Он появился в их доме случайно — замёрзший, дикий и недоверчивый бродяга с разорванным ухом. Старики пожалели кота и оставили себе, не зная, что на самом деле это они обрели защитника. Той страшной ночью, когда в дом ворвались чужие, именно он встал между спящей хозяйкой и смертельной опасностью. Эта история о том, как бездомный зверь стал ангелом-хранителем для целой семьи и подарил им чудо, о котором не расскажешь без слёз
Зима в том году пришла неожиданно люто. Еще вчера ветер гнал по унылым проселкам пожухлую листву, а сегодня ударил мороз, сковал землю ледяным панцирем и укутал ветхие крыши заброшенных домов тяжелыми шапками снега. В поселке Сосновка, затерянном среди бескрайних полей и перелесков, наступила та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в первые дни зимы, когда даже птицы прячутся поближе к человеческому жилью.
Именно в это время среди сугробов объявился Он.
Никто не мог сказать точно, откуда пришел этот огромный грязно-рыжий кот с посеченной мордой и странным, немигающим взглядом. Может быть, он был последним живым свидетелем исчезновения какой-нибудь дальней деревушки, что окончательно опустела прошлой осенью. Мог оказаться «наследством», оставшимся после того, как забрали на погост одинокого старика. А может, его, уже взрослого и сильного, просто вышвырнули из машины где-то на трассе, как ненужную вещь, как выкидывают надоевшую игрушку.
Впрочем, происхождение бродяги не занимало умы местных обывателей. В Сосновке своих забот хватало. На появление огромного, ободранного кота, который с завидным упорством рылся в сугробах в поисках мыши или замерзшей птицы, старались не обращать внимания. Люди проходили мимо, отворачивая взгляды, словно его не существовало вовсе.
Однако не замечать этого зверя было попросту невозможно. Слишком уж он выделялся на фоне местных мурок и барсиков, которые большую часть времени проводили на теплых печках, выходя на улицу лишь по естественной надобности. Этот же кот был настоящим гигантом. Крупная голова, широкая грудь, мощные лапы — в нем чувствовалась порода, возможно, даже примесь дикой крови, которая помогала ему выживать там, где другие давно бы сдались.
Именно за эту необычную, внушительную стать бабки на лавочках, кутаясь в пуховые платки, окрестили его Беспалым. Кличка приклеилась мгновенно. Не потому, что у кота не хватало пальцев — все двадцать когтей были на месте и представляли собой грозное оружие. А потому, что он был ничей, беспризорник, не имеющий ни дома, ни хозяина.
– Вы глядите, бабы, за курями-то! – скрипучим голосом вещал самый старый обитатель Сосновки, дед Матвей, который, несмотря на свой преклонный возраст и скверную погоду, неизменно восседал на лавочке у своего покосившегося забора. – Этот Беспалый, он ведь не просто кошак. Это зверь! Он у вас не то что цыпленка — он кроля из клетки уволочет, только пискнут! Сила в ём немереная, чисто рысь!
– Да у тебя, Матвей, самого ни кур, ни кролей, одно название! – смеялись в ответ соседки, но дед не унимался.
– А я для вашей же пользы стараюсь! Для профилактики, значит! – важно поправлял он свой видавший виды треух, чем вызывал новый взрыв смеха.
Но в каждом его слове была доля правды. Кот был страшен. Короткая, местами вылезшая шерсть не скрывала рельефных мышц. Левое ухо было разорвано в клочья — видимо, память о жестокой драке за самку или за кусок пищи. Передняя лапа, невероятно большая и тяжелая, была слегка вывернута — старый, неправильно сросшийся перелом, который, однако, нисколько не мешал ему двигаться. Беспалый перемещался совершенно бесшумно, словно призрак, его тело всегда было напружено, как туго скрученная пружина.
Глаза у кота были отдельная песня. Большие, зеленые, с вертикальным зрачком, они смотрели на мир с такой отстраненной, ледяной мудростью, что становилось не по себе. В них не было привычной кошачьей ласки или игривости. Там жила настороженность, граничащая с презрением, и готовность в любой момент вцепиться в глотку тому, кто посмеет подойти слишком близко. Казалось, за свою недолгую жизнь этот кот видел столько дерьма, что удивить или разжалобить его было уже невозможно.
Он бродил по улицам, как тень, держась на расстоянии от людей, но не сводя с них глаз. Однажды, доведенный почти до обморочного состояния голодом, он решился на отчаянный шаг — попытаться проникнуть в жилище. Двор, который он выбрал, принадлежал дому в самом конце улицы Садовой. Дом был старый, бревенчатый, но крепкий. Из трубы вился дымок, а в морозном воздухе плыл такой умопомрачительный запах жареной картошки с луком, что у кота свело желудок спазмом.
Он нашел дыру в ветхом заборе, пролез во двор и, крадучись, двинулся к крыльцу. На снегу виднелись свежие следы. Кот поднялся на крыльцо, толкнул тяжелую дверь и проскользнул в темные сени. Там, на старом половичке у второй, обитой дерматином двери, он замер. Здесь было ощутимо теплее, чем на улице, и лапы, в которых уже начала застывать кровь, благодарно заныли.
Поскрестись? Он не решался. Каждая клетка его тела кричала об опасности. Люди — это источник боли и пинков. Люди не любят таких, как он.
Из-за двери доносились приглушенные голоса.
– Гриша, ты дверь-то закрыл, когда за дровами ходил? – женский голос звучал встревоженно. – Мне показалось, там скрипнуло.
– Да ветер, Тоня, ветер, – ответил низкий, спокойный мужской баритон. – Мороз крепчает, вот дерево и играет. Схожу гляну на всякий случай.
Шаги за дверью стали громче. Кот вжался в половик, превратившись в комок нервов. Дверь распахнулась, ударив его клубом теплого пара. На пороге стоял крупный мужчина в валенках и телогрейке. Он шагнул вперед, не заметив кота в темноте, и прошел к наружной двери.
И тут инстинкт взял верх над страхом. В ту секунду, когда дверь в жилую часть осталась открытой, кот рванул внутрь, проскочил мимо ног мужчины и, сделав круг по кухне, забился под массивный деревянный буфет, стоящий в углу.
Женщина, сидевшая за столом, вскрикнула и уронила кружку с горячим чаем. На клеенке расплылась темная лужица.
– Господи Иисусе! – выдохнула она.
В этот момент в кухню вернулся мужчина и плотно закрыл за собой дверь. Он увидел мокрый стол, испуганную жену и два зеленых огня, горящих в темноте под буфетом.
– Ах ты ж, разбойник! – усмехнулся Григорий. – Вот он, скрипоту-то кто устроил. Не закрыл я, видать, вторую дверь. А ты, Тоня, не бойся. Это ж всего лишь кот.
– Страшный-то какой, Гриш! – Антонина прижала руки к груди. – Глазищи горят, как у волка. И откуда он такой взялся?
– Да это Беспалый, про которого Матвей всё уши прожужжал, – Григорий присел на корточки, разглядывая незваного гостя. – Смотри, какой лобастый. Замерз, бедолага, и жрать хочет. Голод не тетка, страх переборол.
Он достал с полки старую эмалированную миску, налил в нее немного молока из крынки, покрошил туда кусок вареной колбасы и вчерашнюю картофелину. Поставил миску на пол, прямо у входа под буфет.
– Ешь, вояка. Не бойся.
Кот не двигался. Он сверлил людей тяжелым взглядом, но голодный спазм был сильнее страха. Через минуту, не выдержав, он сунул голову в миску и принялся жадно есть, урча и повизгивая от нетерпения.
– Ишь, как голодный, – покачал головой Григорий, усаживаясь за стол. – Что делать-то с ним будем, Тоня? Сам пришел. Видать, судьба. На улице-то ночью мороз за тридцать. Не выгонишь теперь. Да и мыши одолели совсем, с тех пор как наша Муська померла. Грызут мешки с зерном в подполе, покоя нет. Глядишь, этот лоб их переловит.
– Ой, не знаю, Гриша, – с сомнением протянула Антонина. – Может, и судьба. Только внучку-то нам летом привезут. Катя маленькая еще, вдруг он ее напугает? Или, не дай Бог, цапнет? Морда-то у него бандитская.
– Глупости говоришь, – отрезал Григорий. – Морда как морда, рабочая. Поправится на наших харчах, залоснится, красавцем станет. А большой кот — это к счастью, так моя бабка говорила. Большой зверь в доме — большая удача.
Наевшись, кот, потеряв всякую бдительность, свернулся калачиком под буфетом и мгновенно уснул. Слишком много сил отнял у него этот день. Слишком много адреналина было потрачено.
Утром хозяева обнаружили его на теплой кирпичной печи. Он забрался туда еще затемно, разомлел и теперь спал без задних лап, раскинувшись на рядне. Григорий поставил на край печи миску с пшенной кашей, но кот даже ухом не повел.
– Имени у него нет, – задумчиво произнес Григорий, прихлебывая чай из блюдца. – Беспалый — это не имя, а диагноз. Как его величать прикажешь?
– Да хоть Рыжкой, – пожала плечами Антонина. – Он же рыжий.
– Рыжий он, это верно. Но Рыжка — это для мелкой кошки имя, а он вон какой монстр. Надо что-то основательное. Царственное. Барсик? Нет, мелко. – Григорий почесал затылок. – А давай-ка Персеем назовем? В честь героя древнего. Он тоже, говорят, с чудовищами воевал.
– Гриша, какой ты выдумщик, – улыбнулась Антонина. – Какой еще Персей? Будут люди спрашивать, как кота зовут, а я скажу: Персей? Засмеют ведь.
– А пусть смеются, – уперся Григорий. – Зато красиво и ни у кого такого нет. Персей Григорьевич… ну, допустим, Савельев, по нашей фамилии.
Антонина только рукой махнула. Но имя прижилось. Сначала как шутка, а потом и всерьез. Когда приходили соседи и спрашивали: «А где ваш Беспалый?», Григорий важно поправлял: «Не Беспалый он у нас больше. Персей Савельич. Прошу любить и жаловать».
Персей проспал на печи почти двое суток, лишь изредка спускаясь, чтобы сходить на двор и снова набить живот. Григорий терпеливо ждал его у крыльца с папиросой, а когда кот возвращался, приговаривал:
– Молодец, Персей Савельич, порядок знаешь. В доме не гадим.
Кот сначала косился на него с недоверием, но потом понял, что этот большой, пахнущий табаком и деревом человек — не враг. Он источник еды и тепла. И относился к нему с уважением.
Глава 2: Дни благоденствия
Так для Персея началась новая жизнь. Зима пролетела незаметно, в сытости и тепле. Он очень быстро освоился и повел себя по-хозяйски. То, что он был ничейным бродягой, забылось уже через неделю. Казалось, этот дом всегда был его домом, а Григорий и Антонина — его людьми.
Первым делом Персей, верный своему долгу, объявил тотальную войну мышам. Он не просто ловил их — он истреблял их методично и жестоко, как профессиональный убийца. За первую же неделю он выложил на крыльцо шесть мышиных тушек, глядя на хозяев с явным чувством выполненного долга.
– Ишь ты, работник, – хвалил его Григорий. – Уважил стариков.
Те грызуны, которым посчастливилось уцелеть, в панике бежали из подпола куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого рыжего монстра. В доме воцарилась благодать.
Помимо мышиных обязанностей, Персей взял на себя и функцию сторожа. Он терпеть не мог чужаков на своей территории. Любая чужая кошка, рискнувшая сунуться во двор Савельевых, получала такой отпор, что уносила ноги, поджав хвост, и забывала дорогу к этому месту навсегда. Даже соседский пес, крупная дворняга по кличке Байкал, старался обходить савельевский двор стороной, завидев на заборе настороженный силуэт рыжего великана.
Но настоящей сенсацией для всего поселка стало новое увлечение Персея. Он начал сопровождать хозяев в магазин.
Это было невероятное зрелище. Григорий и Антонина, одетые по-праздничному, не спеша шли по улице, а впереди них, гордо подняв хвост трубой, важной поступью вышагивал огромный, отъевшийся и похорошевший кот. Шерсть его, которую он вылизывал теперь часами, лоснилась и блестела на солнце рыжим золотом. Грудь украшала белая манишка, а зеленые глаза смотрели на мир уже не с подозрением, а с царственным спокойствием.
Он шел впереди, словно полководец, возглавляющий свое войско, зорко следя за тем, чтобы путь хозяевам не преградила ни одна собака, ни одна подозрительная кошка. Возле магазина он усаживался на крыльце и терпеливо ждал, пока Савельевы сделают покупки. А когда они выходили, вновь занимал свое место в авангарде.
Жители Сосновки, особенно женщины, качали головами.
– Ну и чудеса, – ахала соседка тетя Зоя. – Григорий, вы как не боитесь такого зверюгу в дом пустить? Он же дикий! Вдруг кинется?
– Чего ему на меня кидаться? – усмехался Григорий. – Я его кормлю, холю и лелею. Мы с ним друзья. И не зверюга он вовсе, а Персей Савельич, личность.
– И ведь не убегает, – удивлялась другая. – Идет с вами, как собака. Не иначе, бес в него вселился.
– Это не бес, это благодарность, – коротко отвечала Антонина, и они шли дальше, а рыжий гигант шагал впереди, не обращая на пересуды никакого внимания.
Он действительно был счастлив. Впервые в жизни у него был дом, была еда, были свои люди, которые разговаривали с ним, гладили его тяжелую голову и чесали за ухом. Иногда, вечерами, когда Григорий садился чинить сбрую или просто читал газету, а Антонина вязала у печки, Персей запрыгивал на лавку рядом с хозяином и клал свою огромную башку ему на колени. Григорий не прогонял его. Он задумчиво теребил густую шерсть на загривке кота и думал о чем-то своем, мужском, а кот урчал, как трактор, и в его урчании слышалось безграничное доверие.
Глава 3: Тень над очагом
Однако идиллия не могла длиться вечно. Весна, время надежд и обновления, принесла в дом Савельевых беду.
В мае Григорий слег. Простудился на рыбалке, ветер продул, да и возраст уже давал о себе знать. Простая простуда перешла в тяжелое воспаление легких. Приехала скорая, и Григория увезли в районную больницу.
Антонина осталась одна. Поселок сразу стал казаться ей чужим и пустым. Даже солнце светило не так, и птицы пели иначе. Персей сразу почувствовал перемену. Запах болезни, запах тревоги, который исходил теперь от хозяйки, витал в воздухе. Он перестал проситься на улицу, почти не ел и все время терся у ног Антонины, заглядывая ей в глаза своим немигающим взглядом.
– Что, Персеюшка, чуешь беду? – шептала Антонина, гладя его по широкой спине. – Ничего, ничего, выкарабкается наш Гриша. Он сильный.
Кот согласно урчал и толкал ее головой в руку, словно говоря: «Я здесь. Я с тобой. Не бойся».
Антонина была женщиной глубоко верующей. Каждый вечер она становилась на колени перед старыми иконами в красном углу. Это были не просто иконы. Три образа — Спас Нерукотворный, Казанская Божия Матерь и Николай Чудотворец — в тяжелых серебряных окладах, потемневших от времени, передавались в их семье из поколения в поколение. Прабабка Антонины привезла их еще из-под Смоленска, когда бежала от войны. Для Антонины это были не просто предметы старины, а сакральная связь с родом, с предками, с самой сутью дома. Не раз приезжали к ней перекупщики из города, набивали цену, обещали золотые горы за эти «древние артефакты». Но Антонина была непреклонна. «Святыни не продаются», — коротко отвечала она и закрывала дверь.
Утром, вернувшись из больницы (Григорий шел на поправку, но врачи держали его еще неделю), Антонина собиралась прилечь отдохнуть. В дверь постучали.
На пороге стоял незнакомый мужчина. Невысокий, щуплый, в дешевом, но с иголочки костюме и при галстуке. В руках он держал потертую кожаную папку.
– Здравствуйте, уважаемая, – затараторил он, профессионально улыбаясь. – Страховая компания «Гарант-Плюс». Позвольте представиться, Валерий Семенович Ставцев. Мы проводим акцию по страхованию частных домовладений. Очень выгодные условия, просто сказочные! Можно пройти?
Антонина, наученная горьким опытом общения с навязчивыми коммивояжерами, хотела было отказать, но мужчина уже ловко протиснулся мимо нее в сени, а оттуда и на кухню.
– Да что вы, право… – начала было Антонина, но гость уже тараторил дальше, раскладывая на столе какие-то цветные буклеты.
– Вот, посмотрите, полис «Дом-крепость»! Покрывает риски пожара, затопления, кражи со взломом! – его маленькие, бегающие глазки тем временем ощупывали каждый уголок кухни.
Антонина слушала вполуха, думая о своем. Она уже открыла рот, чтобы сказать твердое «нет», как мужчина, сделав вид, что ищет что-то в папке, шагнул в горницу.
– А это у вас что за красота? – он остановился как вкопанный, уставившись на иконы в углу.
Взгляд его мгновенно изменился. Из подобострастно-льстивого он стал цепким, холодным и оценивающим, как у скупщика краденого. Антонина внутренне похолодела.
– Это… это семейные реликвии, – сухо сказала она. – Не продаются.
– Да что вы, что вы, я и не предлагаю, – замахал руками Ставцев, но глаз от икон не отрывал. – Просто залюбовался. Какая работа! Серебро ведь, да? Старинное?
– Всего доброго, – твердо сказала Антонина, беря его за локоть. – Мне некогда.
– Да-да, конечно, – засуетился мужчина, собирая бумаги. – Вы все-таки подумайте насчет страховки. Мало ли что… Вы ведь тут, как я понял, не одна живете? С мужем?
– С мужем, – соврала Антонина, чтобы не чувствовать себя совсем уж беззащитной. – Он скоро вернется.
– Замечательно, замечательно, – Ставцев уже пятился к выходу. – Я зайду на днях. До свидания!
На крыльце он столкнулся с Персеем. Кот возвращался со двора, но, увидев незнакомца, застыл, как изваяние. Его спина мгновенно выгнулась дугой, шерсть на загривке встала дыбом, а из глотки вырвалось такое шипение, что Ставцев отшатнулся.
– Кыш, проклятый! – замахнулся он на кота папкой, но Персей и не думал убегать. Он прыгнул не вперед, а в сторону, но с такой угрожающей грацией, что стало ясно: еще одно движение — и он вопьется в ногу.
Ставцев, не оглядываясь, выбежал за калитку и быстро зашагал прочь. Антонина, вышедшая вслед за ним, видела это.
– Умница, Персей, – прошептала она. – Чуешь лихо.
Глава 4: Час испытания
В ту ночь Антонина никак не могла уснуть. Духота стояла неимоверная. Небо с вечера затянуло тяжелыми тучами, воздух стал плотным, как кисель, пахло грозой, которая никак не могла разразиться. Мысли о муже, о странном визитере с его липким взглядом, какая-то смутная, гнетущая тревога не давали покоя.
Она выпила валерьянки, прилегла на кровать и, сама не заметив как, провалилась в тяжелый, без сновидений сон. Валерьянка подействовала быстрее, чем обычно.
Персей, которому духота тоже была невмоготу, ушел спать в погреб, где всегда было прохладно. Он лежал на старом мешке, свернувшись клубком, и тоже спал.
Окно в горнице Антонина забыла закрыть.
Они появились около часа ночи. Двое. Один — невысокий и щуплый, второй — покрупнее, с бычьей шеей. Щуплый, в котором без труда можно было узнать давешнего страхового агента, уверенно открыл калитку. Он знал, что собак здесь нет, а с котом он как-нибудь справится. Крупный шел за ним, неся в руке фомку и мешок.
Они бесшумно подошли к дому. Крупный проверил окна. Одно, в горнице, оказалось открытым. Он снял с подоконника горшки с геранью, поставил их на траву и, подсадив напарника, ловко забрался внутрь сам.
В горнице было душно и темно. Лишь слабый свет ущербной луны пробивался сквозь тучи, выхватывая из мрака очертания мебели и серебряные оклады икон в углу. Щуплый, Ставцев, достал из-за пазухи мешок и подал его напарнику. Крупный поставил табурет, стоявший у старой ножной швейной машинки «Зингер», и полез снимать иконы.
Его грубые, нетерпеливые пальцы уже коснулись оклада Николая Чудотворца, как вдруг раздался оглушительный в тишине треск. Старый дубовый табурет, не выдержав тяжести мужчины и резкого движения, переломился пополам. Крупный рухнул вниз, и его голова с глухим стуком ударилась о чугунную станину машинки.
В тот же миг в погребе, услышав грохот сквозь сон, взмыл на печку Персей. Его глаза, светящиеся в темноте зеленым огнем, мгновенно оценили обстановку. Чужой. Враг. В доме.
Антонина проснулась от грохота и вскрикнула. Она увидела в лунном свете темный силуэт человека, возящегося у стены. Крупный вор был в отключке, но Ставцев, испугавшись проснувшейся хозяйки, бросил мешок. Он понимал: нельзя дать ей закричать. Схватив с дивана подушку, он кинулся к кровати.
И тут на него обрушилось небо.
Персей прыгнул с печи, вложив в прыжок всю свою немалую массу и всю свою звериную ярость. Он приземлился Ставцеву на голову, вцепившись когтями в шею и плечи. Кот не просто кусал — он рвал плоть, он дрался за жизнь своей хозяйки, за свой дом, за свое счастье, которое только-только обрело его.
Ставцев взвыл диким, нечеловеческим голосом, закрутился на месте, пытаясь сбросить с себя это огненное чудовище. Он выхватил из кармана нож и, не глядя, махнул им через плечо. Лезвие со свистом рассекло воздух, но Персей, наученный сотням уличных драк, в последний миг извернулся и спрыгнул. Удар пришелся по самому вору — нож глубоко полоснул его по предплечью. Рука тут же обмякла, нож со звоном упал на пол.
Антонина, придя в себя от шока, закричала. Она кричала так громко, как никогда в жизни. Ее крик вырвался в открытое окно и разнесся по спящему поселку.
– Помогите! Люди добрые! Воры! Убивают!
Персей не отступал. Видя, что враг ранен и дезориентирован, он снова прыгнул, но на этот раз вцепился ему в спину, повиснув на ней тяжелым рюкзаком. Когти вошли глубоко под кожу, разрывая тонкую ткань пиджака.
Ставцев, воя и матерясь, кинулся к окну, пытаясь вылезти обратно. Он уже наполовину свесился наружу, с котом на спине, когда его встретил кулак.
В соседнем доме жили братья Пановы, Николай и Илья. Илья был мужик основательный, плотник, а его сын, Степан, только полгода назад вернулся из армии, где служил в разведроте. Степан спал чутко, по-армейски. Крик Антонины прозвучал для него сигналом тревоги.
Он выскочил из дома в одних трениках, перемахнул через забор и подбежал к окну Савельевых как раз в тот момент, когда Ставцев пытался из него выбраться. Рожа вора с выпученными от ужаса глазами, и на спине у этой рожи — рыжий комок ярости, показались Степану диким, но вместе с тем комичным зрелищем.
Он не стал церемониться. Его тяжелый, натренированный кулак встретил голову грабителя, и Ставцев, даже не пикнув, мешком свалился обратно в комнату. Следом за ним, не удержавшись, в окно влетел и Персей, но тут же выпрыгнул обратно и встал над распростертым телом врага, готовый продолжить бой.
Подбежавшие отец и дядя помогли Степану вытащить обоих преступников на улицу. Крупный все еще был без сознания, Ставцев тихо постанывал, приходя в себя, и первое, что он увидел, открыв глаза, была огромная, оскаленная морда Персея, нависшая над ним. Кот рычал, и в этом рычании слышалась такая ненависть, что вор снова чуть не лишился чувств.
Антонина выбежала на крыльцо, кутаясь в платок. Она была бледна, но уже пришла в себя. Увидев Персея, стоящего на страже, она разрыдалась.
– Господи, спасибо тебе! И тебе, Персеюшка, спасибо! Жизнью тебе обязана!
С трудом Степану и Илье удалось оттащить разъяренного кота от поверженных врагов. Антонина принесла старую скамейку, села на нее и подозвала кота. Персей, все еще дрожащий от переизбытка адреналина, подошел к ней и ткнулся большой головой в колени. Антонина накинула на него пуховый платок и прижала к себе. Так они и сидели — пожилая женщина и ее огромный рыжий спаситель, пока соседи бегали за участковым.
Весь поселок гудел наутро. Приехали из района, следователи, оперативники. Смотрели на сломанный табурет, на следы крови, на оставленный мешок. Смотрели на Персея, который гордо восседал на крыльце, никого не подпуская к дому, и качали головами.
– Героический кот, – сказал пожилой следователь, поправляя фуражку. – Редкий случай. Служебную собаку и то не каждый на такое воспитаешь, а тут кот.
Степан подошел к Персею и, присев на корточки, серьезно посмотрел ему в глаза.
– Уважаю, – коротко сказал он и протянул руку.
Персей покосился на него, постоял с минуту, а потом ткнулся носом в его ладонь. Степан улыбнулся.
Эпилог: В кругу семьи
Через две недели Григория выписали из больницы. Антонина не хотела рассказывать ему о случившемся, чтобы не волновать, но новости в Сосновке разлетались быстро. Участковый сам навестил Григория в палате и рассказал все как есть.
Старый плотник выслушал, крякнул, вытер набежавшую слезу и сказал только:
– Я же говорил, Тоня, большой кот — большое счастье. Сразу чуял.
Дома его встречали как героя. Вся семья была в сборе. Приехали сын с невесткой и привезли внучку Катю, ту самую, которой так боялась Антонина. Кате было пять лет. Увидев огромного рыжего кота, она сначала застеснялась и спряталась за мамину юбку.
Персей посмотрел на девочку своими зелеными глазищами, не спеша подошел к ней, обошел кругом, обнюхал, а потом вдруг потерся головой о ее ногу и оглушительно замурчал.
– Мама, мама! – закричала Катя. – Он хороший! Он мурчит! Можно его погладить?
С этого дня они стали неразлучны. Куда Катя, туда и Персей. Строгий и суровый кот, гроза воров и мышей, превращался в ласкового зверя, когда рядом была эта маленькая девочка. Он позволял ей таскать себя на руках, хотя весу в нем было килограммов десять, играл с бантиком на веревочке, терпел, когда она заплетала ему бантики из своих ленточек.
Григорий, глядя на них, только посмеивался в усы:
– Смотри, Персей Савельич, авторитет свой кошачий растеряешь. Увидят соседские коты, как ты с бантом ходишь, засмеют ведь.
Но Персея это, кажется, нисколько не волновало. Он любил эту девочку. Любил так же сильно, как любил стариков, которые дали ему дом. В ней чувствовалась та же добрая душа, что и у них.
Прошли годы. Катя выросла, уехала учиться в город, потом вышла замуж, родила дочку. Савельевых уже давно нет на этом свете. Но когда Катя, теперь уже Екатерина Степановна, приезжает в Сосновку навестить могилы деда и бабушки, она всегда заходит в старый дом, где теперь живет дальний родственник, и подолгу смотрит на одну старую, выцветшую фотографию.
На ней запечатлены двое пожилых людей — он в косоворотке, она в цветастом платке, — сидящие на лавочке у крыльца своего бревенчатого дома. А между ними, гордо восседая, положив тяжелую голову на колено хозяина, сидит огромный рыжий кот. Его зеленые глаза смотрят в объектив с той же спокойной, уверенной мудростью, с какой они смотрели на мир много лет назад.
И Екатерина Степановна всегда улыбается этой фотографии и шепчет:
– Здравствуй, Персеюшка. Здравствуй, наш хранитель.
А где-то далеко, в городе, в ее собственной квартире, на мягкой подушке дремлет ее собственный кот. Он тоже рыжий и очень большой. И зовут его Персей. В честь того, кто когда-то давно, холодной зимней ночью, нашел свой дом и подарил тепло целой семье.
