Они в деревне шептались, что в чаще живёт Лихо Одноглазое — страшная Агата, что крадёт детей. Маленькая Стеша не поверила сказкам и пошла в лес за отцом… а нашла там ту, кого все боялись. И секрет, который перевернул её жизнь — и заставил плакать всё село
Стеша проснулась оттого, что луч солнца, пробившись сквозь занавеску, упал ей прямо на веки. Она зажмурилась, потянулась под легким льняным одеялом и тут же села на кровати, прислушиваясь. В избе было подозрительно тихо. Не слышно было привычного звяканья подойника, негромкой возни отца, собирающего снасти, и даже младшая сестренка, вечная копошилка, не гулила в своей люльке.
Стеша спрыгнула с высокой кровати и босиком шлепнула по крашеным половицам. В большой горнице было пусто и прибрано. Только бабушка Устя, согбенная годами, но все еще проворная, возилась у жерла печи, откуда вкусно пахло пареным хлебом и топленым молоком.
– Баушк, – голос у Стеши после сна был хрипловат и тонок, – а где все-то?
Бабка Устя обернулась, вытирая руки о холщовый фартук. Глаза у неё были выцветшие, но с хитринкой.
– А где? По делам. Тятя твой, Афанасий, на заре ещё ушел. Звал тебя, стоял над тобой, смотрел, как ты спишь, слюни пускаешь, да рукой махнул. Не стал будить, жалеючи. Сказал – на дальние Клюквенные болота подался. Мамка с Нюрой на ферму утопали, телят поить. А Ванятка с мальчишками на реку сбежал, пескарей полошить.
– Как же так?! – Стеша аж подпрыгнула, и её босые пятки звонко шлепнули по полу. – Тятя обещался! Я ему в обед снеди отнести хотела, да ягод пособирать! Он ведь там на болотах, а там брусники – тьма-тьмущая! Я ему варенья на всю зиму наварю! А он ушел!
– Посторонись, пострел, – бабка ловко обошла внучку, доставая из печи увесистый чугунок с кашей. – Успеешь наскакаться. Не догонишь ты его теперь. Да и одна через лес не ходи. Аль забыла, кто в том лесу водится?
Стеше стало не по себе, но упрямство, доставшееся от отца, уже загорелось в ней.
– Да ладно вам, баушк, страсти рассказывать. Тятя по той тропе тыщу раз ходил, и я с ним ходила. Никого там нет. А тятя без еды цельный день махать косой будет? А ягод хочется, сил нет.
– Ягод ей захотелось! – всплеснула руками бабка Устя. – А того не чуешь, что Лихо Одноглазое тебя в чаще поджидает? Или, хуже того, Агата?
– Какая Агата? – Стеша уже натягивала сарафан.
– Да ты што, запамятовала? – Бабка понизила голос, хотя в избе никого, кроме них, не было. – Лесная-то отшельница, которую люди давно уж за нечисть считают. Сказывают, давным-давно, ещё при старом строе, жила тут семья. Мужик помер, а баба с круга спилась. Дети у неё, девчонка да мальчонка, по деревне шныряли, огрызки собирали. Люди их гнали, как шелудивых псов. Прозвище дали – бирюки. А после изба у них сгорела дотла. Баба та и малец в огне сгинули, а девчонка, вся опаленная, из пламени выскочила, да умом тронулась. В лес сбежала и живет там по сей день, пугает народ, скотину ворует, а ежели дитя неразумное в руки попадется, то в свою землянку утащит да и съест.
Стеша слушала, замерев с башмаком в руке. Она слышала эту историю не раз, но сердце всё равно сжималось.
– А… А имя у неё было? – спросила она шепотом.
– Имя? – задумалась бабка. – Имя-то было. Да Бог с ним, с именем. Нет у неё имени теперь, одна личина звериная. Ты мне зубы-то не заговаривай! – спохватилась она. – Сиди дома! В огороде вона грядки полоть непочатый край!
Но Стеша была уже не здесь. В голове её шумело не столько от страха, сколько от обиды на отца и нестерпимого желания сделать для него что-то хорошее. Отец, Афанасий, работал от зари до зари, надрывался, а в последнее время всё чаще хватался за поясницу, морщился от боли. Стеше, хоть и было ей всего одиннадцать, казалось, что она обязана ему помочь, уберечь, накормить самым вкусным.
Она ловко увернулась от бабки, сунула за пазуху краюху хлеба, прихватила пустой берестяной кузовок и, не обуваясь, выскользнула за дверь. Только у калитки она наскоро натянула башмаки и припустила по пыльной дороге, ведущей к лесу, оставив бабку Устю стоять на крыльце с поднятой клюкой и тщетно браниться ей вслед.
Дорога петляла мимо колхозного поля, где тяжелые колосья ржи клонили головы к земле, словно кланяясь проходящей Стеше. Воздух был густой и сладкий, с примесью полыни и нагретой солнцем земли. Стеша шла быстро, но на опушке леса остановилась.
Лес стоял перед ней темной стеной. Смешанный, с высокими соснами и разлапистыми елями, он казался не злым, а скорее задумчивым, полным тайн. «Ерунда это всё про Агату, – подумала Стеша, прогоняя липкий страх, поднимающийся откуда-то изнутри. – Бабки любят страсти рассказывать, чтоб детей пугать». Она глубоко вздохнула, перекусила на ходу половиной краюхи, чтобы не отвлекаться, и шагнула под своды деревьев.
Сначала лес встретил её приветливо: тропинка была хорошо утоптана, солнце пробивалось сквозь листву, играя зайчиками на мху, птицы перекликались тонкими голосами. Стеше попалась знакомая синица с желтой грудкой, и девочка даже поговорила с ней:
– Здравствуй, птаха! Не видала тут моего тятю?
Синица склонила головку набок, блеснула глазом-бусинкой, звонко чирикнула в ответ и перепорхнула на другую ветку, словно показывая дорогу.
– Ага, спасибо! – улыбнулась Стеша и пошла дальше.
Тропинка становилась всё менее заметной, пока не превратилась в едва различимый след среди мшистых кочек. Воздух стал сырым и тяжелым. Это были Клюквенные болота. Здесь, среди низкорослых, чахлых сосенок и карликовых берез, земля дышала под ногами. Ягель, белый и ломкий, стелился под ногами, а среди него, как россыпи драгоценных камней, горели ярко-алые огоньки брусники и темно-синие, с сизым налетом, ягоды голубики.
Стеша ахнула от такой красоты и, забыв обо всем на свете, принялась собирать. Ягода была крупная, сочная, так и просилась в рот. Девочка торопилась, перебегая с кочки на кочку, всё дальше и дальше углубляясь в трясину. Туесок её тяжелел на глазах, наполняясь густым алым цветом, а Стеше всё хотелось набрать ещё и ещё, чтобы удивить отца.
Она очнулась только тогда, когда кузовок стал полным. Солнце уже перевалило за полдень. Стеша выпрямилась, разминая спину, и с ужасом поняла, что не знает, где находится. Вокруг были только серые стволы, мох и бесконечные кочки. Тропинка, по которой она пришла, исчезла, словно её и не было.
– Ой, мамочки, – прошептала Стеша, и сердце её глухо ухнуло в пятки.
Она сделала шаг назад, и вдруг кочка под её ногой зашаталась, уходя куда-то вглубь. Девочка отпрыгнула на другую, но и та была ненадежной. Вокруг, куда ни глянь, болотная жижа колыхалась зловещей ряской. Нужно было срочно выбираться. В панике Стеша бросилась туда, где, как ей показалось, деревья стояли плотнее. Она прыгала с кочки на кочку, рискуя оступиться, и вдруг, наступив на край старой, скользкой валежины, поскользнулась и с размаху упала в болото.
Холодная, густая жижа мгновенно обожгла тело и начала засасывать ноги. Стеша закричала, забилась, пытаясь ухватиться за чахлую осоку, но та рвалась в руках. Она погружалась всё глубже, и липкий ужас сковывал движения сильнее любой трясины.
– Помогите! Тятя! Помогите-е! – отчаянный крик заметался меж деревьями и затих, не встретив ответа.
Она уже погрузилась по пояс, когда боковым зрением заметила какое-то движение. На низкой корявой сосне сидела огромная птица. Невиданной красоты: с синим, отливающим металлом оперением на спине и рыжей грудкой. Птица смотрела прямо на Стешу немигающим черным глазом.
– Ты что, есть меня пришла? – всхлипнула Стеша, чувствуя, как холод сковывает грудь.
Птица встрепенулась, издала короткий гортанный крик и перелетела на соседнюю, более высокую кочку, прямо перед Стешей. До этой кочки можно было дотянуться. Птица наклонила голову и снова крикнула, будто подзывая.
Собрав остатки сил, Стеша ухватилась за пучок жесткой травы, потом за корявый корень, торчащий из кочки. Трясина нехотя отпускала её. Она подтянулась, вывалилась на кочку и, дрожа от холода и страха, подняла глаза. Синяя птица сидела рядом и, казалось, ждала.
Осторожно, цепляясь за каждую кочку, ориентируясь на птицу, которая перелетала с места на место, указывая путь, Стеша стала выбираться. Она потеряла один башмак, исцарапала руки в кровь, но выбралась на твердую землю, поросшую высоким папоротником.
Обессиленная, она рухнула под огромной старой елью, прижимая к себе перепачканный туесок. Благодарность к птице смешалась с новой волной страха: где она? В лесу темнело. Деревья здесь были старые, могучие, их корни выпирали из земли, как щупальца исполинских спрутов. Нога, которую она подвернула при падении, сильно распухла и невыносимо болела.
– За что ж ты меня спасла, если я всё равно тут сгину? – прошептала она вслед улетевшей птице.
Прихрамывая, держась за стволы, Стеша побрела дальше. Нога отказывалась слушаться. Она проваливалась в ямы, спотыкалась о коряги и шла, шла, ведомая только желанием не оставаться одной в этой темноте. И вдруг сквозь чащу деревьев она увидела огонек. Слабый, желтоватый, он мерцал, как светлячок. Стеша пошла на свет и вышла на небольшую поляну, где стояла полуземлянка, крытая дерном, из трубы которой вился дымок.
Стеша сделала ещё несколько шагов и потеряла сознание прямо у порога.
Очнулась она оттого, что кто-то тряс её за плечо. Над ней склонилось лицо, и Стеше показалось, что она видит кошмар наяву. Это была старуха. Морщинистое, темное лицо, длинный нос с бородавкой на кончике, седые космы, выбивающиеся из-под грязного платка, и глаза – странные, светло-серые, почти прозрачные, смотрящие пристально и без злобы.
– Вставай, милая. Вставай, не то сырость тебя доконает, – проскрипел голос, как несмазанная дверь.
Стеша хотела отшатнуться, закричать, но старуха легко, неожиданно сильными руками, подхватила её и потащила в землянку.
«Агата! Лесная! Сейчас съест!» – пронеслось в голове у Стеши, и она забилась в истерике.
– Цыц! – прикрикнула на неё старуха, укладывая на лежанку, застеленную сухим мхом и старой дерюгой. – Угомонись! Криком делу не поможешь. Где ж тебя так угораздило, малая?
Стеша всё ещё всхлипывала, но уже не так громко. Страх схватил её за горло, но сил на сопротивление не было.
– На… на болоте… – прошептала она. – Я тонула… а потом птица… синяя…
Старуха, которая наливала воду в деревянную кружку, резко обернулась.
– Синяя, говоришь? С рыжей грудью? – голос её дрогнул. – Моя касатка… значит, привела.
Она протянула Стеше кружку. Вода была чистая, холодная, пахла мятой. Стеша жадно выпила, и немного отпустило. Старуха села рядом на корточки, осмотрела её распухшую ногу. Пальцы у неё были узловатые, но прикосновения – осторожными, бережными.
– Вывих, – констатировала она. – Худо. Не ходок ты теперь, малая.
Она вышла, оставив Стешу в полумраке землянки, пахнущей травами, сухой землей и дымом. Стеше было жутко, но любопытство пересиливало. Она разглядывала пучки сухих растений, развешанные по стенам, грубую деревянную утварь, самодельную прялку в углу. Ничего зловещего, обычное жилье старого, очень бедного человека.
Вернулась старуха с большим лопухом, полным каких-то измельченных листьев.
– Это я тебе на ногу приложу. Сабельник, он боль снимет. Звать-то тебя как? – спросила она, ловко приматывая листья чистой тряпицей.
– Стеша. А… А вы… вы Агата?
Старуха замерла на мгновение, потом подняла на неё свои светлые глаза. В них плеснулась такая боль, что Стеша поежилась.
– Агатой меня… давно звали. Очень давно. Теперь я для всех просто Лихо лесное. Для тех, кто помнит.
– А вы… вы меня есть не будете? – выпалила Стеша и тут же зажала рот рукой.
Агата усмехнулась. Усмешка вышла кривая, непривычная для её лица, но в ней не было злобы.
– Есть? Чего ж мне тебя есть? Ты вона, кожа да кости. Я вот сныть варю да грибы сушу. Мясо не ем, не могу. С тех самых пор, как дом наш сгорел… – она замолчала, глядя куда-то сквозь стену землянки. – Так, значит, Стеша. Чья ж ты будешь? Коржевская?
Стеша кивнула и рассказала всё: про отца на покосе, про бабку Устю, про своё упрямство и про варенье, которое она хотела сварить. Агата слушала молча, изредка покачивая головой.
– Тятю своего любишь, – сказала она, когда Стеша закончила. – Это хорошо. Это верно. А что же отец твой, где косит-то?
– На дальних болотах, за лесом, у речки Суры.
– Знаю те места, – кивнула Агата. – Версты три отсюда, напрямки. Только через болота, где ты чуть не сгинула, ходу нет. Надо в обход, через Гнилой овраг, а там ягодник мой, черничник. Далеко, но пройти можно. Ладно, – она решительно встала. – Ты тут лежи, ногу не тревожь. Я схожу за твоим тятенькой. А чтоб ты не боялась да не вздумала уползти куда, я тебя на всякий случай замкну. Не со зла, а для твоей же пользы. Согласна?
Стеша, зачарованная спокойствием и какой-то странной лаской в голосе старухи, кивнула. Ей было до ужаса страшно остаться одной, но нора убегать она бы всё равно не смогла. Агата вышла, и Стеша услышала, как снаружи лязгнула деревянная щеколда.
Время тянулось бесконечно. Стеша лежала, прислушиваясь к ночным шорохам леса, к уханью совы, и думала об Агате. Такая ли она страшная, какой её малюют? Да, лицо обезображено, но в руках её была доброта. Она спасла ей жизнь, перевязала ногу, а теперь пошла через тёмный лес, чтобы привести отца. А вдруг её правда в детстве обидели? Вдруг всё, что рассказывали – ложь?
Взрослые мужчины, косившие траву у Суры, не сразу поверили своим глазам. Из леса, освещаемая первыми лучами зари, вышла сгорбленная старуха в лохмотьях и направилась прямо к ним. Кто-то схватился за косу, кто-то попятился, закрестился.
– Афанасий! – хрипло позвала Агата. – Где тут Афанасий, из Коржевки?
Афанасий, рослый мужик с усталыми глазами, отделился от группы. Он сжимал топорик, но в лице его был не страх, а скорее недоумение.
– Чего тебе, бабка?
– Дочка твоя, Стеша, у меня, – прямо сказала Агата. – На болоте чуть не сгинула, ногу сломала. Жива, здорова, у меня в землянке. Вот, – она протянула перепачканный, но полный ягод туесок. – Её. Признаёшь?
Мужики зароптали, зашумели. Кто-то крикнул, что это обман, что она хочет заманить их в чащу. Но Афанасий, узнав туесок, который сам сплел для дочери прошлой зимой, шагнул вперед.
– Веди, – сказал он глухо. – Но ежели что не так, бабка, порублю на дрова.
Агата лишь криво усмехнулась и, не оборачиваясь, пошла обратно в лес. Афанасий и ещё двое мужиков пошли за ней.
Стеше показалось, что прошла целая вечность, прежде чем щеколда лязгнула снова. В землянку, пригнувшись, вошел отец. Лицо его было бледным, руки тряслись. Он подхватил Стешу на руки, прижал к себе, и она, почувствовав родной запах пота, махорки и травы, наконец-то разрыдалась в голос, уткнувшись ему в плечо.
– Стешечка… доченька… живая… – бормотал Афанасий. – Прости, прости меня, дурака…
Мужики, вошедшие следом, оглядывали убогое жилище Агаты с нескрываемым презрением и опаской. Сама Агата стояла в углу, теребя край платка, и молчала.
Когда Афанасий, так и не выпуская Стешу из рук, направился к выходу, девочка вдруг заворочалась и крикнула:
– Бабушка! Бабушка Агата! Спасибо вам!
Агата вздрогнула, подняла голову. На её глазах блеснула влага.
– Как ты меня назвала? – прошептала она одними губами.
– Бабушка Агата, – повторила Стеша. – Приходите к нам в гости! Мы с тятей варенья наварим!
Мужики переглянулись. Афанасий молча кивнул старухе и вышел. Дверь захлопнулась.
Стеша ехала домой на телеге, укутанная в отцовский тулуп. Нога болела, но сердце было странно спокойно и тепло. Она всё думала об Агате, о её глазах, полных тоски.
– Тять, – спросила она тихо. – А за что её люди так не любят?
Афанасий, правивший лошадью, вздохнул.
– За то, что не такая, как все. За то, что страшная. За то, что живёт сама по себе. Люди, дочка, часто боятся того, чего не понимают. Но она тебя спасла. И за это я ей век благодарен буду. А бабкины сказки – они часто ложь. Сказывают, что она детей крадёт. А она вона, твоего же ребенка сберегла.
Дома Стешу ждал переполох. Бабка Устя причитала, мать всплескивала руками. А когда Стеша рассказала свою историю, бабка только охнула и перекрестилась.
– Чудеса Господни… Агата-то, выходит, человеком осталась… А мы-то… эх…
Ягоды, принесённые Агатой, оказались необыкновенно душистыми. Варенье из них сварили на удивление вкусное, густое, с каким-то особым лесным ароматом, какого не было ни у одного другого варенья в деревне. Вкус его отдавал не только сладостью, но и горечью трав, свежестью мха и тайной.
Стеша долго не могла уснуть в ту ночь. Сквозь сон она слышала, как родители тихо переговариваются на кухне.
– Надо бы сходить к ней, – говорила мать. – Отнести харчей, холстины какой на рубаху. Не дело это, чтоб спасительница наша в лесу мыкалась.
– Схожу, – ответил отец. – Завтра же и схожу. И мужикам скажу, чтоб не смели её больше трогать.
На следующий день Стеша проснулась с ясной головой. Нога была туго перебинтована, боль утихла. В окно лился яркий свет. Жизнь продолжалась.
Но в деревне всё переменилось. Слух о том, что лесная отшельница спасла Стешу, разлетелся мгновенно. Одни не верили, крутили пальцем у виска, другие задумались. А через неделю случилось то, чего никто не ожидал.
Нашлась та самая синяя птица. Она сидела на погосте, на покосившемся старом кресте, и её пение услышали люди, пришедшие убирать могилы. А под крестом, прислонившись спиной к замшелому надгробию, сидела Агата. Она была мертва. Глаза её были закрыты, а на иссохшем лице застыло выражение умиротворения, которого при жизни никто на нём не видел. Она пришла туда, где были похоронены её мать и брат, и тихо ушла вслед за ними.
В тот же день Афанасий, взяв с собой топор и лопату, пошёл в лес. Он сколотил из сухих досок простой, но крепкий крест и похоронил Агату рядом с её родными. Могилу выкопал на пригорке, откуда был виден лес, который стал её домом. А на поминальный ужин мать Стеши достала ту самую баночку варенья.
Варенье ели молча. И было оно не просто сладким – оно было горьковато-терпким на первых порах, но после него во рту оставалось чистое, светлое послевкусие, как утренняя роса. Словно сама Агата, отведавшая в жизни много горечи, напоследок подарила людям свою скрытую, заповедную доброту.
Стеша выросла, уехала в город, но каждый год приезжала в родную Коржевку. И каждый раз, проходя мимо старого погоста, она останавливалась у двух могил – старой, заросшей травой, и новой, с деревянным крестом. Она приносила с собой горсть лесных ягод и сыпала их на холмик.
– Здравствуй, бабушка Агата, – шептала она. – Это тебе. Спасибо за всё.
И ветер шелестел в кронах старых сосен, словно отвечая ей. А где-то в глубине леса, наверное, до сих пор живет та самая синяя птица с рыжей грудкой. И, может быть, если прислушаться, в её пении можно услышать неведомое имя, имя, которое люди когда-то забыли, но которое помнят теперь деревья и птицы. Имя спасенной души, что нашла свой покой.
