Дочь врага народа выросла в любви. Настоящая мать вернулась из лагерей, чтобы забрать своё. Иногда родная кровь пахнет дешёвым портвейном и предательством
Сороковой год подходил к концу, оставляя за собой короткие, словно чьё-то осторожное дыхание, дни и долгие, непроглядные ночи. Всё чаще, когда село, усталое от трудового дня, окончательно погружалось в бархатную темноту, а за окном лишь изредка перекликались сторожевые псы, двенадцатилетняя Василиса, засыпая, слышала голос. Он приходил не извне, а рождался где-то в самой глубине её сознания, тихий, ласковый, невесомый, как шелест последних листьев на старом клёне у окна. Этот голос, пронизанный безмерной нежностью, пел колыбельную. Девочка не знала таких напевов. Её приёмная мать, Матрёна, пела другие песни — про спелую пшеницу, про широкую реку, про знойное лето и щедрую, плачущую дождями осень. А этот, призрачный и родной, пел исключительно про лунный свет.
Спи, дитя мое, не бойся темноты,
Лунный свет охраняет твои сны…
Слова лились плавно и убаюкивающе, обещая защиту и покой. Василиса пробуждалась с улыбкой на губах и тёплым чувством под грудной костью, словно кто-то невидимый и очень добрый действительно обнимал её во сне, согревая и оберегая от всех мировых тревог. Она не понимала природы этих снов, но всей душой тянулась к их утешительной теплоте.
Сначала такие ночные визиты были редкими гостями, но с каждым месяцем они учащались, становясь долгожданным таинством. И всё сильнее девочке хотелось однажды не проснуться, а дослушать песню до самого конца, узнать её тайну. Однажды утром, когда первые лучи только золотили макушки берёз, Василиса, улыбаясь, вышла к родителям, уже сидевшим за простым деревянным столом.
— Мама, — начала она, осторожно прикасаясь к тёплому боку глиняного горшка с молоком. — А ты когда-нибудь пела мне в детстве колыбельную про лунный свет?
Матрёна приподняла глаза от вязания, и на её широком, открытом лице проползла тень лёгкого недоумения.
— Какую ещё песню? Я тебе, Василисушка, всегда «В лесу родилась ёлочку» напевала, да про Катюшу. А про лунный свет — не знаю такой. Может, сказывается?
— А может, бабушка Аграфена? — не унималась девочка.
— Сурова была моя матушка, — покачала головой Матрёна, и в её глазах мелькнула грустинка. — Не до колыбельных ей, вся жизнь в труде прошла. Не припомню, чтобы она кому-то так нежно пела. А к чему ты спрашиваешь?
— Во сне я её слышу, — призналась Василиса, опуская глаза на узор скатерти. — Будто бы кто-то пел мне её, но я никогда не могу дослушать до конца. А так хочется.
— Не знаю, милая, — мягко вздохнула Матрёна. — Такой песни не припоминаю.
В этот момент в сени тяжело ступил её отец, Тихон. Сняв заиндевевшую с утра телогрейку, он сел за стол, и Василиса, подгоняемая внезапной надеждой, обратилась к нему. Может, ему знакомы те слова? Может, его покойная матушка, которую девочка не помнила, в раннем детстве напевала эти строки, а он знает продолжение?
Тихон, только что поднёсший ко рту ложку простокваши, замер. Рука его дрогнула, едва заметно, но этого хватило, чтобы капля белой жидкости упала на стол. Он взглянул на жену, и в этом мгновенном взгляде промелькнула такая тревога, что у Матрёны ёкнуло сердце. Эта внезапная перемена в обычно спокойном и сдержанном муже говорила красноречивее любых слов — колыбельная была ему знакома. Слишком знакома.
— Так ты знаешь, папа? — вырвалось у Василисы, уловившей это странное напряжение.
— Нет, дочка, не знаю, — быстро, почти срываясь, ответил Тихон, снова уткнувшись в миску.
Василиса почувствовала холодок разочарования. Ей показалось, даже точнее, она узнала, что отец говорит неправду. Он никогда её не обманывал, но сейчас его глаза избегали её взгляда, а в углу рта затаилась жёсткая складка.
— Василиса, а ну-ка на улицу! — раздался с порога звонкий голос соседского парнишки Григория, который был старше её на два года.
— Я пойду? — машинально спросила девочка у родителей, ещё не оправившись от странной отцовской реакции.
— А дела кто домашние делать будет? — нахмурился Тихон, и его голос прозвучал неожиданно резко. — Не успела утренние хлопоты переделать, как с Гришкой собралась по улицам болтаться. Матрёна, а ты чего молчишь?
— Пусть погуляет, Тихонушка, — тихо вступилась женщина, поглаживая округлившийся живот. — Дела никуда не убегут.
— Не убегут, — передразнил он, и в его тоне зазвучало раздражение. — Ты чего это девчонку баловать вздумала? Что из неё потом вырастет? Грядки полоть надо?
— Надо бы, — покорно согласилась Матрёна, опуская глаза.
— Вот и пусть ступает, прополет.
Василиса попробовала было заныть, но отец строго погрозил ей пальцем:
— Делу время — потехе час. Не стыдно всё на мать сваливать? Подумай, легко ли ей? И в поле работать, и по дому хлопотать, а она ведь ребеночка ждёт.
Девочка устыдилась. Мама и правда ждала ребенка, говорят, он должен был появиться на свет через три месяца. Она знала, как родители мечтали о сыне или дочке, сколько лет у них не было своих детей. Поэтому, выйдя во двор, она велела Григорию подождать, а сама, взяв заскорузлую тяпку, решительно направилась в огород, чтобы прополоть картофельные рядки. Краем глаза она заметила, как отец стал спешно таскать воду из колодца, наполняя огромную кадку возле печи. Много носил, знать, матушка большую стирку затеяла. Значит, на речку с Гришкой они сходят уже ближе к сумеркам. С отцом спорить она не смела — суров он был от природы, а вот матушка — сама доброта и сердечность. Василиса видела, как её подруженьки с утра до ночи трудятся по хозяйству, за малышами приглядывают, по неделям из дому не выходят. А ей пока везло. Хоть и шептали иногда подружки, что как родится у родителей младенец, так её живо в няньки определят, но Василиса в это не верила. Любила её Матрёна, берегла, и в чёрном теле никогда не держала.
Вечером, когда Тихон вернулся с лесозаготовок, он не застал Василису дома, зато Матрёна возилась во дворе, развешивая на верёвке белоснежные, пропахшие дымом простыни.
— Дочка где?
— На реку с Гришкой убежала. Солнце как палит, самое то в воде освежиться. Я и сама нырнула, — улыбнулась женщина, откидывая со лба тяжёлую прядь волос.
— Матрёнушка, перестань девчонку баловать, негоже это, — понизил голос Тихон, подходя ближе. — Понимаю, любишь ты её, будто дочь родную…
— А она и есть мне дочь, — внезапно вспыхнула Матрёна, перебивая мужа. — Самая что ни на есть родная. И прошу тебя, муженек мой, об этом больше никогда не напоминать. И слова такие — ни в нашем доме, ни во дворе, ни где бы то ни было — не произносить!
Тихон отступил на шаг, растерянный. Его жена часто удивляла — то была кроткой и тихой, то проявляла такую твёрдость, что дух захватывало.
— Лентяйкой вырастет, — пробормотал он, уже без прежней уверенности.
— Не вырастет, — твёрдо сказала Матрёна. — Успеет ещё наработаться, вся жизнь впереди. Ей ещё замуж выходить, семью растить. Пусть сейчас побегает, погуляет на свободе. Всему своё время.
Тихон не стал больше спорить. Но поздно вечером, когда Матрёна отлучилась к соседу за мёдом для праздничного пирога, он подозвал дочь и долго смотрел на неё, качая головой.
— Василиса, тебе сколько сейчас годков?
— Двенадцать, папа. А что?
— Двенадцать… Значит, уже должна многое понимать и соображать.
— Папа, я тебя не понимаю.
— А я тебя. Неужель мать не жалко? Ладно она, душа золотая, в жизни не пожалуется, но неужель у тебя глаз нет? Ребеночка она под сердцем носит, а это тяжко, поверь. Спина ноет, ноги гудят. А всё равно с песней на поле выходит, а вернётся — к печи, еду готовить. А с утра? За метлу хватается, едва корову подоит. А ты чем занята? С Гришкой в речке плещешься, да по деревьям, словно белка, скачешь. Не стыдно, Василисушка?
Девочка опустила глаза, чувствуя, как жгучий румянец заливает её щёки. Тихон, тяжело вздохнув, вышел из избы, чтобы снова принести воды.
В ту ночь Василисе вновь приснилась колыбельная, но, как всегда, образ певицы оставался размытым и неясным. И вдруг в плавный напев ворвался другой, знакомый голос, запевший весёлую, озорную песню про казачку. Василиса проснулась с чувством досады, но тут же вспомнила слова отца. С рассветом, дождавшись, когда Матрёна уйдёт в поле, она взялась за тяпку и старательно прополола все грядки, потом, перекусив простой похлёбкой с ржаной лепёшкой, отправилась наводить порядок в сарае, где давно царил хаос.
— Василиска, айда гулять! — появился на пороге Григорий. — Да поскорее, покуда мой батька не приметил и не потащил сено ворошить.
— Нет, Гриша, не пойду я, — твёрдо ответила девочка. — И тебе не советую. Ладно я, девочка, а ты парень рослый, тебе четырнадцать годков, а от работы бегаешь. Не стыдно? Вон Степан, тот с десяти лет косу в руках держит.
— Василиса, да что с тобой? — удивился мальчишка.
— Со мной всё в порядке. Ступай, помоги отцу. Вечером, если успеем, погуляем.
Вернувшаяся с поля Матрёна обомлела, увидев чистоту в избе, аккуратно сложенный инструмент в сарае и прополотые грядки.
— Это что такое? — спросила она, прищурившись.
— Просто хотела помочь, — скромно ответила Василиса.
Женщина подошла, крепко обняла её, нежно погладила по волосам и поцеловала в макушку.
— Может, пирог вместе состряпаем? Я научу.
— Да, давай! Ты только говори, что делать. Мои подружки уже сами щи варят, а я и теста простого не умею поставить.
Матрёна широко улыбнулась — зря Тихон беспокоился, взрослела их девочка, сердцем к труду и порядку тянулась.
Через три месяца в доме раздался первый крик новорождённого — на свет появился братик Василисы, которого назвали Мироном. Девочка не отходила от колыбели — такой он был славный, хорошенький, весь в отца.
— Ну что, теперь ты в няньках? — спросила одна из подруг, заглянув как-то в гости.
— В няньках, — счастливо улыбнулась Василиса. — И в огромную радость мне это.
— И не ревнуешь к родителям?
— А зачем ревновать? — искренне удивилась девочка. — Как любили, так и любят. Не понимаю я вас. Пойду, с Миронушкой на крылечке посижу, свежим воздухом подышу. Матрёна говорит, закаливать его нужно.
Но безмятежное время подходило к концу. Отзвенела осень, отшумела метелями зима, прошелестела зелёной листвой весна, и наступило знойное, тревожное лето 1941 года.
Рыдания Матрёны и Василисы смешались с плачем младенца, когда глава семьи в числе первых уходил на фронт. Тринадцатилетней девочке было уже многое понятно, и в сердце её поселился ледяной страх — страх, что отец не вернётся. Что будет с мамой? С крошечным Мироном? Если судьба будет неблагосклонна, братик даже не запомнит отцовского лица.
— Ты, Василиса, все глупые мысли из головы выкинь, — прижал её к своей грубой шинели Тихон. — Вернусь я. Клянусь своей честью, вернусь к тебе, к Матрёнушке, к сыночку. Дай Бог, не вырастут мои дети сиротами. А ты, дочка, молодец. Наш прошлогодний разговор даром не прошёл. Я горжусь тобой и могу со спокойной душой уходить, зная, что помощница у моей Матрёны надёжная.
Потом он обнял жену и тихо, чтобы не слышала дочь, сказал:
— Василису в ежовых рукавицах держи. Тяжко вам теперь будет, ты ей теперь и мать, и отец. Пусть помогает, как привыкла. Дай Бог, до осени вернусь. Я ведь даже дров впрок не успел нарубить.
Он ушёл, растворившись в пыльной дорожной мути. А через два месяца в селе появилась Незнакомка. Она шла по главной улице, увязая в пыли стоптанными, не по сезону лёгкими туфлями. На вид ей можно было дать лет тридцать пять, но при ближайшем рассмотрении она казалась старухой — лицо измождённое, в глазах пустота, седые пряди серебрили тёмные, давно немытые волосы. Она медленно шла, озираясь, и спрашивала у встречных, где живёт Тихон Игнатьев.
— Игнатьевы здесь живут? — услышала Василиса хриплый голос у калитки и обернулась. У ворот стояла женщина, пристально вглядывавшаяся в её лицо.
— Здесь. А вам кто нужен?
— Тихон.
— Папа на фронте, уже два месяца. Вы родственница?
— Родственница, — женщина сделала шаг вперёд. Её дыхание было тяжёлым. — Но не его… Тебя ведь Василисой звать? Тебе тринадцать лет.
— Да, — насторожилась девочка. — Но я вас не знаю. Откуда вы меня можете знать?
— Потому что ты — моя дочь! — женщина попыталась улыбнуться, и Василиса невольно отшатнулась.
Этого не может быть! Это ложь, какая-то ужасная ошибка! У неё есть мама — красивая, добрая, пахнущая хлебом и полевыми травами. А эта… Казалось, она явилась из другого, тёмного и холодного мира.
— Не веришь? Я и правда твоя мать. Неужели совсем не помнишь? Не помнишь, как я тебе колыбельные пела? Тебе ведь два года всего было, когда тебя у меня украли. Смотри, — она дрожащими руками вытащила из глубокого кармана потрёпанную, заломленную в нескольких местах фотографию. На пожелтевшем картоне был запечатлён молодой Тихон и крошечная девочка на его руках. Василиса не помнила себя такой, но на обороте, знакомым отцовским почерком, было выведено: «Тихон и Василиса. 1930 г.»
— Это единственное, что мне позволили взять с собой, — прошептала женщина, и по её щекам покатились слёзы.
Василиса почувствовала, как земля уходит из-под ног. Какая-то часть её уже готова была поверить, но разум отчаянно сопротивлялся. Колыбельная! Та самая колыбельная!
— Слова… — выдохнула она. — Слова песни, что вы мне пели!
И когда женщина тихо, срывающимся голосом, начала напевать, мир для Василисы рухнул.
Спи, дитя мое, не бойся темноты,
Лунный свет охраняет твои сны…
Он стелется мягко с высоты,
Как покрывало из тишины…
Она пела до конца, ту самую песню, которую Василиса так жаждала услышать во сне. Закончив, женщина взяла её холодные руки в свои шершавые, исцарапанные ладони.
— Я столько лет тебя искала, милая моя. Я представляла, какой ты стала, но даже в самых смелых мечтах ты не была такой красавицей. Ты словно ангел.
— Но у меня есть папа и мама, — упрямо повторила Василиса, хотя в голосе уже звучала неуверенность.
— Они украли тебя у меня. Отец твой — да, он твой отец. Но мать твоя — я! Тихон сбежал с другой, а мне сказали, что ты пропала на прогулке. Я обезумела, я обыскала весь город, но не нашла! Он притворялся, что ищет, а потом и сам исчез. Я не сдавалась, но меня словно стёрли с лица земли.
Вечером Василиса, бледная и трясущаяся, встретила вернувшуюся Матрёну.
— Скажи, мама, а давно вы с папой женаты?
— К чему такие вопросы, дочка? — насторожилась женщина, снимая платок.
— Я нашла вот это, — Василиса положила на стол выписку, из которой следовало, что Матрёна и Тихон официально зарегистрировали брак лишь в ноябре 1931 года. — Значит, мне было три года.
— А что тут такого? — попыталась отшутиться Матрёна, но голос её дрогнул. — Многие тогда жили без печатей.
— Ты врёшь! — крикнула Василиса, и слёзы хлынули из её глаз. — Это не ты меня родила! Вот почему мне снятся сны с другой женщиной! Вы украли меня у Татьяны, да? Вы украли!
Имя, сорвавшееся с её губ, подействовало на Матрёну как удар. Она схватила дочь за плечи.
— Откуда ты знаешь это имя? Откуда?!
— Она приходила. Рассказала всё. И спела ту самую колыбельную. И показала фотографию с папой. Я не хотела верить, но его почерк… Его почерк я узнала!
Матрёна отпустила её и опустилась на лавку, будто подкошенная. Воздуха снова не хватало.
— Всё не так, дочка. Всё было совсем не так…
— А как? Наверняка вы уже придумали красивую сказку! — с горькой иронией выкрикнула Василиса.
— Такую сказку не придумаешь… — прошептала Матрёна и начала рассказ. Неторопливый, тяжёлый, как жернов.
Она поведала, как в конце двадцатых, во время большой перестройки жизни, отец Татьяны, зажиточный крестьянин из Красного Яра, отказался вступать в колхоз, был раскулачен и сослан. Маленькой Василисе тогда был всего год. Кто мог предположить, что прежде тихая и примерная жена сойдёт с ума от горя и злобы? Сначала она замкнулась, а потом стала пропадать из дома, таская с собой и ребёнка. Возвращалась поздно, от неё пахло вином и чужими людьми. А вскоре в их дом пришли с обыском — нашли пачку подрывных листовок. Татьяну арестовали по тяжёлой статье. Маленькую Василису, босую и голодную, нашли в притоне, куда её мать брала с собой. Тихон, благодаря безупречной репутации и тому, что сама Татьяна на следствии взяла всю вину на себя, смог избежать репрессий. После быстрого развода и лишения Татьяны родительских прав, он забрал дочь из детдома и, опасаясь позора, уехал в дальнее село, где его никто не знал. Там он и встретил Матрёну, одинокую, добрую женщину, которая всей душой прикипела к чужой, испуганной девочке и стала ей настоящей матерью.
Но Василиса уже не слушала. Боль и ощущение чудовищного обмана затмили разум. Она выбежала из избы и долго бродила по лесу, а ночью, когда все уснули, вернулась, собрала свои нехитрые пожитки в узелок и, распахнув окно, бесшумно скрылась в предрассветной мгле. На столе осталась записка, наспех начертанная карандашом: «Не ищите меня. Я буду жить с той, у кого вы меня украли. Никогда не прощу».
Дорога до районного центра заняла несколько часов. Василиса бродила по незнакомым улицам, не зная, где искать Татьяну. И вдруг, у маленького сквера, она увидела её — женщина в грязном фартуке сгребала метлой пожухлые листья.
— Мама! — сорвалось с губ Василисы, и она бросилась к ней.
— Пришла, родная моя, — Татьяна обняла её, но объятие было сухим и быстрым. — Я ждала тебя на вокзале.
— Я не знала, где ты. Сердце привело.
Они отправились в каморку Татьяны — сырое, пропахшее плесенью и кислятиной подвальное помещение. На столе валялись окурки, под кроватью пузатая бутылка. Василисе стало не по себе. Вечером появился управдом, грузный, опьянённый мужчина с масляными глазками. Он потребовал с Татьяны «плату за услуги», и та, смущённо косясь на дочь, попросила её выйти погулять. Василиса всё поняла. Тоска по дому, по чистоте, по ласковым рукам Матрёны сдавила горло.
Дни потянулись однообразной чередой. Василиса метала улицы вместо вечно «недомогающей» Татьяны, та приносила скудную еду, а по вечерам часто исчезала, возвращаясь под утро с запахом дешёвого самогона и табака. Нежность, которую Василиса так ждала от родной матери, так и не появилась. Лишь холодная расчётливость и вечные жалобы.
Однажды ночью, когда Татьяны не было дома, а свеча догорела, Василиса полезла в старый шкаф в поисках новой и вытащила оттуда пачку бумаг. При свете нового огонька она начала читать. Мороз пробежал по коже. Справки, приговоры… Татьяну осудили на десять лет за антисоветскую агитацию. Она вышла по амнистии всего год назад. Все эти годы она не искала дочь — она отбывала срок. Ложь была полной и совершенной.
Когда Татьяна вернулась, она увидела документы на столе и пьяно усмехнулась.
— Рылась?
— Сама выпало. Значит, ты всё врала.
— Какая разница? Я тебя родила. Я — твоя кровь. А та, что заняла моё место, — чужая. Ненавижу я их всех… Наступит время, они ответят!
Василиса смотрела на это озлобленное, искажённое лицо и не находила в нём ни одной черты той нежной певицы из своих снов. Это был совсем другой человек. Призрак рассыпался, оставив после себя лишь горькую правду. Тихо, стараясь не шуметь, она собрала свои вещи и на рассвете, пока Татьяна спала тяжёлым пьяным сном, выскользнула из каморки навсегда.
Дорога домой показалась и короче, и бесконечно долгой. Василиса стояла у родной калитки, не смея войти. Но дверь избы распахнулась, и на пороге появилась Матрёна. В её глазах не было ни упрёка, ни гнева — только бесконечное облегчение и любовь.
— Мама! Прости меня! Прости, я такая глупая!
— Всё уже позади, дочка моя. Всё позади. Господи, как я рада, что ты вернулась!
И тогда, в тепле и уюте родного дома, за чашкой steaming чая, Матрёна снова рассказала свою историю. Теперь Василиса слушала, понимая каждое слово, каждой частичкой своей израненной души. Она поняла, что колыбельная из сна была эхом далёкой, почти стёршейся памяти о самом раннем детстве, которое навсегда осталось в прошлом. А настоящая мама, та, что пела другие песни — про пшеницу и реку, — сидела сейчас напротив, смотря на неё влажными от слёз глазами.
Больше Татьяна не приходила. Матрёна твёрдо дала ей понять, что путь в эту семью для неё закрыт. Война закончилась. Тихон вернулся, седым, исхудавшим, но живым. Он так и не узнал о визите Татьяны и бегстве дочери — по молчаливому согласию, это осталось их с Матрёной и Василисой секретом.
Василиса выросла. Вышла замуж за того самого Григория, который из озорного мальчишки превратился в крепкого, доброго хозяина. Родила своих детей. И когда её собственная дочь, засыпая, просила спеть колыбельную, Василиса напевала ей песни Матрёны — про широкую реку, про спелую пшеницу, про бескрайние родные поля. А иногда, в особо тихие, ясные ночи, когда луна заливала серебром комнату, в её памяти всплывали другие строки, тихие и печальные, как эхо из другого времени. Но это была уже просто память, не более. Её настоящая жизнь, наполненная трудом, любовью и тихим счастьем, была здесь — в этом доме, с этими людьми, в краю, который она научилась называть Родиной. И колыбельная лунного света навсегда осталась прекрасным и грустным сном, печальным напевом о той, кем она могла бы стать, но не стала, потому что судьба, жестокая и милосердная одновременно, подарила ей другую, настоящую песню — песню жизни, верности и прощения.
