Ночью, когда старый кот уже не дышал, в дверь постучали. На пороге стоял незнакомый дед с пучком полыни и сказал: «Вас вызывали?». То, что случилось потом, не могут объяснить даже в клинике. Эта история заставит вас поверить в настоящие чудеса и обнять своего питомца прямо сейчас
В захолустном поселке Заречье, что притулился на самом берегу мутной речушки Смородинки, своей ветеринарной лечебницы отродясь не водилось. Потому, если приключалась хворь с животиной — будь то корова-кормилица или полюбившийся всей семье рыжий кот, — тащились зареченцы на перекладных в райцентр, в клинику к Ивану Петровичу Лужину. Слава о нем шла по всей округе: мог с одного взгляда определить, отчего пес мается — то ли клещ под шкуру впился, то ли зараза какая прицепилась, то ли шаловливый щенок наелся в огороде отравы для колорадских жуков и теперь мучился животом.
В Заречье держать породистую скотину было не принято. Дворняги, что охраняли дома, были плодом бурной уличной любви, а коты и вовсе походили один на другого — серые, драные, с хитрыми глазами. Такая живность, по народному поверью, болела реже, жила дольше и лечилась чуть ли не силой мысли, в отличие от своих заносчивых, изнеженных городских собратьев.
Дважды в месяц в Заречье из района наезжала ветфельдшер, щуплая женщина с вечным уколом в пальцах, делала плановые прививки и стерилизацию. Поэтому в коридоре клиники Лужина местная «публика» появлялась нечасто, и её всегда можно было узнать с первого взгляда.
Породистые коты — важные британцы с толстыми щеками и пушистые персы с курносыми мордами — взирали на мир с философским безразличием. Они привыкли к поездкам к доктору, к осмотрам и уколам. Породистые псы, кто в клетке, кто на руках у хозяев, лениво зевали, изредка поглядывая на дверь кабинета. Зареченские же, вольные души, вели себя иначе. Атмосфера больничной стерильности, запах хлорки и лекарств действовали на них угнетающе. Даже самая мелкая и бойкая шавка, поцарапанная уличной кошкой в драке за воблу, тяжело вздыхала. В её единственном здоровом глазу читалась укоризна: «Подумаешь, ерунда какая, я и так отлично вижу. Не стоило и тащиться в эту обитель боли, где меня будут пичкать каплями и тыкать иголками».
В ожидании приема хозяева переговаривались шепотом, делились советами, сочувствовали заболевшим. В этом предбаннике царило равенство: здесь смешивались и изнеженные аристократы, и простые деревенские трудяги.
Дверь с дребезжанием отворилась, впустив клубы осеннего тумана и молодую пару. В плетеной корзинке, укутанный старым шерстяным платком, лежал кот. Он был до того худ, что сквозь редкую шерсть просвечивали острые позвонки, а глаза его, мутные и глубоко запавшие, казались двумя кусочками потускневшего янтаря.
— Матерь Божья, что это с ним? — ахнула хозяйка белоснежного шпица, инстинктивно прикрывая своего лохматого любимца руками, будто защищая от заразы. — До чего ж животное довели!
— Это ж надо так исхудать! — подхватила соседка, прижимая к груди спящего щенка мопса. — Вы что, его совсем не кормите? Совесть у людей есть?
— А если это заразно? — нахмурился владелец надменного британца, нервно поглаживая своего питомца. — Наши не подхватят? У него наверняка лишай или чесотка!
— Он не заразный, — тихо, словно извиняясь, произнесла девушка, поправляя платок на корзине.
— Да как же не заразный? — загудела очередь. — Гляньте, глаза какие мутные! А шерсть? Клочьями лезет! Да он при смерти!
В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и в коридор выглянул Иван Петрович Лужин — грузный мужчина с усталыми, но внимательными глазами. Он окинул взглядом привычную картину — мохнатых страдальцев и их обеспокоенных хозяев, — пока его взгляд не упал на корзинку. Лицо ветеринара неожиданно озарилось мягкой, почти отеческой улыбкой.
— А, старые знакомые! — воскликнул он, и в его голосе послышалась неподдельная радость. — Фаддей, голубчик, а я уж думал, не свидимся больше на этом свете. Господа хорошие, — обратился он к очереди, — разрешите старичка без очереди пропустить? Он у нас почетный пациент.
— Это что же такое деется? — возмутилась кудрявая дама с сиамской кошкой на руках. — Я, между прочим, с самого открытия здесь сижу, по записи пришла! А им, значит, поблажки? Довели скотину до ручки, а теперь к ним особое отношение?
— Ну что вы, Марья Степановна! — укоризненно покачал головой Лужин. — Как вам не совестно! Фаддей — мой самый старый пациент, ему через месяц двадцать лет стукнет. Этот котище пережил своего хозяина, деда Макара. Спасибо вот внучке, — он кивнул на девушку, — что не побрезговала, забрала к себе дедова любимца.
— Двадцать лет? — ахнул хозяин британца, и настроение толпы мгновенно переменилось, словно ветер переменился. — Так это он от старости такой?
Гул возмущения сменился сочувственным шепотом. Кто-то даже попытался заглянуть в корзинку, чтобы выразить свое почтение ветерану.
— Двадцать лет — это ж целая вечность по кошачьим меркам! — восхитился кто-то из очереди.
— Я осматриваю Фаддея каждые полгода, — пояснил Лужин. — Назначаю поддерживающую терапию, витамины, и каждый раз, грешным делом, думаю: ну всё, прощаемся. А он живёт, старый черт! Так что, позволите?
Очередь дружно закивала, и молодая пара, рассыпаясь в благодарностях, прошла в кабинет.
Внутри их встретила медсестра — молодая женщина с добрым лицом. Увидев кота, она всплеснула руками и тут же принялась хлопотать вокруг него, словно вокруг дорогого гостя. Фаддей, почувствовав знакомую атмосферу заботы, слабо, но благодарно ткнулся носом в её ладонь.
— Ласковый-то какой, — прошептала она. — Настоящее сокровище.
В ответ из горла кота вырвалось тихое, едва слышное урчание, похожее на треск старого радиоприемника. Он слабо перебирал лапами, уминая пеленку, на которой лежал. Молодые люди — их звали Варя и Павел — рассмеялись, и в этом смехе слышалось облегчение.
— Ну, молодцы, — похвалил их Лужин, усаживаясь за стол и жестом приглашая располагаться. — Вижу, все мои наставления выполняете. Рассказывайте, как он у вас? Чем дышит?
— Иван Петрович, да вроде бы неплохо, — улыбнулась Варя, заправляя за ухо выбившуюся прядь русых волос. — Первое время он, вы знаете, по деду Макару очень тосковал. Все углы обнюхивал, на его кровать запрыгивал и сидел там, глядя в окно. А сейчас вроде отпустило. Или привык.
— Ему простительно, — хмыкнула медсестра. — В таком-то возрасте забывчивость — дело обычное.
— А ну, цыц! — шутливо прикрикнул на неё Лужин, продолжая осторожно ощупывать кота. — Вот ты в его годы так бы выглядела? То-то же. Ну, а что ещё? Как аппетит?
— Да ест он, — ответил Павел, высокий парень с руками, привыкшими к физическому труду. — Только вот беда: поест, а через полчаса снова орёт, будто его неделю не кормили. Требует добавки. И ладно бы толстел, так ведь всё такой же тощий, как вобла.
— Не перекармливайте, — строго предупредил Лужин. — Мышечную массу он уже не наберёт, а нагрузка на желудок и почки будет колоссальная. Это может его убить. Витамины я пропишу, курс массажа для улучшения кровообращения.
— А он у нас тут на днях за воробьём охотился, — вдруг вспомнил Павел и рассмеялся. — Вышел во двор, грелся на солнышке. Тут воробей сдуру прилетел, вишню клевать начал. А Фаддей как рванет за ним! Я ахнуть не успел. Забыл, видать, что старый и хромой.
Лужин посмотрел на кота с уважением и лёгкой укоризной. Он почесал его за ухом, которое было изодрано в бесчисленных молодых драках, и назидательно произнес:
— Не бережешь ты себя, Фаддей Макарыч! Косточки-то уже не те, хрупкие стали. Я вот твоей хозяйке рецепт хороших витаминов выпишу, там и кальций, и фосфор, и прочие радости жизни. Но ты уж давай, обещай мне, что с лапами своими будешь аккуратнее. А то сломаешь — не соберём. Договорились?
Кот, разумеется, ничего не ответил. Он лишь зевнул, продемонстрировав пасть с редкими, сточенными зубами, давая всем понять, что больше всего на свете сейчас он хотел бы оказаться дома, на своей подушке, и вздремнуть часиков этак семь.
Лужин сделал поддерживающий укол. Фаддей даже не дрогнул — привык.
— Спасибо вам огромное, Иван Петрович, — проникновенно сказала Варя, принимая рецепты и забирая корзинку.
— На здоровье, Варенька, — кивнул ветеринар, помолчал, а потом добавил уже тише, почти шёпотом: — Вы уж там… берегите его. Коту, правда, немного осталось. Это надо понимать. Но если случится чудо — буду ждать вас через полгода на осмотр.
Варя кивнула, проглотив комок в горле, и вышла. Павел забрал у неё корзинку, в которой Фаддей уже спал глубоким сном, и они зашагали к автобусной остановке.
— Знаешь, — вздохнула Варя, глядя на серое, низкое небо, — я так к нему прикипела. Даже представить не могу, как мы будем без него. Он же как часть дома, как память о деде.
— Я тоже не могу, — честно признался Павел. — Но, увы, даже Лужин не даёт никаких прогнозов. Говорит, только чудо.
Варя шмыгнула носом, но слезу сдержала. Дома, однако, она повеселела. Укол, сделанный в клинике, словно влил в кота новую жизнь. Фаддей потребовал двойную порцию паштета, долго терся о ноги, а потом даже соизволил поиграть с резиновой мышкой, которая пылилась в углу с дедовых времен. Правда, слух у него сдал окончательно, поэтому он долго прислушивался, пытаясь понять, пищит игрушка или нет.
Три месяца пролетели как один день. Фаддей чувствовал себя на удивление бодро. Много гулял, грелся на солнышке, общался с соседскими котами (в основном ругался), но порой вёл себя, как самый настоящий вредный старикан. Он недовольно орал на дождь, отказываясь выходить на улицу и терпеть мокрые лапы. А однажды он даже тяпнул за палец маленького племянника Вари, трехлетнего Сережу. Малыш, движимый лучшими побуждениями, решил попробовать кошачий корм из миски Фаддея, и кот счёл это за смертельное оскорбление и покушение на священные запасы. Сережа был наказан, Фаддей — помилован.
А потом всё случилось в один день. Кот резко стал чахнуть. Прямо на глазах. Он перестал есть, пил только воду и тяжело, с хрипами, дышал. Лужин был в отъезде на конференции в области, и Варя с Павлом решили, что утром же, первым же рейсом, повезут его в город, в платную круглосуточную клинику.
Но под вечер у Фаддея случился жуткий приступ. Его выгнуло дугой, из папы пошла пена, а глаза закатились. А когда приступ закончился, он затих и только слабо, едва заметно вздымал бока. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: до утра он не доживёт.
Варя, трясущимися руками схватив телефон, принялась обзванивать все клиники в радиусе ста километров. Где-то ей вежливо отвечали, что вызов на дом невозможен из-за отсутствия свободных врачей. Где-то просто не брали трубку. В городской клинике сказали, что везут, но через двадцать минут они закрываются. А когда Варя, рыдая, дозвонилась до частного врача по рекомендации, нарвалась на автоответчик. Она кричала в трубку, обещая любые деньги, умоляла о помощи, но бездушный голос продолжал твердить, что абонент временно недоступен.
Никто не приехал.
Варя забралась с ногами на старый диван, бережно взяла кота на руки, устроила его поудобнее и начала гладить. Фаддей приоткрыл мутный глаз и слабо мурлыкнул, словно благодаря.
— Пусть хоть последние минуты побудет у меня на руках, — прошептала она Павлу, который бессильно стоял рядом, сжимая кулаки.
Павел пошёл спать. Варя отказалась идти с ним.
— Я всё равно не усну, — тихо сказала она, — а он всё ещё здесь.
Сколько прошло времени, она не знала. В какой-то момент, обессиленная слезами и горем, она задремала прямо так, сидя, привалившись к спинке дивана, с котом на руках. Проснулась она от резкого, требовательного стука в дверь. Сердце её подпрыгнуло. Она услышала, как Павел, чертыхаясь, пошёл открывать.
— Варь, выйди к нам! — раздался его удивлённый, даже какой-то ошарашенный голос.
«Гости в третьем часу ночи?» — пронеслось в голове у Вари. Она осторожно переложила кота на подушку (он всё ещё дышал!) и, накинув халат, вышла в коридор. То, что она увидела, заставило её замереть на пороге.
На пороге стоял пожилой мужчина. Очень пожилой. Абсолютно седой, с длинной, чуть взлохмаченной бородой, одетый в какой-то странный, старомодный пиджак и высокие кирзовые сапоги. В Заречье так не одевались лет пятьдесят. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, не было приветливым. Голубые, выцветшие от времени глаза смотрели строго и колюче, взгляд из-под кустистых белых бровей, казалось, пронизывал насквозь.
— Здравствуйте, — растерянно произнесла Варя. — Вы… к кому?
— Это ветеринар, — быстро ответил Павел, бросая на жену удивленный взгляд. — Ты, кажется, оставляла сообщение на каком-то автоответчике. Ну, я так понял…
Варя ахнула и прижала руки к груди:
— Ох, господи, спасибо, что пришли! — выдохнула она с невероятным облегчением. — Проходите, пожалуйста! Посмотрите нашего кота. Ему очень плохо. Может, можно его спасти?
— Или усыпить, чтобы не мучился, — добавил Павел, за что тут же получил испепеляющий взгляд жены.
Старик не сказал ни слова. Даже не кивнул. Как потом вспоминал Павел, он и ему ничего не ответил, когда открыл дверь. Просто стоял и ждал. А когда вышла Варя, его взгляд мгновенно переместился на кота, которого она всё ещё держала в руках, хотя и не осознавала этого.
Старик шагнул в дом, протянул свои большие, узловатые руки и осторожно, почти благоговейно, взял Фаддея. Варе показалось, что в тот же миг взгляд кота, который был абсолютно безжизненным, чуть дрогнул и сфокусировался на лице старика.
Держа кота на руках, как самое драгоценное сокровище, старик молча прошёл в комнату и плотно закрыл за собой дверь, оставив ошеломлённых супругов в коридоре. Варя и Павел переглянулись. Ни один из них не решился войти, ни один не посмел нарушить это странное, почти священнодействие.
Сколько времени прошло, они не знали. Сидели на кухне, молчали, прислушивались к тишине, изредка прерываемой лишь тиканьем старых ходиков. Наконец дверь комнаты отворилась. Старик вышел, взглянул на Варю и неожиданно мягко, совсем не так колюче, как при входе, погладил её по руке.
— Пусть спит, — произнёс он глуховатым, но спокойным голосом. — А проснётся — дайте ему воды. Побольше. И чуть-чуть сметаны, если захочет.
Это были единственные слова, которые он сказал. После чего, не прощаясь, вышел за дверь и растворился в предрассветном тумане, словно его и не было.
Варя бросилась в комнату. Фаддей лежал в своём углу на старом дедовском кресле, свернувшись пушистым калачиком. Он спал. Но спал не тем тяжелым, предсмертным сном, а обычным, кошачьим, глубоким и безмятежным. Его бок равномерно вздымался, усы подрагивали, как у здорового кота, которому снится вкусная мышь.
— Я ничего не понимаю, — прошептала Варя, опускаясь на пол. — Кто это был? Я никогда его не видела. Откуда он взялся?
— Может, из какой-нибудь дальней деревни? — неуверенно предположил Павел. — Глухомань какая-нибудь, где даже телефонов нет. Услышал как-то твоё сообщение и приехал. На попутках.
Варя молча покачала головой. Ей казалось, что реальность дала трещину. Всё было слишком странно. Этот старик… Он не представился. У него не было с собой ни чемоданчика, ни инструментов, ни лекарств. Только небольшой холщовый мешочек, висевший на поясе, из которого пахло сушёной полынью и ещё чем-то незнакомым, лесным и древним.
И только потом, много дней спустя, они узнали, кем был тот старик. Узнали и его историю, и его судьбу. Историю, которая началась задолго до их рождения, в страшном и великом году.
Часть вторая: Знахарь
1945 год
Гвардии сержант Гаврила Корсаков возвращался домой. Товарищи по эшелону, что ехали с ним в одном теплушке, ликовали, горланили песни, обнимались и плакали от счастья, предвкушая скорую встречу с родными. Путь же самого Гаврилы в родное Заречье был омрачён тяжёлым, свинцовым предчувствием. Он знал, что никто не встретит его на пороге.
Отец его, Матвей Корсаков, лучший плотник в округе, погиб под Москвой в сорок первом. Мать, Агафья, не выдержав страшного известия, через месяц слегла и тихо угасла, оставив восемнадцатилетнего Гаврилу круглым сиротой перед самой отправкой на фронт. А жена его, красавица Пелагея, перестала писать ещё в сорок третьем. Гаврила с ума сходил от неизвестности, писал соседям, просил узнать, что случилось. И лишь через полгода пришло короткое, безжалостное письмо от Аграфены, дальней родственницы Пелагеи. Писала она, что Пелагея, не дождавшись его, сошлась с каким-то заезжим лектором из города, приказчиком из потребсоюза, и уехала с ним в район, прихватив трёхлетнюю дочку Настеньку.
Шёл Гаврила по родному Заречью, вдохнуть полной грудью не мог. Воздух здесь был свой, особенный — пахло речной тиной, парным молоком и горьковатым дымом из печных труб. Из окон выглядывали знакомые лица. Кто-то выходил на крыльцо, кто-то приветственно махал рукой — радушно, но с сочувственной грустью в глазах. Вышла и Аграфена, пряча глаза.
— Что ж, Гаврюша, — развела она руками, вздыхая. — С гнильцой Полюшка-то наша оказалась. Были б родители живы — вразумили бы дуру. А тут одна осталась, с дитём на руках, война… Голову ей, видать, от страсти и от одиночества снесло. Упорхнула, не подумавши.
— Это я из твоего письма понял, — глухо ответил Гаврила, глядя куда-то в сторону, на почерневшие от времени бревна своего дома. — Что уж вразумлять, коли сердце выбрало? Её воля.
— А тебе будто всё равно? — изумилась Аграфена, вглядываясь в его осунувшееся, посеревшее лицо.
— Всё равно, — криво усмехнулся Корсаков. — Так всё равно, что хотел сейчас к реке пойти да и кинуться с обрыва. Всю войну прошёл, ни одна пуля не взяла, а тут… такая тоска.
— Ты что удумал-то, дурень! — всплеснула руками Аграфена. — Топиться из-за бабы бесстыжей! Ты мужик видный, герой, медалей полна грудь. Найдёшь себе любую. Войной-то мужиков повыбило, теперь каждый на вес золота. А ты…
— Да не о том я, — перебил Гаврила. — По Поле тоска, конечно, но это переживётся. А вот по Настёнке душа болит, сил нет. Как она там? Не обижает ли её тот дядька? Чужой ведь. И как её теперь найти?
Аграфена вздохнула, покачала головой:
— Не знаю, Гаврюша. Уехали они, и адреса точного не оставила. Знаю только, что в районе, в Черемхове, где-то. Но не велено мне тебе сказывать.
— Кем не велено? — нахмурился Гаврила.
— Полей. Письмо прислала, просила, если ты объявишься, не давать адрес. Говорит, новая семья, и незачем там тебе делать.
Гаврила сжал кулаки так, что побелели костяшки. Потом резко выдохнул и, кажется, враз постарел на десять лет.
— Ладно, Агафья, не будем о грустном. Ты лучше скажи, как в Заречье-то живёте? Фельдшера к вам прислали, как обещали?
— Прислали, да толку с него? — махнула рукой соседка. — Мальчишка совсем, по книжке всё делает, по науке. А чутья нет — ни в руках, ни в голове. У моего Петьки зуб третий день разнылся, а он только полоскать ромашкой велит. А без толку!
— Пришли ко мне Петьку к вечеру, — неожиданно сказал Гаврила. — Дом мой, поди, совсем захирел без хозяина. Надо бы прибраться, дров наколоть. Чуть обустроюсь — и буду помогать людям, как бабка учила.
— Так, может, он сейчас прибежит, подсобит? Ему четырнадцать уже, парень шустрый. А зубы перетерпят.
— Не надо, — отрезал Гаврила. — Скажи, вечером пусть приходит.
Аграфена кивнула, перекрестила его на прощание и ушла. А Гаврила толкнул калитку, которая жалобно скрипнула, и вошёл во двор, заросший полынью по пояс.
Дом Корсаковых всегда был полной чашей. Ещё до революции славилась на всю округу бабка Гаврилы, Акулина Савельевна. Её называли знахаркой, шептухой, а то и ведьмой, но шли к ней все — от крестьян с загноившейся раной до важных господ из города с мигренями и сердечными хворями. Акулина лечила травами, заговорами, умела заговаривать кровь, править грыжи, сводить бородавки и даже отчитывать падучую. Дар её, по слухам, передавался по женской линии, но когда Гавриле было десять лет, случилось чудо.
Мать его, Агафья, мучилась жестокой мигренью, днями лежала пластом, на свет белый не глядела. Гаврила, мальчонка, убежал в лес, нарвал каких-то трав, которые показывала ему бабка Акулина, заварил их, принёс матери и, глядя ей в глаза, прошептал что-то. И головная боль отступила, словно и не бывало. А потом ещё и ещё. Поняли тогда Корсаковы, что дар бабкин не по женской линии пошёл, а внуку Гаврюше достался, да в такой силе, что и не снилось старой Акулине. Она только руками разводила: «Всё ему, всё перенял. И травы чует, и слово знает нужное. Великий человек будет».
Молва о молодом знахаре, как прозвали Гаврилу, разнеслась быстро. Но настоящая слава пришла к нему после одного случая. Подростка Митьку Сопова бык на выгоне рогами поддел. Так поддел, что парень дух испустил. Прибежала мать, сельский фельдшер (тогда ещё был мужик грамотный) послушал — ни сердцебиения, ни дыхания. Развел руками — мёртв. А Гаврила мимо проходил. Услышал вой, заглянул во двор, глянул на Митьку, и велел всем отойти. Что он делал, никто толком не понял. Мял, давил, потом соли попросил, развёл в воде и влил парню в рот. Митька вдруг вздохнул, закашлялся и открыл глаза. Сельчане ахнули: «Воскреситель!». Гаврила же только отмахивался, говорил, что никакого чуда нет, просто глубокий обморок, так в медицинских книгах пишут. Но книг тех никто не читал, а чудо видели своими глазами.
На фронте дар Гаврилы тоже пригодился. Шли к нему солдаты из других рот с болячками, которые медицина бессильна была вылечить. А однажды сам комдив, старый служака, скрученный язвой желудка, призвал его к себе. Гаврила ушёл в лес, нашёл нужные корешки, наказал, как заваривать и когда пить. И отступила боль от комдива. Хотел он Гаврилу в штаб определить, при себе держать, да тот отказался: «Не могу, товарищ генерал, моё место среди солдат».
Вернувшись в Заречье, Гаврила с головой ушёл в работу. Он лечил людей и скотину, читал медицинские книги, которые привозил из района, но полагался больше на чутьё и на знания, что впитал с молоком матери. Хворь и боль людская отвлекали его от собственной тоски. Про Пелагею он старался не думать, а вот Настенька снилась каждую ночь. Искал он её, но без толку. Аграфена адрес так и не дала, а больше никто не знал.
Поругался тогда Гаврила с Аграфеной на чем свет стоит, и не разговаривал с ней почти год. А спустя год пришла она сама, виноватая, глаза в пол опустив.
— Чего явилась? — хмуро спросил Гаврила. — Аль прихворнула? Или Терентий твой опять запил?
— Нет, Гаврюша, — вздохнула Аграфена. — Беда приключилась. Не со мной. С твоими.
Гаврила побледнел.
— Какими такими моими?
— Пелагея приехала. С Настей. Ко мне.
Сердце Гаврилы словно кузнечным молотом ударило. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. Опустился на лавку, перевёл дух и спросил:
— Зачем? Что случилось-то?
— Случилось, Гаврюша. У Настеньки твоей пятно на лице появилось. Чёрное, безобразное. Сперва маленькое было, с горошину, а теперь растёт, полщеки заняло. Девка взрослеет, ей замуж скоро. А с таким-то… — Аграфена всхлипнула. — Вот и примчалась Полюшка к тебе. Просит помощи.
— Чего ж она сама не пришла? Зачем тебя прислала?
— Совестно ей. Знает, что зло тебе сделала, что жизнь поломала. Боится, что прогонишь.
Гаврила встал, одёрнул гимнастёрку, которую носил по привычке:
— Дура баба! Как я родную дочь в беде оставлю? Веди их! Сейчас же веди!
Аграфена замялась:
— Приведу, Гаврюша… Только слово с меня возьми.
— Какое слово?
— Попросила Пелагея, чтобы ты Насте не говорил, что ты ей отец. Она тебя не помнит, она того… лектора этого отцом считает. И он, говорит, человек хороший, девочку любит. Не ломай ей, говорит, душу.
Гаврила стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей. Долго молчал. Потом кивнул.
Увидев Настю, Гаврила едва сдержал крик. Сердце его наполнилось такой болью и такой нежностью одновременно, что дышать стало трудно. На пороге его дома стояла худенькая девочка лет восьми с большими испуганными глазами и русой косой. Иссиня-чёрное пятно с неровными, будто рваными краями действительно занимало половину её лица, стягивая кожу и делая девочку похожей на персонажа страшной сказки.
Пелагея, полная, но всё ещё красивая женщина с виноватым взглядом, подтолкнула дочь вперёд. Гаврила едва взглянул на бывшую жену. Кивнул сухо:
— Здравствуй, Пелагея. Вы, это… подождите за дверью. Лишние глаза не нужны.
Пелагея замялась, но под строгим взглядом Гаврилы вышла. Девочка осталась стоять посреди горницы, переминаясь с ноги на ногу.
— Не бойся, — мягко сказал Гаврила, присаживаясь на корточки перед ней. — Как звать-то тебя?
— Настя, — прошептала девочка.
— А меня — дядька Гаврила. Можно просто — дядя Гаврюша. Ну-ка, дай посмотрю, что за гостья к тебе привязалась.
Он осторожно, кончиками пальцев, прикоснулся к пятну. Оно было холодным и каким-то безжизненным на ощупь. Гаврила закрыл глаза, прислушиваясь к себе, к тому странному внутреннему чувству, которое всегда вело его в лечении. Что-то подсказывало ему, что болезнь эта не телесная, не от грязи и не от заразы. Словно печаль какая-то древняя, материнская, въелась в нежную кожу.
— Ты будешь делать всё, что я скажу? — тихо спросил он.
— Да, — кивнула Настя.
— Умница. — Гаврила улыбнулся. — Тогда слушай. Вот тебе порошочек из травок особых. Ты каждый вечер, перед сном, бери щепотку, смешивай с водичкой и мажь этим пятнышко. Аккуратно мажь, не три. Утром умоешься — и всё. А вот эту настойку мать тебе будет давать пить, по ложечке, тоже на ночь. Договорились?
— А пятнышко уйдёт? — с надеждой спросила Настя.
— Обязательно уйдёт, — уверенно ответил Гаврила. — Ты вот завтра утром встанешь, глянешь в зеркало — а оно уже поменьше станет.
— Прямо завтра? — не поверила девочка.
Гаврила хитро прищурился и кивнул. А потом, не удержавшись, наклонился и поцеловал её прямо в чёрное пятно.
— Это чтобы быстрее прошло, — пояснил он.
— А можно ещё раз поцеловать? Чтобы совсем скоро прошло? — попросила Настя, улыбнувшись впервые за весь разговор.
Не хотелось Гавриле врать, но как упустить возможность поцеловать родную дочку? Он снова прикоснулся губами к холодному пятну, зажмурившись от боли и счастья.
— Дядя Гаврюша, — вдруг спросила Настя, разглядывая его, — а вы лечить умеете? Мама сказала, вы тут всех лечите. А животинок лечите?
Гаврила кивнул, улыбнувшись:
— И животинок лечу. И коров, и лошадей, и собак с котами.
— А нашего кота Прошку вылечите? — обрадовалась Настя. — Он у нас заболел. Совсем плохой. Папа говорит, надо его усыпить, чтоб не мучился. А я не хочу!
— Вези своего Прошку, — пообещал Гаврила, пропуская мимо ушей слово «папа», сказанное о ком-то другом. Оно резануло по сердцу, но он стерпел.
Настя, счастливая, убежала к матери. А Гаврила остался стоять посреди горницы, прижимая руку к груди, в которой бушевала буря из отцовской любви, горечи и надежды.
Через несколько дней Пелагея привезла кота. Тощий, облезлый, с гноящимися глазами, Прошка еле дышал в старой корзинке. Пелагея, воспользовавшись моментом, подошла к Гавриле, когда Настя возилась во дворе.
— Спасибо тебе, Гаврюша, — тихо сказала она. — Пятно у Насти светлеет на глазах. Что хочешь проси.
— Ничего мне от тебя не надо, — отрезал Гаврила. — Кроме одного. Давай мне с дочкой видеться. Пусть кота навещает, воздухом деревенским дышит, травы мне помогать собирает. Я для неё навсегда дядей Гаврюшей останусь. Ты это обещала. Сдержи слово.
Пелагея, сглотнув слезы, кивнула.
Так и повелось. Настя приезжала в Заречье к Аграфене, а сама бегала к «дяде Гаврюше». Здесь жил её любимый Прошка, которого знахарь быстро поставил на ноги. Кот отъелся, повеселел и, кажется, тоже был рад возвращению к истокам. Насте нравилось пить чай с мёдом, который заваривал дядя Гаврюша, толочь в ступе сушёные корешки и слушать его рассказы о травах. А ещё она забрасывала его вопросами.
— Дядя Гаврюша, а почему у этой травы листья резные, а у этой круглые? А почему эту надо собирать на утренней заре, а эту — в полнолуние?
— Не знаю, Настенька, — честно признавался Гаврила. — Бабка моя так учила. И природа так устроила. Может, ты вырастешь, выучишься на учёного врача и мне потом объяснишь, почему всё так.
— Я не на врача, я на ветеринара выучусь! — серьёзно заявляла Настя. — Буду зверей лечить, как доктор Айболит. Побольше, чем людей.
— Дело хорошее, — улыбался Гаврила. — Животине не меньше нашего туго приходится. А лечить их некому.
Так и пролетело несколько лет. Гаврила лечил людей, лечил скотину, а дочка приезжала к нему, когда могла. Война, голод, разруха понемногу отступали, жизнь налаживалась. Но счастье было недолгим.
Часть третья: Трава горькая
Однажды привёл к Гавриле сосед, Иван Хромов, свою жену, Анну. Была Анна женщина тихая, работящая, мать четверых детей, но в последнее время стала чахнуть не по дням, а по часам. В районной больнице только руками разводили — здоровых органов нет, а отчего угасает баба, понять не могут.
Смотрел Гаврила на Анну, и тяжело ему было. В глазах её, пустых и безразличных, не было жизни. Исхудала она, осунулась, на вопросы отвечала нехотя.
— Не могу я ей помочь, Иван, — прямо сказал Гаврила, когда Анна вышла во двор, подышать воздухом.
— Это как так не можешь? — вспылил Хромов. — Ты всех лечишь, скотину поднимаешь, а мою бабу — не можешь? Да ты знаешь, сколько она со мной намучилась? Я же пью, Гаврюша, грешен. И поднимаю руку иногда. А она терпит, всё терпит. Для детей живёт.
— Вот ты и есть её болезнь, Иван, — тихо сказал Гаврила. — Не травами тут лечить надо, а душу врачевать. Перестань пить, помоги ей, детей подними. Глядишь, и Анна оживёт.
Хромов набычился, засопел:
— Ты мне тут морали не читай! Ты знахарь или кто? Дай ей зелья какого, чтоб оклемалась. А мою душу не лечи, она тебе не подвластна.
Гаврила вздохнул, пошёл в чулан, достал мешочек с сухим зверобоем, смешанным с пустырником и ещё какими-то успокоительными травами.
— На, — протянул он Ивану. — Заваривай по щепотке на стакан, не больше. Пусть пьёт на ночь. Легче ей станет. Но болезнь её, Иван, этим не вылечишь. Это только чтобы она хоть высыпалась.
Ушли Хромовы. А наутро по Заречью разнеслась страшная весть: Анна померла.
Что случилось на самом деле, так никто и не узнал. Кто говорил, что Иван, желая «помочь», засыпал в кружку весь пакет травы. Кто шептался, что сама Анна, доведённая до отчаяния, выпила эту дрянь, надеясь навсегда уснуть. А может, и вовсе сердце не выдержало, не в траве дело было.
Но молва народная слепа и жестока. Вмиг разнеслось по деревне: «Знахарь Корсаков жену Хромова уморил! Травами отравил!» Иван, еле живой от горя и похмелья, ходил по селу и голосил на всю округу, расписывая в красках, как Гаврила сыпал какие-то чёрные корешки в её питьё, как наказывал пить побольше, и как наутро она окоченела.
Сначала Гаврила пытался объясняться. Выходил к людям, рассказывал, как было дело, просил одуматься, не верить пьянице. Но люди, напуганные смертью, слушать не хотели. Страх сильнее разума. Перестали к нему ходить. Отворачивались при встрече. А кто и крестился, обходя его дом стороной.
Гаврила замкнулся. Целый год он прожил почти отшельником, не выходя за околицу. Постарел, осунулся, борода его стала совсем белой, а глаза потухли. Только и отрада была, что Прошка, старый уже кот, который урчал у него на коленях долгими зимними вечерами.
А потом случилось чудо. В Заречье приехала из района молодая женщина — ветеринарный врач. Прислали её разобраться с падежом овец в колхозе. И была та женщина — Настя.
Она закончила институт, вышла замуж, работала по специальности и по делам службы оказалась в родных местах. Увидев её, Гаврила едва не лишился чувств. Стояла на пороге его дома взрослая, красивая девушка, с теми же глазами, что у него, с той же улыбкой, и без следа от того страшного пятна на лице.
— Дядя Гаврюша! — бросилась она к нему. — Здравствуйте! Я так рада вас видеть! Вы не представляете!
И Гаврила, старый, седой, затравленный людской молвой, заплакал. Впервые за много лет.
— Настенька… — только и смог вымолвить он.
— Дядя Гаврюша, вы мне нужны! — затараторила она. — У нас в колхозе овцы дохнут, я все книги перерыла, ничего не понимаю. Помогите, прошу! Я знаю, вы можете!
И он помог. Вышел в колхозный загон, глянул на овец, велел одну поймать, осмотрел, понюхал сено, которым их кормили, и сказал:
— Не хворь это, Настенька. Трава тут ядовитая в сено попала, по недосмотру. Белена, кажется. Смените корм, пропоите их сывороткой с солью, и все живы будут.
Так и вышло. А когда весть об этом разнеслась по Заречью, народ призадумался. Стали вспоминать, сколько добра сделал Гаврила людям, скольких спас. И потихоньку, сначала робко, потом всё смелее, потянулись к нему снова. Только теперь больше с животиной. Своих собак, кошек, коров, лошадей понесли к знахарю. Потому что ветеринара в Заречье всё ещё не было. И пошла новая слава — о Гавриле Корсакове, что лечит зверей пуще людей.
Так и жил он до глубокой старости. Лечил, помогал, никому не отказывал. Умер он в девяностых, тихо, во сне. Перед смертью пришла к нему Аграфена, повинилась и рассказала Насте всю правду. Настя, уже взрослая женщина, мать семейства, примчалась в Заречье и держала его за руку в последний час. Он ушёл с улыбкой.
Часть четвёртая: Внук знахаря
Наше время
Когда Иван Петрович Лужин вернулся из отпуска, Варя и Павел привезли Фаддея на повторный осмотр. Кот выглядел великолепно. Шерсть его, хоть и оставалась редкой, приобрела здоровый блеск, глаза снова стали ясными, а аппетит был просто зверским. Лужин с неподдельным изумлением смотрел на кота, которого полгода назад готовился проводить в последний путь.
— Друг мой, — пробормотал он, осторожно ощупывая кота. — Да ты выглядишь лучше, чем десять лет назад! Я таких чудес в своей практике ещё не встречал.
Варя и Павел, перебивая друг друга, наперебой принялись рассказывать ему про тот страшный ночной приступ и про странного старика-ветеринара, который явился к ним неизвестно откуда и так же бесследно исчез. Лужин слушал, и с каждым их словом лицо его становилось всё более задумчивым, а потом на нём появилась понимающая, чуть грустная улыбка.
— Ребята, — мягко перебил он их. — А скажите-ка: старик был с длинной седой бородой? Одет в старомодное пальто и кирзовые сапоги? Глаза такие светлые, колючие?
— Да! — хором воскликнули Варя и Павел, переглянувшись. — Откуда вы знаете?
— И мешочек холщовый у него на поясе был? Пахло от него травами? — продолжал Лужин.
— Точно! — ахнула Варя. — Иван Петрович, вы его знаете? Кто он?
Лужин вздохнул, откинулся на спинку стула и полез в ящик стола. Достал потертое портмоне, раскрыл его и показал молодым людям маленькую, выцветшую чёрно-белую фотографию. На ней был запечатлён пожилой мужчина с окладистой бородой и добрыми, усталыми глазами. Он сидел на крыльце деревенского дома, а на коленях у него лежал толстый полосатый кот.
— Это мой дед, — тихо сказал Лужин. — Гаврила Матвеевич Корсаков.
Варя и Павел онемели. Они смотрели то на фотографию, то на Лужина, не в силах вымолвить ни слова.
— Его уже почти тридцать лет нет в живых, — продолжил Иван Петрович. — Он был знахарем. Лечил людей, потом животных. В Заречье его до сих пор помнят. И знаете, что самое странное? — Он усмехнулся. — Я вам не первый, кто рассказывает эту историю. Десятки людей из Заречья и окрестных деревень клянутся, что в минуту, когда их питомец был при смерти, к ним приходил старый седой ветеринар. Все описывают его одинаково. И каждый раз после его визита животное выздоравливало.
— Но как это возможно? — прошептала Варя. — Ведь он… умер.
Лужин развёл руками:
— Не знаю, Варенька. Я человек науки, ветеринарной медицины, скептик. Но моя мать, Анастасия Гавриловна, верила. Она говорила, что дар деда был необыкновенным. Что он не просто лечил, а чувствовал саму жизнь. Может быть, такая любовь к своему делу, к людям, к животным не умирает вместе с человеком. Может быть, это просто легенда. А может, и нет. Кот-то ваш вон как ожил.
Варя посмотрела на Фаддея, который мирно дремал в своей корзинке, и на глаза её навернулись слезы. На этот раз — слезы благодарности.
— Спасибо вам, Иван Петрович, — прошептала она. — И ему спасибо.
— Фаддею Макарычу? — не понял Лужин.
— Нет, — улыбнулась Варя. — Дяде Гаврюше.
—
Ходит по Заречью и окрестным селам старинная легенда. Будто бы не успокоилась душа старого знахаря Гаврилы Корсакова, не смогла она покинуть места, где он столько лет спасал чужие жизни. И теперь, когда случается с какой животиной беда неминучая, когда хозяева уже и не чают спасти своего питомца, может явиться среди ночи тихий старик с седой бородой, в старомодной одежде, с холщовым мешочком на поясе, от которого пахнет полынью и чабрецом. Поможет, выходит, уйдет, и не спросишь его ни о чём.
Иван Петрович Лужин, внук знахаря, до сих пор не знает, что и думать. Как врач, он понимает, что чудес не бывает. Но как внук, хранящий в столе потускневшую фотографию, он иногда, оставаясь в клинике один, достаёт её, смотрит в добрые глаза деда и шепчет:
— Спи спокойно, дед. Или… работай, если тебе так легче. Всё равно, кроме тебя, в Заречье ветеринара нет.
А Фаддей, старый котище, живёт у Вари и Павла до сих пор. Ест, спит, гоняет воробьёв во дворе и изредка, когда наступает особенно тихая и звёздная ночь, вдруг поднимает голову и смотрит куда-то в угол, в темноту, и тихонько, довольно урчит. Словно видит кого-то, кого люди видеть не могут. Словно благодарит.
