Она всю жизнь считала себя «рыжей страшилой» с паклей на голове и ненавидела своё отражение — пока в библиотеке не выронила чужие фотографии и не увидела на них девушку, от которой у самой сердце остановилось. Это была она — только глазами парня, который полгода тайно снимал её и ждал момента, чтобы сказать: «Твои веснушки — это звездная пыль»
Часть первая: Девочка с солнечными волосами
— А у тебя всё при себе? — Федька ткнул пальцем в сестру и зашелся противным смешком. — Цифирки на морде, как у божьей коровки, патлы горят, будто ты в печку голову сунула, а фигура — две палки, четыре мосла. Бр-р-р. Смотреть страшно.
Мать, месившая тесто на кухне, швырнула в него мокрым полотенцем:
— А ну цыц, паразит! Не твое дело. Сестра она тебе.
— Сестра… — Федька ловко увернулся. — С такой сестрой в люди выйти стыдно. Все девки как девки: у Светки косы ниже пояса, у Ленки грудь уже выросла, а эта? Конь на палке.
— Умная она у нас, — мать вытерла руки о фартук, вздохнула. — В институт пойдет, врачом станет. Умные людям нужнее, чем сиськастые дуры.
— Кому она там нужна, в её институте? — Федька натянул шапку и выскочил за дверь, крикнув напоследок: — Там таких же лошадей рыжих полно, но они хоть лошади, а эта — кляча конопатая!
Агния сидела на подоконнике в соседней комнате и смотрела на заснеженный двор. Плакать не хотелось. Слезы кончились лет в двенадцать. Она просто смотрела, как соседский пес грызет кость, и думала о том, что даже дворняга во дворе — и та красивее её. У пса шерсть гладкая, черная, с подпалинами, а у неё на голове… Она машинально потрогала волосы. Жесткие, как медная проволока. Не волосы — пакля. В косички не заплетаются, вечно торчат в разные стороны. В классе учительница требует прическу убирать, а как её уберешь, если любой хвост через пять минут превращается в одуванчик?
В детстве её дразнили все кому не лень. Во дворе кричали: «Рыжая — бесстыжая!». В школе: «Конопатая — в крапиву покатая». В летнем лагере мальчишки пели: «Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой!». Она тогда разревелась при всех, а вожатая сказала: «Не обращай внимания, они просто дураки». Легко сказать — не обращай.
Самое страшное было в том, что и мама, и брат, и даже бабушка, которая приезжала раз в год, — все считали её некрасивой. Никто не говорил этого прямо. Мама говорила: «Зато умная». Бабушка вздыхала: «Ничего, не замуж на выставку идти». Брат просто орал дразнилки. Агния привыкла. Она и в зеркало старалась лишний раз не смотреть. Только чтобы волосы причесать да веснушки проверить — не появилось ли новых.
Веснушки были везде. На лбу, на щеках, на носу. Даже на руках — россыпью, будто кто-то брызнул коричневой краской. Летом они сливались в сплошной загар — ярко-рыжий, некрасивый. Зимой на бледной коже проступали особенно четко. Уродство, сплошное уродство.
В девятом классе, тайком от матери, она купила краску для волос. Хотела стать жгучей брюнеткой, как девушка из бразильского сериала, который они смотрели с подружкой. Подружка уже вовсю красилась, мальчики за ней бегали табунами. Агния размешала состав, намазала голову, высидела положенные сорок минут, смыла…
Результат был хуже некуда. Рыжина никуда не делась. Волосы стали тусклыми, пегими, как у бездомной кошки, которая грелась на помойке возле их дома. К тому же кожа головы покраснела, и мать, увидев это безобразие, сначала охнула, а потом отлупила дочку мокрым полотенцем: «Дура! Над своей головой решила эксперименты ставить? Денег на тебя не напасешься!».
Через месяц, сжалившись, мать купила другую краску — темно-каштановую. Краска легла густо, и целых две недели Агния ходила счастливая: волосы блестели, цвет был почти черный. Но потом корни отросли, и из темной массы полезла та же медная проволока. А веснушки на фоне темных волос стали еще ярче, еще противнее. Пришлось смывать дешевым мылом, чтобы хоть немного осветлить эту жуть. Волосы после этого стали похожи на мочалку. Агния дала себе слово: больше никаких экспериментов. Судьба у неё такая — быть рыжей и страшной.
К семнадцати годам она смирилась окончательно. В школе все девчонки ходили на свидания, целовались за гаражами, мечтали о замужестве. Только Агния сидела вечерами с учебниками. Учителя хвалили её за ум и прилежность. Одноклассники не замечали. Был, правда, один парень, Гриша, из параллельного класса. Высокий, чернобровый, капитан футбольной команды. Агния тайно вздыхала по нему три года. Один раз он на неё посмотрел. Даже улыбнулся. А потом подошел поближе и спросил: «Слышь, Рыжая, у тебя завалялась запасная ручка? А то моя сдохла». Протянул руку, и Агния увидела, как он морщится, глядя на её веснушчатую ладонь. Будто она прокаженная. Ручку она дала. На следующий день он снова подошел к ней на перемене. «Слышь, Рыжая, дай списать историю». Агния дала. Когда он уходил, его друзья заржали: «Гриня, ты чего к этой чувырле подкатываешь?». А он ответил: «Да у неё мозги работают, а на остальное плевать. Не в попу ж дуть».
Агния слышала это. Списала на свою вечную невезучесть.
Часть вторая: Город, который не ждет
После школы Агния уехала в областной центр. Поступила в медицинский университет. Факультет лечебного дела. И не просто поступила — на бюджет. В их деревенской школе это было событие: первая за десять лет, кто уехал в город учиться на врача. Мать гордилась, соседи завидовали. Брат Федька, уже отслуживший в армии и работавший на стройке, только хмыкнул: «Врачиха рыжая. Пациенты со смеху помрут, только её увидят».
Город встретил Агнию равнодушно. Общага на окраине, комната на четверых, вечно гремящие батареи и запах хлорки в коридорах. Первый курс пролетел как в тумане: анатомия, гистология, латынь. Агния училась как проклятая. Зубрила до трех ночи, рисовала схемы, заучивала мышцы и кости. Подруги по комнате — три веселые девчонки из соседнего городка — поначалу звали её гулять, в кино, на дискотеки. Но Агния отказывалась. Ей казалось, что в клубе, под ярким светом, её веснушки будут видны особенно отчетливо. Что парни будут показывать на неё пальцем и шептаться. А те немногие, кто пытался с ней заговорить в коридорах универа, вызывали у неё только страх и желание провалиться сквозь землю. Она отвечала односложно, отводила глаза и ускоряла шаг. Сокурсники считали её зазнайкой и недотрогой. А она просто боялась. Боялась, что если посмотрит на парня, он скривится так же, как тот Гриша из школы.
И лишь один человек во всем огромном университете притягивал её взгляд, заставляя сердце биться быстрее и больнее.
Он учился на третьем курсе. Звали его Данила. И он был… рыжий!
Агния впервые увидела его в библиотеке. Она сидела над учебником патологической физиологии, когда в читальный зал вошел высокий парень с ярко-рыжими волосами, коротко стриженными, с веселым ежиком на макушке. Он нес стопку книг и улыбался библиотекарше. Солнечный свет из высокого окна упал на него, и Агния ахнула про себя. Он сиял. Весь, с головы до ног, сиял золотом. Не как она — дешевой медной проволокой, а как настоящее золото, как расплавленный мед.
Данила учился на фотографа. Во всяком случае, так говорили. Он постоянно таскал с собой старый «Зенит» и щелкал всё подряд: студентов в коридорах, голубей на карнизе, преподавателей, чаек над рекой. Девчонки с его курса мечтали попасть в объектив. «Данила меня сфоткал, я теперь на аву поставлю, все обзавидуются!» — слышала Агния в столовой. Им очаровывались, его приглашали на вечеринки, девушки вешались на шею. А он только улыбался своей легкой улыбкой и снимал, снимал, снимал.
Агния следила за ним издалека. Она знала, где он обедает, в какой аудитории у него пары, в какие дни он дежурит в фотокружке. Она ни разу не подошла. Она просто смотрела, как солнце играет в его рыжих волосах, и чувствовала странную, щемящую гордость: она тоже рыжая. Значит, не всё еще потеряно? Значит, рыжие могут быть красивыми? Могут.
Однажды в коридоре их столкнули друг с другом второкурсники-медики, бегущие на лекцию. Агния пошатнулась, и Данила подхватил её за локоть.
— Осторожнее, — сказал он. И заглянул ей в лицо.
Агния онемела. Она смотрела в его глаза — светло-карие, почти золотые — и не могла вымолвить ни слова. Она ждала гримасы. Ждала, что он сейчас скривится, брезгливо дернет плечом и отойдет.
Но он улыбнулся.
— Ты с первого курса? С меда? — спросил он. — Я тебя в библиотеке часто вижу. Ты всё сидишь, учишь чего-то. А я думаю: надо же, как человек вгрызается в науку. Прямо как я в свой фотоаппарат.
Он засмеялся, отпустил её локоть и побежал дальше, догоняя друзей.
А Агния стояла посреди коридора, и сердце её колотилось где-то в горле. Он не скривился. Он улыбнулся. Он сказал, что видит её в библиотеке.
С этого дня она начала замечать его взгляды. Краем глаза, боковым зрением. Он смотрел на неё. Не так, как смотрят на уродину. Как-то иначе. Заинтересованно. Изучающе. Как на… объект для съемки.
Мысль о том, что он хочет её сфотографировать, пришла внезапно и показалась логичной. Ну да, он же фотограф. А она — наглядное пособие на тему «Как не надо выглядеть». Конопатое пугало с рыжей паклей на голове. Хороший контраст для черно-белого фото. Агния снова ушла в себя, перестала замечать его взгляды и с удвоенной силой зарылась в учебники.
Часть третья: Мед и медь
Это случилось в конце мая, перед самой летней сессией. Агния сидела в читальном зале, готовясь к экзамену по нормальной физиологии. Голова гудела от формул и названий гормонов. Она не спала двое суток, почти не ела, только пила крепкий чай из автомата. В глазах двоилось, руки дрожали. Надо было сдавать книги и идти в общагу, хоть немного поспать.
Она собрала стопку фолиантов, прижала к груди и пошла к выходу. В дверях она столкнулась с Данилой. Буквально нос к носу. Он тоже нес целую гору книг и альбомов. Удар был сильным. Книги посыпались на пол. Из одного фолианта, перевязанного бечевкой, вылетела стопка фотографий и разлетелась веером по грязному полу библиотеки.
— Прости! — выдохнула Агния, падая на колени, чтобы собрать снимки. — Я не смотрела…
Она подняла первую фотографию и замерла.
С фотографии на неё смотрела девушка. Очень красивая девушка. Она сидела на подоконнике в библиотеке, и вечернее солнце подсвечивало её волосы. Волосы горели. Не медной проволокой, а жидким золотом, мягким, струящимся, невесомым. Лицо девушки было задумчивым, чуть грустным, но таким… прекрасным. Тонкие черты, нежный рот, и даже веснушки на щеках — они не портили её, а делали живой, настоящей, как у феи из старой сказки.
Агния перевернула снимок. Вот та же девушка в парке. Сидит на скамейке под липой, читает книгу. Вот она идет по аллее, и ветер развевает её волосы. Вот она смеется чему-то, запрокинув голову. Вот сосредоточенно кусает ручку, склонившись над конспектом.
На всех снимках была она. Агния.
Она не узнавала себя. Эта девушка с фотографий была… прекрасна. По-настоящему, глубоко прекрасна.
— Я не мог решиться отдать, — тихо сказал Данила, опускаясь рядом на корточки. — Прости. Это… это как-то само вышло.
Агния подняла на него глаза. В них стояли слезы.
— Зачем? — прошептала она. — Зачем ты это сделал? Я же…
— Ты — самая красивая девушка, которую я когда-либо видел, — перебил он её, не давая договорить. — С тех пор, как ты появилась в универе, я не могу смотреть ни на кого другого. Твой объектив — это моя жизнь. И я хочу снимать только тебя. Всегда.
— Но я рыжая, — выдохнула Агния, чувствуя, как слезы текут по щекам, оставляя мокрые дорожки на веснушчатой коже. — Я конопатая. Я страшная. Меня всю жизнь дразнили. Мой брат говорит…
— Твой брат дурак, — мягко, но твердо сказал Данила. — А люди, которые тебя дразнили — слепые котята. Ты не рыжая. Ты — цвета меда и меди. Твои волосы — это огонь. Твои веснушки — это звездная пыль, которой тебя присыпали при рождении. Ты — солнечный зайчик, который забрался в тело человека.
Он осторожно взял её руку в свою.
— Я полгода за тобой наблюдаю. Ты даже не замечаешь, как ты смотришь в окно. Как кусаешь губы, когда решаешь сложную задачу. Как улыбаешься, когда находишь ответ. Ты не замечаешь, что на тебя смотрят все. И не с гримасой, а с восхищением.
— Восхищением? — недоверчиво переспросила Агния.
— Ты единственная на курсе, кто ни на кого не вешается. Кто не красится, как кукла. Кто не строит глазки. Ты — настоящая. И это страшно притягивает. Поверь мне.
Он поднялся и протянул ей руку, помогая встать.
— Пойдем, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что показать.
Он привел её в фотолабораторию, в подвал университета. Там пахло проявителем и фиксажом, горел красный свет, и на веревках сушились черно-белые снимки. Данила подвел её к большому столу, заваленному фотографиями. И Агния увидела… себя. Себя в сотнях вариантов. Себя смеющуюся и грустную, задумчивую и сосредоточенную. Себя в солнечных лучах и в тени деревьев. Себя — живую.
— Это моя дипломная работа, — тихо сказал Данила. — Серия «Мед и медь». Я показываю в ней, что настоящая красота — не в глянце, а в естестве. Что рыжий — это не уродство, а дар. Что веснушки — это не проклятие, а украшение. Что ты… что ты моя муза. И я хочу, чтобы ты знала: ты не одна. Я тоже рыжий. И меня тоже дразнили. Всю жизнь. Пока я не взял в руки фотоаппарат и не понял: то, что нас делает другими — делает нас уникальными.
Агния смотрела на него. На его рыжий ежик, на его золотые глаза, на его веснушчатые руки. И впервые в жизни она чувствовала не стыд за свою внешность, а гордость. И любовь. Огромную, светлую, заполняющую всё нутро.
— Данила… — выдохнула она.
— Я люблю тебя, — просто сказал он. — Не за то, что ты умная, хотя это круто. Не за то, что красивая, хотя это очевидно. А за то, что ты — это ты. За твою душу, которая светится через эти веснушки.
Она шагнула к нему. Сама. Первый раз в жизни она шагнула навстречу мужчине.
— Я тоже, — прошептала она, утыкаясь носом ему в плечо. — Я тоже тебя люблю. Я даже не знала, что так бывает.
Часть четвертая: Золото навсегда
Свадьба была в сентябре. Золотая осень обсыпала город листвой, и Агния шла под руку с Данилой по аллее парка, где он когда-то впервые её сфотографировал. Она была в белом платье, с распущенными волосами. Они горели на солнце так, что прохожие оборачивались.
Федька, её брат, приехал на свадьбу. Сидел за столом, хмурый, мял в руках салфетку. А потом, когда выпил, подошел к сестре и сказал:
— Ань, прости. Дурак я был. Слепой. Ты… ты красивая. По-настоящему.
Агния обняла брата. Зла на него не держала. Потому что злость прошла, растворилась в счастье, как сахар в горячем чае.
Мать плакала, утираясь кончиком платка:
— Я же говорила: умная! А оно вон как обернулось — и умная, и красивая.
Через год у них родилась дочка. Крошечный рыжий комочек с прозрачными веснушками на крошечном носу. Данила назвал её Златой. В честь золота, в честь солнца, в честь той самой меди и меда, из которых была соткана его любовь.
Агния стала врачом. Хорошим врачом, каким и мечтала быть. Данила стал известным фотографом, его выставки проходили по всей стране. Но самым главным его экспонатом всегда была она. Жена. Муза. Девушка с солнечными волосами.
Однажды вечером, когда Злата уже спала, Данила достал старый альбом, тот самый, с дипломной работой. Они сидели на кухне, пили чай и перелистывали страницы.
— Помнишь, как ты удивилась, когда увидела эти фото? — спросил он, целуя её в висок.
— Помню, — улыбнулась Агния. — Я тогда впервые увидела себя твоими глазами.
— Моими глазами, — повторил Данила. — А знаешь, что я вижу сейчас?
— Что?
— Я вижу женщину, которая вырастила внутри себя целую вселенную. Которая вылечила сотни людей. Которая подарила мне дочь. Которая каждое утро просыпается и делает мир лучше. Просто тем, что она есть.
Агния смотрела в окно. Там, за стеклом, падал первый снег. Белый, пушистый, чистый. Как те самые бинты, которые она когда-то училась накладывать в университете. Как те страницы учебников, которые она заучивала наизусть. Как те снимки, на которых она впервые увидела свою красоту.
— Знаешь, чего я хочу больше всего на свете? — спросила она.
— Чего?
— Чтобы наша дочь никогда не слышала слова «уродка». Чтобы она знала, что её рыжие волосы — это корона, а веснушки — это звезды. Чтобы она верила, что красива.
— Она будет верить, — твердо сказал Данила. — Потому что у неё есть ты. И у неё есть я. И мы покажем ей, что настоящая красота — она не в зеркале. Она в сердце. И в глазах того, кто любит.
За окном кружился снег. А в маленькой кухне, пахнущей яблочным пирогом и проявителем для фотографий, сидели двое рыжих людей. И весь мир лежал у их ног. Потому что они нашли друг друга. И потому что они нашли себя.
Конец.
