Мы снимали комнату у тихой бабушки Агафьи в забытой богом деревне. Днём она поила нас чаем с травами, а по ночам в сарае начинались шаги и гортанный шёпот на древнем языке. Местные предупреждали: «Не ходите туда». Но когда я заглянул в щель, то понял, что легенды о таёжных духах — вовсе не сказки. История о том, как тайга забирает людей навсегда
Это сейчас, сидя в уютной питерской квартире под мерный шум дождя, я могу позволить себе роскошь улыбнуться, вспоминая тот студенческий максимализм. Тогда же, в свои двадцать с небольшим, я искренне полагал, что мир — это огромный учебник биологии, где каждая тварь учтена, классифицирована и разложена по полочкам. Глупость, конечно. Есть вещи, которые не входят ни в один определитель, и лучше бы им там и оставаться.
В ту Сибирь, в гиблое, по меркам городских обывателей, место под названием Панфилово, мы с напарником влетели, как мотыльки на свет лампы. Летели на крыльях романтики: полевые дневники, гербарии, коллекция жуков-короедов. С нами был Костик, мой сокурсник и, как я тогда думал, друг, парень неунывающий и вечно жующий. Начальство сбивчиво объясняло нам на кафедре, что Панфилово — идеальный полигон: удаленность от трасс, разнообразие биотопов и полное отсутствие «человеческого фактора». Как выяснилось позже, «человеческий фактор» там отсутствовал по одной весомой причине: люди оттуда либо уезжали, либо… не задерживались.
Деревня встретила нас запахом прелой листвы и тишиной. Знаете, есть тишина уютная, домашняя, а есть — гнетущая, какая бывает перед грозой. В Панфилове она висела в воздухе постоянно, даже в безветренный полдень. Жителей осталось — по пальцам пересчитать: несколько древних старух, совсем уже замшелых, да дед Пантелей, который, по слухам, немогу не пил, а нюхал какую-то дрянь и оттого казался вечным.
Поселили нас не у бабки, а в доме на отшибе, который нам указал местный мужичок, Егор, единственный здесь, кто еще держал лошадь и таскал на ней бревна. Дом принадлежал старухе, которую все звали Агафьей Тихоновной, но за глаза шептали — Ведунья.
— Вы это, парни, — Егор мял в руках кепку, косясь на заколоченные ставни соседних изб, — по ночам особо не бродите. И к Агафьевне с расспросами не лезьте. Она старая, со странностями. Не обидит, но и душу нараспашку не ждите.
Странности мы ощутили сразу. Изба Агафьи Тихоновны была не просто жильем, а музеем забытых вещей. В углах, кроме привычных половичков, висели пучки сухой травы, пахнущей так остро, что первое время кружилась голова. Вместо самовара на столе стоял огромный медный рукомойник, а на полке, вместо книг, чинно выстроились пузырьки с мутными жидкостями, в которых плавало нечто неопределимое.
— Устраивайтесь в горнице, — кивнула она нам на комнату, отделенную от кухни тяжелой, расшитой причудливыми узорами занавеской. Глаза у Агафьи Тихоновны были прозрачно-голубые, как у младенца, но когда она смотрела на тебя, казалось, что видит она не тебя нынешнего, а кого-то другого, глубоко внутри.
Горница оказалась узкой, метра два в ширину, с единственной кроватью, на которой нам с Костиком предстояло ютиться вдвоем, и маленьким оконцем, выходящим прямо в стену соседнего сарая. Скрипучий стол у окна, пара табуреток и пустой, забитый досками чулан в углу — вот и все убранство.
— Чулан не отпирайте, — строго сказала старуха, перехватив мой взгляд. — Там рухлядь старая, мыши. А мышей я не травлю, не велите.
Костик, как человек практичный, тут же заявил, что мыши — это разносчики заразы, на что Агафья Тихоновна только усмехнулась в кулак и ушла на кухню греметь посудой.
Первая ночь прошла спокойно, если не считать того, что Костик всю ночь ворочался и бормотал во сне. Под утро мне показалось, что за стеной, в сарае, кто-то ходит. Тяжело, шаркающе, словно тащит по земляному полу мешок с песком.
— Козы, — буркнул Костик, когда я разбудил его этим вопросом, и перевернулся на другой бок. — Агафья говорила, у нее козы.
Козы действительно были. Две белых комолых козы с умными глазами, которые щипали травку в загоне. Но ночью я явственно слышал не козье цоканье копыт, а шаги. Шаги человека, причем человека, который с трудом передвигает ноги.
Утром Агафья Тихоновна встретила нас блинами, такими тонкими, что они просвечивали, и травяным чаем, от которого нестерпимо хотелось спать.
— Вы сегодня куда? — спросила она, присаживаясь напротив.
— В тайгу, — бодро отрапортовал Костик, намазывая блин сгущенкой. — За материалами.
— В тайгу, значит, — старуха помолчала. — В ближнюю ходите, там и так всего полно. А в дальнюю, за Кривой проток, не суйтесь. Там место нечистое. Духи там живут, древние. Их хлебом не корми, дай душу с толком смутить.
Костик хмыкнул и подмигнул мне: мол, классика жанра, бабкины сказки. Я же почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от той уверенности, с какой она это сказала. Словно предупреждала о болоте или трясине — без истерики, но со знанием дела.
Дни потекли своим чередом. Мы облазили все окрестности, собрали гербарий, наловили жуков, пару раз даже видели лису. Костик был счастлив, строил планы на научную карьеру. Меня же все сильнее тяготил дом Агафьи Тихоновны. Точнее, то, что происходило в нем по ночам.
Шаги в сарае стали регулярными. Каждую ночь, около двух часов, я слышал, как скрипит дверь черного хода, затем — возня, шорох и приглушенные голоса. Один — высокий, старческий, принадлежал, несомненно, нашей хозяйке. Второй был похож на сиплый шепот, на скрежет сухих веток по стеклу. Слов пытался разобрать, но не мог — язык был чужой, гортанный, полный шипящих звуков.
Я пытался заговорить об этом с Агафьей Тихоновной, но она ловко уходила от ответа.
— Это ветер в трубе, милок, — говорила она, глядя мне прямо в глаза своими прозрачными глазами. — Ветры у нас нынче шатучие. Или козы блеют. Причудится всякое.
Однажды ночью я не выдержал. Костик спал как убитый, накрыв голову подушкой, чтобы не слышать моего ворочанья. Я тихо, стараясь не скрипеть половицами, выбрался из-за занавески. В избе было темно, только в углу перед иконами теплилась лампадка, бросая дрожащие блики на лики святых.
Дверь на улицу оказалась не заперта. Я вышел на крыльцо. Ночь была лунная, яркая, и тени от деревьев лежали на земле черными, корявыми пятнами. Дверь в сарай была приоткрыта, и оттуда лился тусклый желтоватый свет.
Я подкрался ближе. Сердце колотилось где-то в горле. Изнутри доносилось то самое сиплое бормотание и мерное, ритмичное постукивание. Я заглянул в щель.
В сарае, на куче сена, спиной ко мне сидел человек. Вернее, существо, похожее на человека. Оно было сгорблено, одето в какие-то лохмотья, которые когда-то, видимо, были одеждой. Кожа на затылке и шее, которую я видел, была землисто-серого цвета, с глубокими морщинами, похожими на трещины в пересохшей глине. Агафья Тихоновна стояла рядом на коленях и расчесывала его длинные, спутанные седые волосы большим деревянным гребнем. При каждом движении гребня существо издавало тот самый гортанный звук, похожий то ли на стон, то ли на мурлыканье.
— Тише, тихо, родимый, — приговаривала старуха. — Скоро уж, скоро. Потерпи. Я тебе молочка принесла парного. Поешь.
Существо повернуло голову, и я увидел его лицо. Это было лицо старика, иссушенное временем, но глаза… Они были совершенно белыми, без зрачков, как у вареной рыбы. При этом я кожей чувствовал, что оно видит меня. Видит сквозь стены, сквозь тьму. Старик открыл рот — черную, беззубую впадину — и издал долгий, шипящий звук. Агафья Тихоновна резко обернулась к двери.
Я отпрянул, споткнулся о полено и, не чуя ног, бросился в дом. Заскочил в горницу, влетел в кровать, натянул одеяло до подбородка и замер, притворившись спящим. Руки дрожали, в висках стучала кровь.
Через минуту скрипнула дверь. Легкие, шаркающие шаги приблизились к нашей занавеске. Агафья Тихоновна вошла в горницу. Я слышал ее дыхание. Она стояла надо мной, и я чувствовал запах сухой травы и еще чего-то сладковато-тошнотворного, чем пахло от того существа. Она стояла долго, очень долго. Я молился про себя, чтобы Костик не храпел так громко, чтобы сердце не выпрыгнуло из груди.
Наконец, она развернулась и вышла. Я слышал, как она снова прошла в сарай, как затихли голоса, а потом свет погас.
Утром я был сам не свой. Костик спросил, отчего у меня такой вид, будто я мешок с картошкой разгружал. Я отмахнулся, сославшись на бессонницу. За завтраком Агафья Тихоновна была как обычно — приветлива, спокойна. Только один раз, когда Костик вышел на крыльцо, она наклонилась ко мне и прошептала прямо в ухо:
— Не ходи ночью, куда не звали, милок. А то ненароком и заблудиться можно. Не в лесу — в себе самом.
Я похолодел. Она знала.
В тот же день мы встретили Егора, и я решился его расспросить. Сначала он отнекивался, мялся, но потом, видя мое состояние, махнул рукой и закурил.
— Про Агафью-то? — он сплюнул сквозь зубы. — Давно это было. Лет тридцать назад. Жил у нее сын, Степан. Хороший мужик, охотник. Только жену свою, городскую, из области привез. Та здесь и зачахла, померла при родах. Сын с горя в тайгу подался, на полгода. А вернулся — не узнать. Ходил сам не свой, с людьми не говорил, все в лес смотрел. А потом и вовсе пропал. Агафья его искала, людей собирала. Нашли его аж через месяц. В дальней тайге, в берлоге медвежьей. Медведь его, что ли, задрал, только странно то: медведи в спячку уже залегли, а он в берлогу зачем полез? Нашли его еле живого, всего искусанного, ободранного. Но выходила его Агафья. Травами, заговорами. Только вот умом он тронулся. Сильно. С тех пор и живет в сарае, взаперти. А людям Агафья говорит, что помер он, похоронила. Стыдно ей, видать, за сына-урода. Мы-то знаем, да молчим. Жалко бабу.
— В сарае? — переспросил я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Ну да. Он же буйный стал по ночам, на луну воет, как зверь. Вот она его и держит в пристройке. Кормит, поит, ухаживает. А что поделать? Сын все же.
Я слушал Егора и понимал, что то, что я видел ночью, было лишь верхушкой айсберга. Тот старик с белыми глазами был не просто сумасшедшим. Он был жертвой чего-то, что живет в тайге, чего-то, что забирает не тело, а душу, оставляя лишь пустую, воющую на луну оболочку. А Агафья Тихоновна не просто ухаживала за ним — она оберегала его от нас, от деревни, от всего мира, храня страшную тайну.
Костик, когда я рассказал ему все, лишь отмахнулся.
— Да брось ты, перепил, что ли? Ну, живет у нее сын-инвалид, подумаешь. Дело житейское. Тайга, она знаешь, как людей меняет? Заблудился, замерзал, крыша и поехала. А бабка его жалеет. Чего ты панику развел?
Он не видел этих глаз. Не слышал этого шипения.
— Мы уезжаем, — твердо сказал я. — Сегодня же.
— С ума сошел? У нас еще материала на неделю. И автобус только послезавтра.
— Я пешком пойду. До райцентра тридцать километров, дойду.
Видя мою решимость, Костик сдался. Мы собрали рюкзаки и, дождавшись, пока Агафья Тихоновна уйдет в огород, выскользнули из дома. Шли быстро, почти бежали, пока деревня не скрылась за поворотом. Всю дорогу мне казалось, что за нами следят. Из-за каждого дерева, из-за каждого куста. Ветра не было, но листья на осинах дрожали мелкой дрожью.
До райцентра мы добрались затемно. Наскоро перекусив в придорожной забегаловке, мы забились на вокзале и продремали до утра. В автобусе я наконец-то выдохнул.
— Ну и чего ты боялся? — ворчал Костик, потирая затекшую шею. — Бабка, сын-дурачок… эка невидаль.
Я не ответил. Я смотрел в окно на уходящую за горизонт тайгу и думал о том, что осталось там, в Панфилове. О старухе, которая до конца несет свой крест, о существе с белыми глазами, которое когда-то было ее сыном, о древней, равнодушной тайге, которая забирает дань, не спрашивая.
Года через три я случайно встретил Егора в области, на рынке. Он продавал картошку. Я окликнул его, мы разговорились. Спросил про Панфилово, про Агафью Тихоновну.
Егор крякнул, почесал затылок:
— А померла Агафья. Прошлой зимой. Как раз в Крещение. Хоронили всей деревней, проводы были знатные. А Степка-то, сын-то ее…
— Что Степка? — напрягся я.
— Да в ту же ночь и сгинул. Как дух испустила Агафья, так он из сарая вышел. Вышел, постоял, на небо посмотрел, да и пошел в тайгу. Прямо по снегу, в одной рубахе. Мы за ним, да куда там. Как сквозь землю провалился. С тех пор и не видели. Может, ушел к духам своим, к хозяевам таежным. А может, и сгинул где. Только место там теперь нехорошее. Избу Агафьину разобрали на дрова, а сарай так и стоит, пустой. Люди стороной обходят. Говорят, по ночам вой оттуда слышен. Да и не только оттуда — из тайги тоже.
Я попрощался с Егором и долго стоял, глядя на серое, набухшее снегом небо. Вой из тайги… Может быть, это ветер. Может быть, звери. А может, Степан нашел то, что искал, или то, что искало его, наконец-то получило свое.
С тех пор, когда я слышу истории о деревенской нечисти или о духах природы, я не смеюсь. Я вспоминаю глаза без зрачков и шипящий голос, зовущий из темноты. И я знаю: есть границы, которые лучше не переступать. Тайга — она живая. И она помнит всех, кто в ней остался. Навсегда.
