Говорят, была в ней какая-то неправильная, нездешняя стать — волосы как спелая рожь и глаза синее вечера. Мужики в посёлке таких боялись: кто прикоснётся — словно метку судьбы получает. Одни уходили сами, других забирала земля. И только спустя годы, собрав за своим столом пятерых сыновей, она поняла: её проклятие было её главным счастьем
Золото её волос
Звали её Таисия. И была в ней какая-то неправильная, нездешняя стать: тяжёлая коса цвета спелой ржи, походка плавная, словно у царевны из забытой сказки, и глаза — синие-синие, как вечернее небо над Волгой. В посёлке Лесные Ключи таких не водилось. Здесь женщины были коренастые, руки в мозолях, голоса зычные, привыкшие перекрикивать ветер и мычание коров. А Таисия — тонкая, тихая, с ямочками на щеках, которые появлялись, даже когда она просто смотрела на одуванчик. Мужики от этого взгляда теряли дар речи, а потом, словно спохватившись, начинали её сторониться. Боялись. Боялись той самой неправильности, что была в ней.
Первый, Колька Сазонов, объявился, когда Таисии едва восемнадцать минуло. Встретились на танцах в клубе, куда она пришла с подружкой Клавой. Колька — кудрявый, заводной, гармонист — покорил её не словами, а какой-то лихой, безудержной весёлостью. Кружил в вальсе, так что юбка взлетала колоколом, а в ушах звенело от счастья.
— Поехали со мной в город, Тая! — кричал он, перекрывая музыку. — Надоела эта дыра! Там жизнь!
Она поехала. Доверчивая, как котёнок. Жили у какой-то тётки Колькиной, в комнате, заваленной тряпьём. Таисия устроилась уборщицей в хлебный магазин, мыла полы, пахнущие свежим хлебом и хлоркой, и гладила живот, где уже толкался маленький. Колька, узнав, побелел, потом покраснел, заметался по комнате.
— Ты чего, Тая? С ума сошла? Какой ребёнок? Нам жить негде! Я на стройке едва сто рублей получаю!
— А ты не бойся, Коленька. — Таисия погладила его по руке. — Вдвоём не пропадём.
Он пропал. Утром ушёл на стройку и не вернулся. Тётка его, грузная, с одышкой женщина, лишь поджала губы: «Сбежал твой сокол. И правильно. Молодой ещё, такая обуза ни к чему». Таисия тогда впервые заплакала не от обиды, а от какой-то щемящей, вселенской жалости к нему, глупому и перепуганному. Собрала свой узелок и уехала обратно в Лесные Ключи.
Мать, Аграфена Тихоновна, встретила её на пороге. Взглянула на бледное лицо дочери, на то, как она инстинктивно прикрывает живот рукой, и всё поняла. Всхлипнула, прижав платок к губам, но тут же взяла себя в руки.
— Горе-то какое… — прошептала она, глядя на потемневший образ Николая Чудотворца в углу. — Может, сходим к бабе Нюре, она травки знает, пока не поздно?
— Поздно, мама. — Твёрдо ответила Таисия, и в этой твёрдости проступила вдруг та самая скрытая сталь, что таилась под её мягкостью. — Он уже живёт. Чувствую. Сердце бьётся.
Аграфена Тихоновна перекрестилась широким, размашистым крестом, вздохнула тяжело, но спорить не стала. Отец, Степан Ильич, мужик немногословный, вечно пропадающий в мастерской, на новость только крякнул, погладил окладистую бороду и ушёл в сарай чинить старый велосипед. А через неделю принёс сколоченную из фанеры и обитую старым ватником колыбельку. Поставил у печки, буркнул: «Пригодится».
Таисия родила сына. Назвала Петром, в честь деда. Мальчик уродился светленький, глазастый, с тем же упрямым взглядом, что и у матери. Степан Ильич, увидев внука, расцвел. Доставал его из колыбельки, подкидывал к потолку, нашёптывал что-то про реку и удочки. И когда кто-то из соседей, жалеючи, обронил: «Безотцовщина растёт», дед Степан так зыркнул из-под кустистых бровей, что сплетница прикусила язык и больше не совалась.
Два года Таисия прожила у родителей, ни на шаг не отпуская от себя Петю. А потом собралась. Место почтальона в районном центре освободилось, и она решила: хватит сидеть на шее у отца с матерью.
— Мам, я Петю забираю. — объявила она за ужином.
Аграфена Тихоновна ложку выронила. Степан Ильич насупился, уткнулся в кружку.
— Погодила бы… — начала мать. — Куда ты с дитём? Кто ж тебя такую возьмёт? Ни один мужик на тебя и не глянет теперь.
— А мне чужой взгляд не указ. — Таисия поднялась из-за стола, поправила косынку. — Кто захочет со мной быть, тот и Петю примет. А кто не примет — тот и мне не нужен.
Аграфена Тихоновна переглянулась с мужем. Знала она эту нотку в голосе дочери. Это была не гордыня, а та самая глубинная правда, которую не переспоришь. Перекрестилась на икону, вздохнула.
В городе Таисия получила комнату в старом доме с протекающей крышей, носила письма и газеты, стёрла ноги в кровь, но не жаловалась. По вечерам, уложив Петю, читала ему книжки при свете керосиновой лампы (электричество часто отключали), водила пальчиком по буквам. И мечтала. Не о принце, нет. О том, чтобы крышу починили и Пете ботинки новые купить.
Когда Петру исполнилось шесть, в их жизни появился Григорий. Работал он на хлебозаводе грузчиком, мужик был видный, плечистый, с доброй, чуть застенчивой улыбкой. Приносил то свежий батон, то ватрушку с творогом. Сначала Таисия думала — просто по-соседски, но потом заметила, как его взгляд теплеет, когда он смотрит на неё. Как краснеет, когда она благодарит.
— А что, Тая, — как-то вечером, встретив её у калитки, выпалил он. — Сходим в кино? «Бриллиантовая рука» приехала. Говорят, смешной.
— Гриша, у меня сын. — Тихо ответила Таисия, испытующе глядя на него.
— А я что? Я ничего. — Он замялся, потоптался. — Так я и не против. Может, и ему чего надо? Гвоздей там забить или дров наколоть?
Петя Григория принял настороженно. Стоял в углу, сжимая в руках деревянную лошадку, вырезанную дедом. Но когда Григорий, смущаясь, протянул ему огромный, чуть ли не с него ростом, игрушечный самосвал, мальчишка дрогнул. А через месяц они уже втроём ходили на пруд ловить карасей.
Григорий перебрался к ним. Жили втроём в той же комнатёнке, но стало тесно, зато весело. Мать Григория, Клавдия Егоровна, сухая, поджарая старуха с вечно поджатыми губами, отнеслась к выбору сына с плохо скрываемым презрением. Приехав на смотрины, она оглядела убогое жильё, Петю, который вертелся под ногами, и процедила:
— Ну и выбрал себе ношу, Гриша. Нашёл с кем жизнь связать. С проходным двором.
— Мама, не начинай. — Григорий нахмурился.
— А что начинать? Плодить нищету? Своих нарожать надо, а не чужих поднимать. — бросила она и уехала, даже не попрощавшись с Таисией.
Таисия смолчала. Стерпела. Ради Гриши, который был к ней ласков, ради Пети, который к нему прикипел. А через год родила двойню — мальчиков, Якова и Илью. Счастью, казалось, не было предела. Григорий носился с младенцами, стирал пелёнки, вставал по ночам. Глядя на эту идиллию, Таисия поверила: вот оно, выстраданное счастье.
Но счастье рассыпалось в одночасье. Григорий, возвращаясь с ночной смены, попал под колёса пьяного водителя грузовика. Водитель скрылся, а Гришу нашли только под утро. Клавдия Егоровна, узнав о смерти сына, вцепилась в Таисию, как коршун. Обвинила во всём. В том, что это она, «роковая», «безмужница», сглазила его, что ей, видите ли, чужих детей поднимать не с руки. Подала в суд на выселение (комната принадлежала ей), написала такие жалобы на почту, что Таисию уволили.
Осталась Таисия одна. С тремя детьми на руках, без работы, без крыши над головой. Вернулась в Лесные Ключи. Аграфена Тихоновна охнула, всплеснула руками, но приняла всех. Степан Ильич к тому времени сильно сдал, сердце пошаливало. Посмотрел на внуков, на осунувшуюся дочь и только и смог вымолвить: «Ничего, Тая. Прорвёмся. Не впервой». Но через полгода его не стало.
Таисия устроилась на ферму, дояркой. Вставала затемно, шла через лес, полный волков, в любую погоду. Руки её, когда-то тонкие и нежные, огрубели, покрылись трещинами. Но дома её ждали трое сорванцов. Петька, которому шёл десятый, был за главного. Топил печь, таскал воду из колодца, нянчил братьев. Яшка и Илюшка, шустрые, как ртуть, вертелись под ногами, но слушались старшего беспрекословно.
Прошло три года. В посёлке объявился Егор, шофёр из соседнего совхоза. Мужик битый жизнью, угрюмый, с тяжёлым взглядом, но работящий. Присматривался к Таисии долго, молча. Потом стал помогать: то сена подбросит, то дров напилит.
— Пустишь пожить, Тая? — спросил прямо без предисловий. — Устал я один. А с тобой… спокойно как-то.
Таисия, глядя в окно на то, как он ловко управляется с топором, подумала: «А чем чёрт не шутит?». И пустила. Детям наказала строго: «Это Егор. Жить с нами будет. Уважать».
Егор поначалу и правда прижился. Тихий был, правда, но на детей не кричал. С Петром даже на рыбалку сходил пару раз. Таисия оттаяла сердцем, снова начала улыбаться. А через год родила ему сына, Тихона. Егор, получив известие о рождении сына, не обрадовался. Насупился, ушёл в сарай, вернулся поздно, от него пахло самогоном.
— Сын, говоришь? — он подошёл к колыбельке, долго смотрел на младенца. — Мой, значит.
С этого дня он словно с цепи сорвался. Пил каждый день. Работу бросил. Сидел на шее у Таисии. Таисия пыталась его урезонить:
— Егор, опомнись! Дети голодные! Тихон маленький! Когда ты работать начнёшь?
— А ты не указывай мне! — рявкал он в ответ, и глаза его наливались злобой. — Я мужик в доме! Что хочу, то и делаю!
Однажды, когда Таисия пришла с работы, он сидел за столом пьяный, разбил кружку. Яшка с Илюшкой жались в углу, Петя стоял перед ними, заслоняя собой.
— Чего уставились, щенки? — пьяно икнул Егор. — Идите проспитесь.
— Они не щенки. — Тихо, но твёрдо сказал Петя.
Егор медленно поднялся. Пошатываясь, двинулся на мальчишку.
— Ты мне перечить, молокосос?
Таисия кинулась между ними.
— Не тронь детей, Егор!
Он отшвырнул её с такой силой, что она ударилась спиной о печь и сползла на пол. В глазах потемнело. Петя вскрикнул, кинулся к ней. А Егор замахнулся на него ногой…
В этот миг в избе словно что-то переломилось. Тихон, до этого тихо спавший, зашёлся оглушительным, нечеловеческим криком. А в дверях выросла фигура Аграфены Тихоновны, вернувшейся от соседки. В руках она держала тяжёлый чугунный утюг.
— А ну, пшёл вон, ирод! — голос старухи, обычно тихий, прозвучал как гром. — Убью, как собаку!
Егор, увидев её глаза, полные такой лютой ненависти и решимости, отшатнулся. Попятился, споткнулся о порог и вывалился в сени. А через час собрал свои манатки и ушёл в ночь, даже не оглянувшись.
— Прости меня, доченька. — Аграфена Тихоновна, прижимая к себе плачущую Таисию, гладила её по голове. — Прости, что такого в дом пустила.
— Ты-то за что просишь, мама? — Таисия вытерла слёзы, поднялась, подошла к Тихону, который уже успокоился и сосал кулачок. — Сама дура. Всю жизнь себе и детям дура.
Смотрела она на четверых сыновей и понимала: вот оно, её богатство. Её крест. И её спасение.
Прошло ещё пять лет. Старший, Пётр, уехал в город, поступил в речное училище, хотел стать капитаном. Писал редко, но когда приезжал, привозил гостинцы и смотрел на мать с такой невысказанной благодарностью и болью, что у Таисии сердце разрывалось. Яков и Илья учились в школе, помогали по хозяйству, были неразлучны, как две капли воды, и такие же разные внутри: Яшка — мечтатель, книгочей, Илюшка — забияка, непоседа. Тихон рос тихим, задумчивым, с глазами отца, но без его злости. Он любил возиться с животными, мог часами сидеть с телёнком или гладить соседскую собаку.
Жили они бедно, но дружно. Аграфена Тихоновна совсем одряхлела, почти не вставала. Таисия по-прежнему работала на ферме. Вечерами, уставшая, пахнущая молоком и сеном, она садилась у окна, штопала одежду, и слушала, как мальчишки галдят за столом, делая уроки.
— Мам, а прочитай нам «Капитанскую дочку», а? — просил Яшка.
— Устала мать, дай посидеть молча. — шикал на него Илья.
— Пусть Яшка читает, а я послушаю. — улыбалась Таисия.
Она любила эти вечера. Это было её время. Время покоя и тихой радости.
В то лето, когда Тихону исполнилось семь, а Яков с Ильёй перешли в восьмой, на ферму пригнали студентов на практику. Были там и молдаване, и русские ребята из сельхозакадемии. Один из них, высокий, черноволосый, с печальными карими глазами и невероятно белыми зубами, которые так и вспыхивали на смуглом лице, когда он улыбался, выделялся среди всех. Звали его Раду. Он был тих, работал споро, но всё время напевал какую-то грустную мелодию без слов.
Таисия сначала не обращала на него внимания. Мало ли студентов проходит. Но однажды он подошёл к ней, когда она доила корову.
— Я помогу вам отнести бидоны. — сказал он с лёгким акцентом, и голос его прозвучал как бархат.
— Спасибо, управлюсь. — настороженно ответила Таисия.
— Вы сильная женщина. Я вижу. — не отставал он. — Я уважаю сильных женщин. Моя мама была такая. У неё тоже было много детей. И она тоже всё делала одна.
Таисия подняла на него глаза. В его взгляде не было похоти, обычной мужской оценивающей наглости. Там была печаль и какое-то древнее, глубокое понимание.
Так начались их разговоры. Раду приносил ей полевые цветы, неловко, пряча за спиной. Рассказывал о своём доме в Молдавии, о холмах, покрытых виноградниками, о том, как пахнет земля после дождя. Он говорил с ней, как с равной, как с человеком, который понимает цену жизни. Он видел в ней не просто одинокую доярку с кучей детей, а женщину с королевской осанкой и синими глазами, в которых отражалось небо.
Для Таисии это было как глоток свежего воздуха после долгого заточения в душном подвале. Она расцвела. Начала прятать седые волосы под косынку, купила у проезжей торговки дешёвую помаду и мазала губы, тайком, чтобы мальчишки не видели. Она снова чувствовала себя женщиной. Желанной. Красивой.
— Раду, у меня четверо сыновей. Ты знаешь. — сказала она ему однажды вечером, когда они сидели на скамейке у фермы и смотрели на закат.
— Знаю. — кивнул он.
— И я старше тебя. На много.
— Знаю. — он взял её руку, поцеловал шершавые пальцы. — Тая, у меня есть жена. Дома. И две дочки.
Таисия отдёрнула руку, будто обожглась. Встала. Холодная волна ударила в грудь, перехватила дыхание. Она-то думала… Глупая, старая дура. На что надеялась?
— Ты поэтому?.. — голос её дрогнул. — Жалеешь меня?
— Нет! — Раду тоже вскочил, заглянул ей в глаза. — Не жалею. Я говорю тебе правду, потому что уважаю тебя. Я не могу обманывать такую женщину, как ты. То, что между нами есть — это правда. Это здесь и сейчас. Но моя жизнь — там. И я не могу её бросить.
Таисия смотрела на него, и в её душе бушевала буря. Обида, горечь, но и… странное облегчение. Он не обещал золотых гор. Не врал про любовь до гроба. Он просто был. Рядом. На одно лето. И дал ей почувствовать себя живой.
Всё лето она прожила, как во сне. Знала, что Раду уедет, и гнала эту мысль прочь. А он дарил ей эти короткие часы счастья: поцелуи за стогом сена, шёпот на ухо, тёплые руки на её уставших плечах. Мальчишки смотрели на мать с недоумением, но молчали. Аграфена Тихоновна, видя перемены в дочери, только вздыхала и крестилась на образа.
Осенью Раду уехал. Уехал, даже не попрощавшись по-человечески — оставил в её каморке на ферме букет засохших полевых цветов и записку: «Спасибо тебе, моя королева. Прости меня». Таисия проплакала три дня. А через месяц поняла, что ждёт ребёнка.
— Ну вот, доченька. — Аграфена Тихоновна, узнав новость, перекрестилась на икону, и впервые за долгие годы в её глазах блеснули не слёзы печали, а слёзы странной, горькой радости. — Видать, судьба твоя такая. Рожать счастье. Одной. Но без детей ты бы давно уж зачахла. Они — твой свет.
В мае, когда зацвели яблони и весь посёлок утопал в бело-розовой кипени, Таисия родила девочку. Смуглую, чернобровую, с огромными синими глазами — её глазами. Назвали Майей, в честь месяца, подарившего ей эту позднюю, горько-сладкую радость.
Майя росла всеобщей любимицей. Братья души в ней не чаяли. Пётр, приезжая из училища, привозил ей ленты и куклы. Яков читал ей книжки, показывал картинки. Илья таскал на закорках, катал на санках. Тихон, самый серьёзный, следил, чтобы она не упала и не ударилась. Майя росла в мужской любви и заботе, как маленькая принцесса в крепости, охраняемой верными рыцарями.
Аграфена Тихоновна уже с трудом выходила на крыльцо. Сидела, укутанная в шаль, грела кости на солнышке и смотрела, как Майка, смешная, с торчащими из-под панамки косичками, бежит к матери на ферму, неся в узелке горячие пирожки.
Шли годы. Старшие сыновья Таисии выросли и разлетелись, как птенцы из гнезда, но гнездо не забывали. Пётр после училища ходил в плавание на сухогрузах, женился на девушке из Астрахани, привозил матери диковинные ткани и заморские сладости. Яков окончил педагогический, вернулся в родной посёлок учителем литературы, женился на скромной библиотекарше Настеньке. Илья, отслужив в армии, остался в городе, устроился на завод, женился на бойкой девушке — поварихе из заводской столовой. Тихон, самый тихий и основательный, выучился на ветеринара и работал в соседнем селе, лечил коров и лошадей. Каждый из них приезжал к матери, помогал с ремонтом, с огородом, привозил внуков. И каждый раз, глядя на то, как мать хлопочет у печи, как светится её лицо при виде детей и внуков, они понимали: она — тот самый стержень, на котором держится всё.
И только Майя, младшенькая, никуда не уехала. Окончила школу с золотой медалью, потом институт в областном центре — выучилась на архитектора. И вернулась. Работы в родном посёлке для архитектора не было, но Майю это не смущало. Она устроилась в сельскую администрацию, рисовала проекты небольших домиков, беседок, помогала людям оформлять участки. А по вечерам сидела с матерью на крыльце, и они разговаривали, разговаривали, будто пытаясь наговориться за все те долгие годы, когда Таисия была на ферме, а Майка бегала к ней с обедами.
— Мам, а ты никогда не жалела? — спросила как-то Майя, глядя на звезды. — Что ты одна всё это тянула?
Таисия долго молчала. Потом погладила дочь по голове, по её непослушным, вьющимся волосам, таким же, как у отца, которого Майя никогда не видела.
— Жалела, Майка. Конечно, жалела. Бывало, сяду в коровнике и реву в три ручья. Думаю, за что мне всё это? Но знаешь, что я поняла? — Она помолчала. — Мужики — они как попутчики. Кто-то идёт рядом час, кто-то день, а кто-то и вовсе сворачивает на первом перекрёстке. А дети — они не попутчики. Они — это я сама. Моя плоть. Моя кровь. Моё продолжение. Им я нужна была всегда. И они мне. Вот в чём счастье, Майя. Не в том, чтобы тебя кто-то вёл, а в том, чтобы было кого вести.
Свой шестидесятый день рождения Таисия встречала в большом, заново отстроенном доме. Сыновья скинулись и поставили ей новый дом взамен старой, разваливающейся избы. Просторный, светлый, с большими окнами, выходящими в сад, который она сама посадила много лет назад.
С утра дом гудел, как улей. Пётр приехал с женой и двумя сыновьями — погодками, шумными и непоседливыми. Яков с Настенькой и их двойняшками — девочками, копиями матери. Илья с женой и карапузом, который только учился ходить и цеплялся за всё подряд. Тихон приехал один, но с огромным букетом полевых цветов, собранных им на заливных лугах.
Майя накрывала на стол во дворе, под раскидистой яблоней. Командовала братьями, золовками, племянниками. И все её слушались, потому что в ней, при всей её мягкости, чувствовалась та же внутренняя сила, что и в матери.
Таисия стояла перед зеркалом в своей новой комнате. На ней было простое, но красивое шерстяное платье цвета тёмной вишни, которое Майя привезла ей из города. На груди — старая серебряная брошь, мамина. Волосы, совсем седые, она убрала в тяжёлый пучок на затылке. Лицо было покрыто сетью мелких морщин, но глаза остались всё теми же — синими-синими, ясными, как у девчонки.
— Мам, ты идёшь? — Майя заглянула в комнату. — Все уже за столом. Ждут только тебя.
— Иду, иду, дочка. — Таисия в последний раз поправила брошь, взглянула на икону Казанской Божьей Матери, висевшую в углу, и не перекрестилась, а просто кивнула ей, как старой знакомой. Сказала тихо: «Спасибо тебе».
Она вышла во двор. И всё стихло. Пять её сыновей (а Пётр, Яков, Илья, Тихон и Раду, который жил в далёкой Молдавии и о котором она иногда вспоминала с тихой грустью, тоже был её сыном, хоть и не знал об этом), невестки, внуки — все они смотрели на неё. На эту невысокую, статную женщину с королевской осанкой.
— Ну, что встали? — голос её чуть дрогнул. — Накрывать-то кто будет? Аль ждёте, пока бабка вам всё сама принесёт?
Все рассмеялись, зашумели, задвигались. Таисию усадили во главе длинного стола, ломящегося от яств. Пётр налил всем по чуть-чуть. Поднялся.
— Мама. — начал он, и голос его дрогнул, как тогда, в детстве, когда он заслонял братьев от пьяного Егора. — Мама, мы хотим сказать тебе спасибо. Не знаю, как другим, а мне ты дала всё. Ты научила меня не бояться, научила быть мужчиной. Ты… ты просто есть. И это главное.
Он замолчал, сглатывая комок. Илья, который всегда был бойчее, подхватил:
— Да чего уж там, мать! Ты у нас героиня! За твоё здоровье!
Все зашумели, зазвенели бокалами. Таисия улыбнулась, пригубила вина. Смотрела на них: на Петра с его морщинками у глаз, на серьёзного Якова, на весёлого Илью, на тихого, улыбающегося Тихона, на красавицу Майю, так похожую на отца, на внуков, которые копошились тут же, под столом, и на её душе было так тепло и спокойно, как не было никогда.
Она думала о Егоре, который пропал без вести, о Григории, который так и лежит в холодной земле, о Кольке, сбежавшем в неизвестность, о Раду, который подарил ей Майю и уехал. Обо всех мужиках, с которыми ей так «не везло». Где они? Что с ними? Кому они нужны были? А её дети — вот они. Рядом. Живые. Любящие.
— Мам, о чём задумалась? — спросила Майя, садясь рядом и кладя голову ей на плечо.
— Да так, дочка. — Таисия погладила её по голове. — Думаю, что не зря прожила жизнь. Не зря.
Солнце клонилось к закату, золотя верхушки деревьев. Ветер шелестел листвой яблони, и где-то далеко-далеко, за лесами и полями, за реками и горами, может быть, в Молдавии, на холме, поросшем виноградником, стоял человек с карими глазами и тоже смотрел на закат, думая о женщине с синими глазами, подарившей ему дочь, которую он никогда не увидит.
А Таисия сидела в кругу своей огромной, шумной семьи, и сердце её было полно до краёв. Тем самым счастьем, которое она выносила, выстрадала и заслужила. Не тем, которое даётся просто так, а тем, которое строишь своими руками, по кирпичику, по крупице, по капле пота и слез. И имя этому счастью — жизнь, продолженная в детях.
Закат догорал, обещая новый день.
