура подтягивается, — хмыкнул Егор, откусывая луковицу.
Матрена подошла к окошку, раздвинула занавески. За плетнем, переминаясь с ноги на ногу, стояла Светка, дочка местной почтальонши Зинаиды Корягиной.
— Нету Димки! — крикнула Матрена, приоткрыв створку.
— А когда будет? — Светка приложила ладошку козырьком ко лбу, пытаясь разглядеть что-то в глубине избы.
— Вечером, поди. А чё хотела-то?
— Да так… — девчонка вспыхнула и, развернувшись, побежала по тропинке, только пятки засверкали.
— Зачастили, однако, голубки к нашему соловью, — покачал головой Егор. — Как на мед слетаются.
— Рано ему ещё, — отрезала Матрена, но в голосе её послышалась тревога. — Пущай сперва аттестат получит. А там… армия. — Она вздохнула, и сердце её неприятно ёкнуло.
Она снова запустила руку в карман куртки. Пальцы нащупали плотно скрученные трубочки бумаги. «Ишь ты, макулатуры-то насобирал», — подумала она и уже хотела бросить всё в топку печи-голландки, как вдруг краем глаза зацепилась за строчку, написанную шариковой ручкой.
Она развернула один листок, потом второй. Брови её поползли вверх. Почерк был явно не Димкин — витиеватый, с круглыми буквами, явно женский. Она поднесла бумагу к глазам, хотя очки были на комоде, и прочла вслух, шевеля губами:
— «Расписка. Если я, Сидорова Валентина, забеременею от Громова Дмитрия, то претензий к нему и его семье иметь не буду и ничего требовать не стану. Подпись».
— Это чё за грамота такая? — прошептала Матрена. Сердце её, только что ёкнувшее от мыслей об армии, теперь забилось где-то в горле.
Она лихорадочно развернула остальные. Четыре бумажки. Четыре расписки. Разные имена: Леонченко Лена (дочка ветеринара), Иванова Марина, Корягина Света… Все клялись, что не будут предъявлять прав на отцовство, если что.
— Его-ор! — позвала Матрена голосом, каким обычно звала, если корова в огороде или скирда загорелась. — Его-ор, иди сюда скорее!
Егор, успевший задремать после обеда, влетел в кухню, на ходу натягивая штаны:
— Чё стряслось? Пожар?
— Да какой пожар! — Матрена трясла перед его носом бумажками. — Ты глянь! Глянь, что твой выкормыш в кармане таскает!
Егор прочитал, крякнул, перечитал снова. Лицо его из смуглого стало багровым.
— Это что ж получается? — загудел он, сжимая кулаки. — Это он… того? Со всеми сразу?
— А я чего говорю? — Матрена всплеснула руками и села на табуретку, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Пять штук! Пять! Это ж целый гарем! Где мы сына проглядели? Когда он таким жеребцом-производителем стать успел?
— А может, это не он? — Егор зачем-то понюхал бумажки. — Может, он их просто… ну, коллекционирует? Как марки?
— Ты дурак, Егор? — Матрена вскочила. — Или прикидываешься? Марки он коллекционирует! Это ж расписки! Под расписку девки ему… того! Ах ты, Господи, прости меня, грешную! — Она перекрестилась на иконы.
— А может, он это… видел чего? — промямлил Егор, сам не понимая, что говорит. — Ну, может, подсмотрел разок, как мы с тобой…
Матрена запустила в мужа полотенцем.
— Ты чё мелешь, старый пень! У нас с тобой когда это было? Я ж сплю, как сурок, после дойки! Не сочиняй!
— Тогда где же он, паршивец, научился-то? — взревел Егор, потрясая кулаком в сторону горницы, где безмятежно спал Димка, уставший от чтения. — По телевизору, что ли, насмотрелся? В этих… в «Санта-Барбарах» ваших? Вот я ему сейчас устрою Санта-Барбару! — Он схватил со стены ремень.
— Погодь, Егор, не горячись, — Матрена схватила его за руку. — Сначала подумать надо. Расписки эти… что они значат? Бумажка, она и есть бумажка. Случись чего — принесут нам эти девицы по подолу, и что мы делать будем? На улицу внуков выкинем?
— А я о чём? — Егор сел за стол, нервно забарабанил пальцами. Мысли путались. Злость боролась с отчаянием.
— Не стучи, как дятел, — поморщилась Матрена. — И так в башке каша.
— Ладно, — сказал Егор, помолчав. — Дождёмся нашего «кавалера». Поговорим по душам. А там видно будет.
Димка явился часа через три, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени от тополей легли на завалинку. Он был весел, насвистывал какую-то мелодию, но, войдя в избу и увидев лица родителей, насторожился. За столом сидела не только Матрена с Егором, но и бабка Фрося, мать Егора, которую уже успели вызвать «на подмогу».
— Это чего? — спросил Димка, кивнув на разложенные веером расписки.
— А то! — рявкнул Егор. — Садись, жених! Разговор есть.
Димка сел, стараясь не смотреть в глаза ни отцу, ни матери. Бабка Фрося смотрела на внука с укором и каким-то странным восхищением.
— Откуда это у тебя? — тихо, но грозно спросила Матрена.
— В куртке нашли, что ли? — буркнул Димка. — Ну нашли и нашли. Подумаешь.
— Подумаешь?! — Егор вскочил, снова схватился за ремень, но бабка Фрося властно положила свою сухую ладонь на его руку.
— Погодь, Егор. Не ремнём тут надо, а умом. — Она перевела взгляд на внука. — Сказывай, Дмитрий. Чьи это бумаги и зачем они тебе.
Димка вздохнул, понял, что отпираться бесполезно.
— Ну… они сами. Сами просили. Ну, чтобы я с ними… того… А я подумал: а вдруг чего? Страховка, типа.
— Стра-аховка, — протянул Егор. — А ты, значит, у нас Наполеон? Любовный? А с их родителей тоже расписки взял? Или в сельсовете заверил?
— Пап, ну чё ты… — Димка покраснел до корней волос. — Я же не насильно. Они сами. Честное слово.
— Сами, говоришь? — Матрена пододвинула к нему листок. — А Ленка Леонченко? Она же с тобой за одной партой сидит! Ей шестнадцать!
— Ну… — Димка совсем сник.
— А Марина Иванова? — не унималась мать. — Ей восемнадцать уже! Она старше тебя на два года! Ты как с ней… того?
— На танцах в клубе… Она сама подошла. Сказала, что я красивый, — пробормотал Димка.
Бабка Фрося слушала, и в глазах её загорался огонёк. Она вдруг хлопнула себя по тощему бедру и засмеялась:
— Ох, прости Господи, не могу! Вы посмотрите на него! Да он же у нас, как тот тургеневский герой! Девки на него гроздьями виснут, а он, дурень, расписки с них трясёт! Ну надо же!
— Мама, чему вы радуетесь? — всплеснула руками Матрена.
— Да не радуюсь я, — отмахнулась бабка Фрося. — Дивлюсь я. Ну и времена пошли. В нашу-то молодость… Эх, ладно, проехали.
В этот момент в окно тихонько стукнули камешком. Все вздрогнули. Димка дернулся, но отец рявкнул:
— Сидеть! — Сам подошёл к окну, распахнул его. В сумерках маячила фигурка той самой Светки Корягиной. — Нету его! Иди отсюда! И чтоб я твоего голоса под окнами больше не слышал!
— А ты, — он обернулся к Димке, — будешь сидеть дома. Завтра же пойдёшь со мной коровник чистить. Хочешь быть мужиком — будь им по-настоящему. А девки эти… — он махнул рукой на расписки, — знаешь, где они? В печке им место.
— Егор, постой, — вдруг остановила его Матрена. — Сжечь-то мы сожжём. А что, если которая из них… ну, в положении?
Тишина повисла в избе. Было слышно, как за стеной скребётся мышь. Димка побледнел.
— Тогда, — твёрдо сказал Егор, — тогда женим. Всё. Точка. И никакой тебе учёбы на механизатора. Пойдёшь в разнорабочие, будешь навоз грести. И семью кормить сам.
— Я больше не буду, — еле слышно прошептал Димка.
— Э-э, поздно пить «Боржоми», когда почки отвалились, — философски заметила бабка Фрося. — Ладно, мужики, пойду я. А ты, Димка, имей в виду: девки — они как лебедушки. С ними ласково надо. А ты их под расписку… Эх, молодо-зелено.
Уже после того, как бабка ушла, Громовы ещё долго сидели на кухне при тусклом свете лампочки. Говорили о жизни, о совести, о долге. Матрена, краснея и сбиваясь, пыталась намекнуть сыну о самом сокровенном, но в итоге махнула рукой и вышла. Егор насуплено молчал, вздыхал, мял в руках папиросу, но так и не закурил в избе.
— Раньше надо было беседы проводить, — вдруг буркнул Димка.
— Что? — не понял Егор.
— Говорю, раньше надо было объяснять, как это… что к чему.
Егор крякнул, но промолчал. А что тут скажешь? И правда, ведь раньше надо.
Прошло полгода. В деревне Залесье жизнь текла своим чередом: сев, сенокос, уборка. Громовы жили в постоянном напряжении. Матрена, завидев на улице мать Ленки Леонченко, ветеринаршу, или вечно хмельного отца Марины Ивановой, шарахалась в сторону, боясь услышать страшную весть. Но ничего не происходило. Животы у девчонок были плоские, как стиральные доски. Светка Корягина, та самая, что стучала в окно, вообще уехала учиться в город на продавца.
Димка от звонка до звонка сидел дома. Школа — дом, дом — школа. Иногда, правда, отец брал его на ферму, где они вдвоём грузили навоз. Димка не роптал: понимал, что это наказание.
Провожали его в армию всей деревней. Матрена плакала навзрыд, Егор, смахнув скупую мужскую слезу, сунул ему в вещмешок три банки тушёнки и новый отрез на портянки. Бабка Фрося перекрестила и шепнула на ухо: «Ты там, это… расписок больше ни с кого не бери. И без них обойдись, понял?»
Через месяц после его ухода в дом Громовых пришла тихая и незаметная Нина Круглова, их соседка. Та самая, что всегда молчала и краснела в присутствии Димки.
— Теть Матрён, — попросила она, теребя край платка, — а можно адрес Димкин? Написать ему хочется.
Матрена удивилась: Нина в списке «расписных» не значилась. Она с облегчением продиктовала адрес и отдала надписанный конверт с обратным адресом.
— Пусть пишет, — сказала она Егору вечером. — Может, он там, в солдатах, хоть на письма отвечать научится. А то ведь — ни слуху ни духу.
Два года пролетели как один миг. Егор постарел, но не сдавал: всё так же работал в совхозе. Матрена привязалась к внучке Катерине, которую часто приводила старшая дочь. Бабка Фрося, несмотря на возраст, всё ещё шустро передвигалась по деревне, собирая сплетни.
Вернулся Димка в конце лета. Возмужал, раздался в плечах, стал ещё серьёзнее. Форма сидела на нём ладно, выправка — хоть сейчас в кино снимай. Он обнял мать, отца, поцеловал бабку в морщинистую щёку и… на следующий же день оседлал отцовский «Иж» и укатил в сторону околицы.
— Куда это он? — спросил Егор у жены.
— Не знаю… — пожала плечами Матрена, но в душе у неё что-то ёкнуло.
Вернулся Димка поздно вечером. Молча сел ужинать. Матрена с Егором переглядывались, но спросить боялись. Сама судьба всё рассудила.
Через месяц, собравшись с духом, Димка объявил родителям:
— Мам, пап, я женюсь.
Ложка у Матрены выпала из рук и звякнула о пол.
— На ком? — выдохнули они хором.
— На Нинке. На Кругловой Нине.
— На соседке? — удивился Егор. — А с чего вдруг?
Димка посмотрел на них долгим, взрослым взглядом.
— Помните, вы мне расписки те тыкали? Так вот. Нина мне ни одной расписки не писала. И ничего у нас тогда не было. Она вообще со мной и не гуляла. Скромная была. А в армию… в армию она мне полтора года писала. Каждый день. Письма, как лебеди, летели. И я понял… Я понял, что она одна меня ждала. Не за красоту мою, не за «женилку», а просто так. Потому что я — это я.
Матрена заплакала. Егор отвернулся к окну, чтобы скрыть повлажневшие глаза. Бабка Фрося, сидевшая тут же, довольно закивала:
— Вот это правильно, Димка. Это по-нашему, по-залесски. Девку не за статью любят, а за душу. А душа у Нины — чистая, как родник.
Свадьбу сыграли скромную, но весёлую. Нина, в белом платье, которое ей сшила Матрена из двух отрезов крепдешина, была прекрасна. Димка не сводил с неё глаз.
А через год у них родилась двойня: мальчик и девочка. Назвали их в честь прадедов — Петром и Глафирой. Егор и Матрена души не чаяли во внуках.
И только поздними вечерами, когда в избе становилось тихо, Матрена иногда доставала из сундука старую, выцветшую фотографию. На ней были сняты все пять девушек, когда-то написавших те самые дурацкие расписки. Они стояли у сельского клуба, обнявшись, и смеялись.
— Гляди, Егор, — шептала Матрена. — А ведь все они уже замужем. И у всех дети. И ничего, живут. И никто про те расписки и не вспоминает. Слава Богу.
— Ага, — кивал Егор, поправляя фитиль в керосиновой лампе (свет часто отключали). — Судьба, она, Матрёна, как река. Петляет, петляет, а к своему берегу всё равно выведет. Наш Димка к своему берегу пристал. К Нине. И правильно. Лебединая верность — она одна на всю жизнь.
А за окном шумел старый тополь, и где-то вдалеке перекликались ночные птицы, будто подтверждая слова старого Егора. Жизнь продолжалась, простая и мудрая, как сама земля, на которой они жили.
