Она ненавидела невестку с первого дня и называла её ведьмой за глаза. Шептала подругам о порче и приворотах, меняла шторы в чужой квартире и проклинала «деревенских выскочек». Но однажды на чердаке старого дома девушка нашла прабабкин сундук — с травами, засушенными цветами и дневником настоящей знахарки. И тогда тихая невестка решила раскрыть карты
Часть первая. Чужеродное тело
— Ничего! — Голос Лидии Петровны звенел так, что, казалось, вот-вот лопнет хрустальная люстра. — Я этой выскочке покажу, где раки зимуют! Моего Димку отнять? Да она у меня наплачется! Я ей устрою показательные выступления с разоблачением! Уж в этом деле я, мать его, собаку съела!
— Ой, Лида, Лидуша… — Вера Никаноровна прижала пухлую ладошку к обширному бюсту, словно пытаясь унять собственное сердцебиение. — Я прямо места себе не нахожу. Такое горе-то… такое горе… даже вымолвить страшно, не то что в слухи пускать.
— Да что стряслось-то, Верунь? Колись давай, не томи! — Лидия Петровна аж подалась вперед через кухонный стол, заваленный недоеденным печеньем. В глазах ее горел не просто интерес — хищный огонек охотника, почуявшего свежий след. Вера Никаноровна была идеальным рупором: всё, что ей скажешь, через час будет знать каждая бабка у подъезда и каждая продавщица в овощном ларьке. Проверять факты — не ее профиль. Ее стихия — эфир.
— Да невестка моя… эта… Аня. — Лидия Петровна картинно закатила глаза, демонстрируя степень вселенской скорби. — Ну вот послал же Господь испытание в старости! Будто порчу на нас кто навел, когда Димка еще под стол пешком ходил…
И понеслось. Лидия Петровна живописала ужасы своего существования с такой страстью, что Вера Никаноровна, хоть и слышала уже эту оперу раз пять, замерла, боясь проронить слово. Свекровь жаловалась на всё: на манеру невестки резать хлеб (не теми кусками), на способ мытья посуды (не в той последовательности), на запах ее духов (дешевый, хоть флакончик и стоял баснословных денег).
— И вот скажи мне, Вер, — Лидия Петровна перешла на трагический шепот, — был парень как парень: послушный, внимательный, за мамку горой. И что теперь? Словно подменили! Теперь у него только одна командирша — эта его… деревенская королева!
— Ну, Лид, может, оно и к лучшему? — осторожно вставила Вера Никаноровна, подливая чайку. — Поговорка есть: «Ночная кукушка дневную всегда перекукует». Жена — она ближе. Своя кровь, не чужая.
— Какая она своя?! — взвилась Лидия. — Да она ведьма чистокровная, Вер! Я тебе точно говорю — приворотом его взяла! Я раньше к ним домой — как к себе заходила. Я там каждая половица знаю, где скрипит. А теперь?
— А что теперь?
— Замки сменили! — Лидия Петровна театрально всплеснула руками, задев чайную ложку, которая со звоном упала на пол. — Каково? Это ж надо так людей ненавидеть, чтоб родную мать за порог выставить? Не иначе, темные силы за спиной стоят. Она мне с первого взгляда поперек горла встала! Как порог переступила — у меня сердце так и зашлось, так и зашлось…
Лидия Петровна вновь погрузилась в пучину воспоминаний. Было это три с половиной года назад. Она, конечно, знала, что у Димки есть какая-то девица, но чтобы вот так, сразу — под венец? И это после того, как она выпестовала его, единственного и позднего ребенка.
Димка был плодом страсти, которая так и не стала семьей. Его отец, интеллигентный и мягкий инженер, появился в жизни Лидии, когда ей было уже под сорок. Предлагал руку и сердце, но Лидия, увидев, что будущий муж не способен забить гвоздь без инструкции и путает носки с портянками, быстро выставила его за дверь, успев забрать заявление из ЗАГСа. «Лучше одной мыкаться, чем за таким разгильдяем век вековать», — решила она.
Отец, к его чести, от сына не отвертелся. Помогал деньгами, участвовал в воспитании, даже машину Димке к окончанию университета подарил. Лидию это бесило, но запретить общаться не могла — сын замыкался и уходил в глухую оборону. Пришлось смириться.
И вот теперь, когда она уже почти успокоилась, появилась эта Аня. Явилась, как снежная лавина в разгар оттепели. Димка тогда переживал разрыв с предыдущей девушкой — стервой, которую Лидия, кстати, одобряла. А эта Аня… тихая, спокойная, с глазами цвета утреннего неба и с противной привычкой всё делать по-своему.
Димка привел ее знакомиться. Лидия приготовилась дать бой, но девушка оказалась неуязвима. На комплименты не велась, на провокации не реагировала. Сидела, прямая как струна, и пила чай, глядя на свекровь с вежливым интересом зоолога, изучающего редкий вид насекомых. Лидия это сразу почувствовала. И возненавидела.
— Мамуль, свари кофейку, а? — просил Димка, развалившись на диване после работы.
Не успела Лидия и рта раскрыть, как Аня, поднимаясь, спокойно заметила:
— Дима, твоя мама только пришла с работы и готовила ужин. Сходи на кухню сам, свари сразу на троих. Мне с молоком, если можно.
Димка, к удивлению Лидии, послушно встал и поплелся на кухню. Лидия же в этот момент почувствовала себя не матерью, а прислугой, которую публично отчитали.
— Я, между прочим, всегда рада сына побаловать! — бросила она вслед, надеясь задеть невестку. — И в доме у меня всегда порядок, не то что у некоторых… чай, не в деревне живем.
— Вот и славно, Лидия Петровна, — кивнула Аня, даже бровью не поведя. — Я это ценю.
И в этой фразе не было сарказма. И это было хуже всего. Аня просто не принимала игру.
Свадьбу сыграли скромную. Лидия пыталась надавить, требовала ресторан, гостей, белое платье с трехметровым шлейфом. Но Димка, наученный женой, стоял насмерть. А когда Лидия поняла, что авторитет ее пошатнулся, она решила сменить тактику. Согласилась на всё. Даже на то, что молодые полгода поживут у нее.
— Пусть живут, — шипела она в телефон Вере. — Ничего! Я эту мымру из дома выживу! Она у меня узнает, где раки зимуют!
Часть вторая. Война нервов
Но выжить не получилось. Аня оказалась крепче, чем думала Лидия. На замечания не реагировала.
— Ира… то есть Аня! — поправляла себя Лидия, специально путая имя, словно забывая его. — А где тебя учили мясо так жарить? Оно же сухое, как подметка!
— Я готовила по рецепту Димкиной бабушки, — спокойно отвечала Аня. — Ему нравится.
— А белье гладить? Ты посмотри, на простыне стрелки! Ты в армии служила?
— Я использую крахмал, Лидия Петровна. Димка говорит, ему нравится запах свежего белья.
Димка говорил, Димке нравится… Лидию это бесило до зубного скрежета. Однажды она застала Аню за странным занятием: та сидела на кухне поздно вечером, перебирала старую гречку и что-то шептала. Лидия подкралась поближе.
— Ты чего это? Молишься, что ли? Или приворот на крупу нашептываешь? — хмыкнула она.
Аня подняла на нее спокойные глаза.
— Нет. Просто перебираю. Успокаивает нервы. Знаете, когда на тебя постоянно кричат, нужно научиться находить тишину. Вот я и нашла. В гречке.
— Ты на что намекаешь? — взвилась Лидия.
— Я не намекаю. Я говорю прямо. Ваши крики — это просто звуки. Они не могут меня ранить. А гречка — она полезная. Хотите помогу научиться? Нервы успокаивать?
Лидия хлопнула дверью так, что посыпалась штукатурка. В этот момент она поняла: нужен план «Б». Или даже «В».
Когда полгода истекли и Димка радостно объявил о покупке квартиры, Лидия картинно разрыдалась.
— Мам, ну что ты? — Димка, как и любой мужчина, испугался женских слез. — Мы же рядом, всего три остановки на автобусе!
— Бросаешь меня, — всхлипывала Лидия, закрывая лицо платком. — Совсем одинокую старуху. Ни сумку донести, ни лампочку вкрутить…
— Я буду приезжать, мамуль! И ты к нам приходи!
— Приходить? — Лидия подняла мокрое лицо. — А твоя… Аня… пустит?
— Мам, ну конечно пустит! Мы же семья.
— Семья… — эхом отозвалась Лидия. — Только вот я чувствую, как от этой семьи меня отрывают с кровью.
В новой квартире Аня расцвела. Наконец-то можно было дышать полной грудью, раскладывать вещи так, как хочется, и не ждать подвоха из-за угла. Но Лидия не сдавалась.
Первый удар был ковровый. На новоселье она явилась с огромным, пыльным, тяжелым ковром, который висел у Димки в комнате с детства.
— Вот, сыночек! Твой любимый ковер! Будешь на него наступать и дом вспоминать!
— Лидия Петровна, — мягко начала Аня, — но у нас же ламинат, и он не вписывается в интерьер. Мы хотим минимализм.
— Минимализм у нее! — фыркнула Лидия. — Димка, ты слышишь? Она твое детство хочет на помойку выкинуть!
Димка, как обычно, развел руками. Ковер остался. На неделю. Аня его аккуратно свернула и отправила на антресоли, пообещав себе, что это временно.
Второй удар — посудный. Лидия притащила огромный бабушкин сервиз с золотым ободком и пузатые хрустальные рюмки.
— А это что за убожество? — Лидия ткнула пальцем в стильные белые тарелки Ани. — Это же одноразово как-то! Вот настоящая посуда! Фарфор! Ставь в шкаф, и чтоб я эту нищету больше не видела!
Аня промолчала. Сервиз отправился на балкон. Но однажды, вернувшись с работы, она застала сцену, от которой у нее волосы зашевелились на затылке. Лидия Петровна стояла посреди комнаты, подбоченясь. На окнах висели чудовищные бордовые шторы с золотыми кистями. Ее стильные, льняные, цвета слоновой кости, валялись на полу в куче. Дверцы шкафа были распахнуты, и там, на самом видном месте, красовался ненавистный фарфор. А в прихожей громоздились две огромные сумки с банками и ржавыми кастрюлями.
— А… Алла… Лидия Петровна? — Аня с трудом сглотнула ком в горле. — Как вы вошли?
— Димка ключи дал! — отчеканила свекровь. — Я мать или кто? Буду ходить, когда захочу! Ты глянь, какую красоту я на окна нацепила! Не то что твои тряпки похоронные. А это, — она кивнула на сумки, — кастрюли для кипячения белья. И банки. Пусть пока у вас постоят, у меня на балконе места нет.
— Лидия Петровна… — Аня глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри закипает вулкан. — Я вам благодарна за заботу, но, во-первых, я не кипячу белье уже лет двадцать. У меня стиральная машина с режимом «антибактериальная обработка». Во-вторых, эти шторы… они… они как кровь. Они будут сниться мне в кошмарах. Заберите, пожалуйста, всё обратно.
— Кто тебя спрашивает? — отрезала Лидия. — Это дом моего сына! Я здесь хозяйка! И не смей мне перечить!
Лидия ушла, хлопнув дверью. А Аня села на корточки посреди прихожей, обхватила голову руками и просидела так минут десять. Потом она встала. Глаза ее были сухими, а взгляд — твердым, как лезвие конька.
Вечером состоялся разговор с Димой.
— Дима, у нас проблема.
— Опять мама приходила? Ну, Ир… Ань, она же добра хотела.
— Дима. Посмотри на меня. — Аня взяла его лицо в ладони. — Эти шторы. Эта посуда. Банки на балконе. Она пришла без спроса. Она поменяла наш дом. Она выкинула мои вещи в кучу, как мусор. Твоя мама объявила мне войну. И если ты сейчас не выберешь сторону, то, прости, нам не по пути.
— Ну зачем так категорично? — поморщился Дмитрий.
— Затем, что я так больше не могу. Либо ты идешь к ней и возвращаешь всё это барахло, либо я ухожу. Или ты, или она. Здесь. И сейчас.
Дмитрий увидел в глазах жены то, чего раньше не замечал — абсолютную, холодную решимость. Это была не истерика. Это был ультиматум.
На следующий день замки были сменены. Дмитрий, вздыхая и краснея, отвез матери сумки с кастрюлями и свернутые шторы. Лидия Петровна встретила его в коридоре с каменным лицом.
— Значит так, да? Жена важнее матери? Ну смотри, Димка. Попомни мои слова: эта тихоня тебя еще со свету сживет.
Дмитрий ушел, чувствуя себя последним предателем. Но дома его ждала Аня с горячим ужином и такой нежностью, что все сомнения улетучились.
Часть третья. Сглаз и порча
А Лидия Петровна засела за телефон.
— Вер, привет! Ты не представляешь, что моя невестка учудила! — вещала она в трубку, расхаживая по пустой квартире. — Представляешь, замки сменила! Меня, мать, на порог не пускает! И знаешь, что я думаю? Она ведьма! Точно тебе говорю! Приворожила моего Димку! Вон, даже Елена из бухгалтерии, царство ей небесное, при жизни говорила, что в их деревне знахарки живут. А эта Анька оттуда! Точно! Я теперь всё поняла: она его зельем опоила!
— Да ну? — ахала Вера Никаноровна, записывая мысленно каждое слово. — А я смотрю, Димка сам не свой ходит. Раньше хоть звонил, а теперь только «здрасьте-до свидания».
— Вот! — торжествовала Лидия. — Сглаз это! Порча! Надо бы батюшку в дом пригласить, квартиру освятить, да разве ж она пустит? Она же нехристь!
Слух разлетелся со скоростью лесного пожара. Через неделю каждая тетушка в округе знала, что Аня — колдунья, что она «присушила» парня и держит его в черном теле, не пуская к родной матери.
К счастью, Аня и Дмитрий жили в своем мире и мало общались с соседями Лидии. Но однажды, выходя из подъезда, Аня столкнулась с пожилой женщиной, которая, увидев ее, торопливо перекрестилась и прошептала: «Чур меня, чур».
Аня улыбнулась. Ей было смешно. Она работала IT-специалистом, была заядлой атеисткой и максимум, во что верила — в силу кофеина и дедлайнов. Сплетни ее не волновали. Почти.
Часть четвертая. Бабушкин сундук
Однажды, разбирая старые вещи на даче у родителей Ани (той самой, которую Лидия презирала), молодые наткнулись на чердаке на тяжелый кованый сундук.
— Ого, — Дмитрий с трудом сдвинул его с места. — Тут, наверное, золото пиратов?
— Скорее, моль и старые тряпки, — рассмеялась Аня. — Мама говорила, что это бабушкин сундук. Бабушка Марфа. Она у нас была… своеобразная.
Сундук открыли. И правда, там лежали старые вышитые рушники, домотканые половики, пожелтевшие кружева. А на самом дне, в холщовом мешочке, Аня наткнулась на странные предметы: пучки сухих трав, завязанные красной ниткой, несколько старых монет, огарок восковой свечи и старую, потрепанную тетрадь.
— Что это? — Дмитрий заглянул через плечо.
Аня открыла тетрадь. Почерк был мелким, бисерным, с ятями и ерами.
— Это дневник, — прошептала она. — Дневник моей прабабки. Слушай: «Сегодня ходила в рощу за полынью. Соседский Петр захворал, не иначе, как сглаз на него напустили. Надо травами отпаивать. А его женка, дура, к доктору побежала. Эх, темнота…»
— Твоя прабабка была… знахаркой? — изумленно спросил Дмитрий.
— Выходит, что так. — Аня перелистнула страницу. Там были рецепты: от лихорадки, от зубной боли, от «тоски сердечной» и… от «приворота обратного».
Дмитрий присвистнул.
— А твоя мама знала?
— Знала, наверное. Но никогда не говорила. Бабушка Марфа умерла, когда мне было пять лет. Я помню ее руки — теплые, пахнущие хлебом и мятой. И глаза — очень светлые, как у меня.
Аня закрыла тетрадь. В голове ее созрел дерзкий план.
— Дима, — сказала она, хитро прищурившись. — А давай немного поиграем с твоей мамой?
— В смысле?
— Она же считает меня ведьмой. Так почему бы не дать ей то, чего она так хочет? Пусть получит вещественные доказательства.
Часть пятая. Явление народу
Через неделю Лидия Петровна отмечала свой юбилей. Она, конечно, не могла не пригласить сына, а значит, и «эту». Гости собрались в малом зале местного кафе. Были там и Вера Никаноровна, и дальние родственники, и соседки-сплетницы.
Аня пришла в длинном темно-зеленом платье, с распущенными волосами, на которые был надет тонкий серебряный обруч. На шее висел странный кулон — старинный, с крупным камнем цвета болотной тины (она нашла его в том же сундуке). Выглядела она величественно и немного пугающе.
Лидия Петровна, увидев ее, поперхнулась шампанским.
— Явилась — не запылилась, — прошипела она Вере. — Глянь, как вырядилась. Прямо жрица какая-то.
— Мамуль, поздравляю! — Дмитрий чмокнул мать в щеку. — Это тебе от нас.
Он вручил букет и коробку конфет. Аня же, подойдя, не стала ничего дарить. Она просто посмотрела Лидии в глаза и чуть наклонила голову.
— Лидия Петровна, — сказала она тихо, но в наступившей тишине ее голос прозвучал отчетливо. — Я хочу вас кое о чем попросить.
— Ну? — насторожилась Лидия.
— У нас с Димой скоро будет пополнение. Я беременна.
Зал ахнул. Лидия побледнела. Дмитрий счастливо улыбнулся.
— И в связи с этим, — продолжила Аня всё так же ровно, — я хочу, чтобы вы оставили все ваши попытки очернить меня. Я знаю, что вы рассказываете про колдовство. Так вот, это правда.
Тишина стала мертвой. Вера Никаноровна выронила бутерброд.
— Моя прабабка была знахаркой. Лечила людей. И я кое-что умею. — Аня провела рукой по кулону. — Например, я умею видеть правду. И вижу я, Лидия Петровна, что вы не просто свекровь. Вы — несчастная женщина, которая всю жизнь боялась остаться одна. Которая выгнала мужа, потому что не умела прощать мелочей. Которая душила сына своей любовью, потому что кроме этой любви у вас ничего не было. Я не осуждаю вас. Но я защищаю свою семью.
Лидия Петровна открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег.
— Я пришла не ссориться, — закончила Аня. — Я пришла предложить мир. Но мир на моих условиях. Вы уважаете мой дом — я уважаю ваш. Вы не трогаете мою семью — я не трогаю ваши нервы. Договорились?
В зале повисла тяжелая пауза. Все смотрели на Лидию. И тут произошло неожиданное. Лидия Петровна, которая готовилась к атаке, к скандалу, к битве, вдруг почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Потому что Аня сказала правду. Всю правду. Ту, которую Лидия прятала от себя самой сорок лет.
Она не ведьма. Она просто зеркало.
— Я… — голос Лидии дрогнул. — Я… чайку бы…
— Чаю? — Аня мягко улыбнулась. — Это мы запросто. Садитесь, Лидия Петровна. Я налью.
Часть шестая. Исповедь на кухне
Чай пили уже не в кафе, а дома у Лидии Петровны. Дмитрия деликатно отправили в магазин за тортом, и две женщины остались наедине.
— Ты откуда всё знаешь? — глухо спросила Лидия, глядя в кружку. — Про мужа, про… про всё?
— Я ничего не знала, — честно ответила Аня. — Я просто смотрела на вас. И видела. Вы очень одиноки, Лидия Петровна. И очень сильная. Такая сила, если ее не направить в мирное русло, разрушает всё вокруг. Даже то, что дорого.
— Я Димку люблю, — губы Лидии дрогнули. — Он у меня один. Всё для него.
— Я знаю. И я люблю его по-другому. Но это не значит, что моя любовь слабее. Просто она… другая. Ей не нужно душить. Ей нужно, чтобы он был счастлив. Даже если его счастье не всегда совпадает с моими желаниями.
Лидия Петровна молчала долго. А потом вдруг заговорила. Выплеснула всё: как боялась рожать в сорок лет, как гордилась сыном, как ревновала к отцу, как задыхалась в пустой квартире, когда Димка уходил гулять.
— А ты… — Лидия подняла глаза, полные слез. — Ты прости меня. За шторы эти дурацкие. За кастрюли. За ведьму… Я наговорила… сдуру.
— Я уже простила, — улыбнулась Аня. — Нам с Димкой ваша помощь всё равно пригодится. Скоро внук родится. Без бабушки никуда.
— Внук? — Лидия встрепенулась. — А точно мальчик?
— Точно, — соврала Аня (они еще не знали пола). Но ложь была во спасение.
Часть седьмая. Полынь и мята
Прошло пять лет.
В уютной квартире, где на окнах висели стильные льняные шторы (бордовые кисточки Лидия Петровна давно выбросила сама, признав свою ошибку), пахло пирогами. На кухне хлопотали две женщины: одна седая, но статная, вторая молодая, с округлившимся от второй беременности животом.
— Баб Лид, а баб Лид! — в комнату влетел вихрь в лице пятилетнего Пашки. — А пойдем в парк, на карусели?
— Пойдем, золотко, пойдем, — заулыбалась Лидия Петровна, вытирая руки о фартук. — Вот только пирог из духовки достану.
— Мам, а где папа? — спросила Аня, наливая чай.
— Папа ваш на работе, — раздался голос из коридора. Дмитрий, немного уставший, но счастливый, чмокнул жену в макушку и потрепал сына по голове. — Всем привет.
Вечером, когда Пашку уложили спать, Лидия Петровна засобиралась домой.
— Лида, может, останешься? — предложила Аня. — Место есть.
— Нет, дочка, — покачала головой свекровь. — Поеду. Мне завтра к Вере с утра зайти, она там травы какие-то просила посмотреть. Ты, кстати, Ань, дай мне тот свой рецепт — от кашля, с мятой и медом. Соседка просила.
— Конечно, бабуль, — улыбнулась Аня.
Лидия Петровна уже не называла невестку ведьмой. Хотя травы они теперь собирали вместе. В выходные ездили в ту самую деревню, где жила бабка Марфа, ходили в рощу за полынью и мятой. Лидия научилась вязать пучки и сушить коренья. Вера Никаноровна сначала шарахалась, а потом сама пришла просить «того самого снадобья от радикулита».
— Слушай, — спросила однажды Лидия, перебирая на балконе сухие цветы. — А что ты тогда на юбилее сказала? Что я несчастная? А сейчас я, по-твоему, кто?
Аня, сидевшая рядом с книгой, подняла глаза.
— Сейчас, Лида, вы самая счастливая бабушка в мире. У вас есть сын, невестка, внук и куча полезных трав. И главное — у вас есть мы. А у нас есть вы. И это не магия. Это просто семья.
Лидия Петровна крякнула, пряча улыбку в ворохе сухой лаванды.
Эпилог. Трава забвения
Прошло еще двадцать лет.
Дом в деревне, доставшийся от бабки Марфы, стал родовым гнездом. В нем пахло яблоками, мятой и пылью старых книг. Аня, уже совсем седая, сидела в кресле-качалке на веранде и перелистывала пожелтевшую тетрадь.
Внуки бегали по двору, играя в казаков-разбойников. Старший, Павел, уже заканчивал медицинский, решив стать невропатологом. Младшие — двойняшки, Маша и Петя — учились в школе и обожали бабушкины сказки про травы.
— Ба, а расскажи про прапрабабку Марфу! — крикнула Маша, запыхавшись. — Которая знахарка была!
— Да сколько можно рассказывать, — улыбнулась Аня. — Вы уже всё наизусть знаете.
— Ну ба-а! — заныли близнецы.
— Ладно. — Аня отложила тетрадь. — Слушайте. Была у нас в роду одна женщина. Она умела лечить травами. И говорили про нее разное. Кто говорил — ведьма, кто — святая. А она просто любила землю. И людей. И знала, что если человеку больно, ему нужно не проклятие, а тепло. И полынь, чтобы думы дурные отогнать. И мята, чтобы сердце успокоить.
— А почему у прабабки Лиды, — спросил Петя, — в комнате тоже травы висят? Она же не из нашей семьи?
— Прабабка Лида, — Аня ласково посмотрела на портрет на стене, где улыбалась строгая, но уже добрая старуха с пучком сухой полыни в руках, — она сама в нашу семью вросла. Как дерево в землю. Корнями. Она тоже научилась любить травы. И людей. Она научилась прощать.
Вечером, когда стемнело, Аня вышла в сад. Где-то вдалеке светились огни города. А здесь, в деревне, было тихо, только сверчки стрекотали да пахло ночными фиалками.
Она подошла к старой яблоне, под которой была похоронена бабка Марфа (так она велела, без креста, просто под деревом). Нагнулась, положила на траву горсть сухой полыни.
— Спасибо, ба, — шепнула она. — За науку. За то, что ты в сундук положила не только травы, но и мудрость. И за то, что свела нас с Димкой. Ты тогда, в девяностом, наверное, тоже травку какую подмешала? А?
Ей показалось, или ветер колыхнул траву чуть сильнее?
В доме хлопнула дверь, вышел Дмитрий, накинул ей на плечи плед.
— Замерзнешь. Идем чай пить. С мятой.
— Идем, — улыбнулась Аня.
Они пошли к дому, где горел теплый свет, где смеялись внуки, где на кухне Лидия Петровна (царство ей небесное, уже пять лет как) всё так же незримо командовала парадом, ставя на стол свой любимый фарфоровый сервиз — тот самый, который Аня когда-то сослала на балкон.
Теперь он стоял на самом почетном месте. И это было правильно.
— Знаешь, — сказал Дмитрий, обнимая жену за плечи. — А ведь мама в одном была права.
— В чем же?
— Ты действительно ведьма. Самая настоящая. Только ты не привораживала, а… рассороживала. Злость нашу рассорожила. Одиночество. Глупость. Превратила войну в сад.
— Это не я, — Аня кивнула в сторону темнеющего сада. — Это травы. И время. И любовь.
Где-то в ночной траве застрекотал кузнечик. Луна поднялась над крышей, заливая серебром старый дом, яблоню и тропинку, по которой когда-то пришла в эту семью молодая женщина, которую свекровь называла ведьмой. Женщина, которая не стала спорить. Она просто взяла и вырастила сад на месте пустыря.
И назвала это — жизнью.
Конец.
