Он уехал за длинным рублём в ледяную пустоту, но мать увидела его гибель во сне. Когда пурга накрыла вахтовый посёлок и вездеход с сыном завалило снегом, её молитва стала единственным теплом, способным пробиться сквозь сотни километров смерти
Ночь над посёлком раскололась не на сны ―― на предчувствия. Марфа Ильинична Ветрова села в постели, хватая ртом воздух, точно вынырнула из ледяной полыньи. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. За окном, в свете единственного уличного фонаря, кружился редкий снег ―― белые мухи на чёрном стекле.
Сон не отпускал, цеплялся за края сознания липким ужасом. Дмитрий шёл по замёрзшей реке, лёд под ним прогибался, трещал, расходился тёмными трещинами. Она кричала ему, задыхалась от крика, но голос тонул в вязкой тишине. Сын оборачивался ―― и проваливался в полынью, уходил в чёрную глубину, глядя на неё глазами, полными прощания.
Марфа Ильинична зажгла ночник ―― тусклый, жёлтый, похожий на застывший свечной огарок. Руки дрожали, когда накидывала пуховый платок, доставшийся ещё от бабки. Встала, прошаркала валенками к окну. Звёзды над Ключёвкой висели низкие, крупные, холодные, как алмазная крошка. На востоке небо только начинало сереть, но тревога уже распустилась в груди чёрным цветком, пустила корни под рёбра.
―― Матерь Божья, ―― шептала женщина, вглядываясь в темень, туда, где за тридевять земель, за лесами и болотами, её единственный кровинка вахтил на газоконденсатном месторождении, ―― укрой его ризой своей. Не дай пропасть.
Дмитрий уехал полгода назад. Завербовался по срочному контракту ―― платили там, по слухам, бешеные деньги. А деньги нужны были позарез: Настенька, невеста, ждала не дождалась свадьбы, хотела не в родительском доме жить, а в своей квартире, в районном центре. Марфа Ильинична не перечила ―― сама молодая была, помнила, как стены чужие давят. Но сердце материнское не обманешь: каждый звонок сына из той ледяной пустоты был для неё праздником и пыткой одновременно. Голос его по спутниковой связи доходил будто из преисподней ―― с эхом, с помехами, с чужой, нездешней тоской.
В горнице тепло дышала печь, но Марфу Ильиничну бил озноб. Она опустилась на колени перед киотом, где в красном углу теплились лампадки, зажгла свечу ―― тонкую, восковую, купленную в церкви на Воздвиженье. Молитва полилась сама собой, та, древняя, бабкина, не из книжки ―― из крови:
―― Никола Угодник, скорый помощниче и заступниче, спаси и сохрани раба Божьего Димитрия. Чую я, заступниче, беду лютую. Словно нож под сердце подводят, словно петлю на душу накидывают. Вступи́сь, святый отче, покрой его своим омофором…
За тысячи вёрст от Ключёвки, в вахтовом посёлке Ледяной Причал, начальник смены Игнатий Викентьевич Логинов стоял у карты в диспетчерской и мысленно проклинал тот час, когда согласился на эту работу. Метеосводки врали как сивые мерины: обещали ясную погоду, морозец под тридцать, а с утра по тундре поползла позёмка, закрутила, завыла, и к обеду разыгралась такая пурга, что не видно было собственной вытянутой руки.
На дальней кустовой площадке «Берёзовая-5» третьи сутки барахлил насос. Ремонтная бригада ―― два крепких парня, Дмитрий Ветров и Павел Костров, ―― уехали ещё затемно на вездеходе. Должны были вернуться к вечеру. Не вернулись. Спутниковый телефон молчал ―― то ли разрядился, то ли сигнал глушила магнитная буря, которая как раз накрыла район.
―― Лёша, что с погодой? ―― Логинов обернулся к синоптику, молодому специалисту, который только в этом году приехал по распределению.
―― Пик через три часа, Игнатий Викентьевич. Потом на спад пойдёт. Но пока ―― зверь, а не погода. Ветер до тридцати пяти метров, заряды снега, облачность нулевая.
―― Вертолёт?
―― Самоубийство. Даже если Соколовский согласится ―― ему взлететь не дадут. Техника не железная, люди тем более.
Логинов сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он сам подписывал наряд, сам отправил ребят. У Пашки Кострова жена на сносях, вот-вот родит. У Димки ―― мать-старуха да невеста. И где они сейчас? В белой мгле, в ледяном аду, где за двадцать шагов человека не видно, а техника глохнет и замерзает на ходу?
Он подошёл к окну. За стеклом клубилось молоко, хаос, первозданный ужас. Где-то там, в этом месиве, мотались двое его парней. Может, уже сидят в заглохшем вездеходе, дышат друг на друга, ждут, когда кончится топливо и тепло. Может, уже…
Логинов перекрестился ―― быстро, по-старообрядчески, двумя перстами, как учила бабка в детстве. И пошёл в диспетчерскую ―― выжимать разрешение на вылет у тех, кто сидел в тёплых кабинетах за сотни километров отсюда.
…Дмитрий Ветров плыл в странном, вязком мареве. Ему снилась Ключёвка, снилась изба, пропахшая пирогами и сушёной малиной, снилась мать, которая стояла у печи и мешала что-то в чугунке длинной деревянной ложкой. Потом она обернулась ―― и лицо у неё было молодое, как на той фотокарточке, что стояла в рамке на комоде. Фотокарточке, где она ещё с отцом, до того, как отец ушёл на лесосплав и не вернулся.
―― Дима, ―― голос матери проникал сквозь толщу сна, пробивал вату забытья, ―― вставай, сынок. Замерзать нельзя. Слышишь меня? Вставай!
Он открыл глаза. Тьма. Холод, пробирающий до костей, до самого нутра. Вездеход стоял, мотор давно заглох ―― кончилось топливо. Рядом, на соседнем сиденье, сидел Пашка Костров. Сидел как-то странно, запрокинув голову, с открытыми глазами, в которых застыло белое, неживое.
―― Паша! ―― Дмитрий тряхнул напарника за плечо. Плечо было каменным, ледяным. ―― Паша, ёлки-палки, очнись!
Пашка не очнулся. Он уже никуда не мог очнуться. Дмитрий лихорадочно нашарил его шею ―― пульса не было. Господи, да как же так? Они же только разговаривали, только спорили, кто лучше забивает голы ―― Дзюба или кто там сейчас… И вот Пашка сидит, глаза открыты, а внутри уже ничего нет. Ни души, ни тепла, ничего.
Дмитрия захлестнул такой ужас, что на миг他甚至 забыл о холоде. Он закричал, заколотил руками по стёклам, попытался открыть люк ―― бесполезно. Вездеход завалило снегом по самую крышу, образовался сугроб, плотный, как спрессованный цемент. Воздух в кабине кончался ―― Дмитрий чувствовал, как с каждым вздохом в лёгкие входит не кислород, а ледяная отрава.
Он сел, обхватил колени руками. Начал трястись ―― не от холода даже, от отчаяния. Пашка мёртв. Он сам ―― следующий. Мать там, в Ключёвке, ждёт, не дождётся. Настя письма пишет, шлёт фотографии, мечтает о свадьбе. И не будет ничего. Ни свадьбы, ни дома, ни новой жизни. Останется вездеход в тундре, весной откопают два трупа, похоронят в цинковых гробах. Мать с ума сойдёт. Настя поплачет и выйдет за другого.
Веки тяжелели, слипались. В голове нарастал странный гул ―― то ли ветер выл снаружи, то ли кровь шумела в ушах. Дмитрий проваливался в сон, в спасительное тепло небытия, и уже не мог сопротивляться. И вдруг ―― снова голос. Материн голос. Чёткий, ясный, как будто она здесь, рядом, дышит в самое ухо:
―― Дима, крест на тебе? Крест-то носишь? Надень, прижми к губам. Читай «Отче наш», читай, не останавливайся. Я с тобой. Я не отдам.
Дмитрий очнулся. Пальцы, не слушаясь, нашарили под воротником куртки тонкую цепочку, а на ней ―― маленький серебряный крестик. Материн подарок на восемнадцатилетие. Он вытащил крест, сжал в кулаке, поднёс к губам. Губы были ледяные, крест показался горячим.
―― Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое… ―― зашептал он, вкладывая в слова последнюю силу. ―― Яко Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь. Аминь. Аминь.
Тепло разлилось по груди. Слабое, едва заметное, но оно было. Дмитрий понял, что должен бороться. Ради матери, ради Насти, ради себя. Он посмотрел на мёртвого Пашку, перекрестил его дрожащей рукой и полез в бардачок, где лежала аварийная ракетница.
…В Ключёвке к Марфе Ильиничне прибежала Настя. Девушка была не в себе ―― глаза красные, губы искусаны в кровь, пальцы теребили край пухового платка.
―― Марфа Ильинична, ―― выдохнула она с порога, ―― сердце моё не на месте. Дима не звонит третьи сутки. А мне сегодня такой сон приснился ―― жуть. Будто он в снегу, в темноте, и зовёт меня, а голоса нет…
Марфа Ильинична обняла её, прижала к себе, заслонила от беды, как могла. И заплакали они вдвоём ―― две женщины, одна судьба на двоих. В избе сделалось зябко, несмотря на жарко натопленную печь. Словно мороз пробирался не с улицы, а из того страшного далека, где сейчас боролся за жизнь их родной человек.
―― Не вой, девонька, ―― шептала старшая, гладя Настю по голове, как маленькую. ―― Жив наш Димка. Я чую. Жив, но беда с ним лютует. Только Господь милостив, не оставит. Пойдём-ка, вместе попросим. Вместе оно сподручнее.
Они опустились на колени перед образами. Лампадка мигала, отбрасывая на лики святых живые, трепетные тени. Марфа Ильинична молилась привычно, слова сами ложились на душу, а Настя просто шевелила губами, глядя на икону Казанской Божьей Матери, и думала о Димке. О том, как он смеётся, как обнимает её, как шепчет на ухо глупости. О том, как они мечтали посадить под окнами рябину. О том, что всего этого может не быть.
―― Матушка Заступница, ―― шептала Настя впервые в жизни осознанные, выстраданные слова, ―― сохрани его. Я без него не смогу. Я умру без него. Спаси, помилуй…
…Дмитрий собрал остатки сил. Ракетница заряжена, осталось только открыть люк. Он надавил плечом ―― люк не поддавался. Тогда он ударил по нему ногой, раз, другой, третий. Крышка поддалась, и в кабину хлынул снег ―― холодный, колючий, живой. Дмитрий просунул руку с ракетницей в щель, нажал на спуск.
Выстрела он не услышал ―― только вой ветра заглушил всё. Красная ракета взмыла в белое месиво и исчезла, растворилась, будто её и не было. Дмитрий завалился обратно на сиденье, сжимая крестик.
―― Мама, ―― прошептал он, ―― прости меня. Если что ―― прости. Я старался.
Снова поплыло сознание. Снова пришла мать ―― молодая, красивая, с той старой фотографии.
―― Держись, сыночка, ―― сказала она и положила руку ему на лоб. Рука была тёплая, живая. ―― Идут уже. Скоро. Держись.
…К вечеру пурга пошла на убыль. Игнатий Викентьевич Логинов, не дожидаясь официального разрешения, рванул в вертолётную часть к командиру эскадрильи Виталию Степановичу Бортникову.
―― Степаныч, ―― с порога начал он, ―― вылетать надо. Парни там, на «Берёзовой», вторые сутки. Молчат. Пурга стихает, окно ―― часа два, не больше.
Бортников, сухой поджарый мужчина с нашивками за Афган, посмотрел на карту, на метеосводку, на Логинова.
―― Риск, Игнатий. Вертолёт ―― не танк, его швыряет. Если попадём в заряд ―― всё, пиши пропало.
―― Степаныч, у меня у самого сын в армии, в Чечне. Я понимаю, что такое риск. Но там люди. Живые люди. Может, ещё живые.
Бортников помолчал, постучал пальцами по столу.
―― Ладно. Беру Соколова вторым пилотом, Кречетова ―― спасателем, и доктора Терещенко. Вылет через сорок минут. Если погода не ухудшится.
Вертолёт поднялся в воздух, когда солнце уже клонилось к закату, подсвечивая снежную пелену оранжевым. Летели на бреющем, над самой тундрой, чтобы не потерять визуальный контакт. Болтало немилосердно, но Бортников держал штурвал мёртвой хваткой, сверяясь с приборами и собственной интуицией, которая ещё ни разу не подводила.
―― Степаныч, справа что-то! ―― крикнул Кречетов, вглядываясь в иллюминатор. ―― Вспышка была? Или показалось?
―― Где? ―― Бортников развернул машину.
И тут все увидели: на фоне белого снега ―― едва заметное красное пятно, расплывчатое, угасающее. След сигнальной ракеты.
―― Там! ―― заорал Кречетов. ―― Вижу сугроб, похожий на вездеход! Садимся?
―― Садимся, ―― рявкнул Бортников. ―― Держитесь, мужики.
Вертолёт заложил вираж, пошёл на снижение. Ветер трепал машину, как пёс тряпку, но Бортников выровнял её и завис в метре от земли. Кречетов открыл дверцу, сбросил лебёдку и спустился вниз. Снег был по пояс, но он пробился к сугробу, откопал люк, рванул его на себя.
Внутри, в темноте и холоде, он увидел двоих. Один сидел, неестественно выпрямившись, с открытыми глазами ―― явно мёртвый. Второй лежал на сиденье, сжимая в кулаке крестик, и слабо дышал.
―― Живой есть! ―― крикнул Кречетов в рацию. ―― Давай носилки!
Дмитрия подняли на борт. Терещенко сразу подключил его к кислороду, вколол адреналин, укутал в термоодеяло. Пульс был ―― слабый, нитевидный, но был.
―― Дотянем, ―― сказал доктор. ―― Если не передумаем.
Взлетали уже в сумерках. Бортников выжимал из машины всё, что мог. Летели молча, только свист винтов и вой ветра за бортом. Логинов сжимал подлокотники и мысленно читал всё, что помнил из молитв. А помнил он немного, но сегодня слова приходили сами.
…Дмитрий очнулся в лазарете вахтового посёлка. Над ним склонилось незнакомое лицо ―― женщина в белом халате, с усталыми глазами.
―― Очнулся, милый? ―― спросила она тихо. ―― Ну, слава Богу. Натерпелся ты.
Первая мысль, которая пришла в голову: «Мама». Вторая: «Настя». Он попытался приподняться, но женщина мягко удержала его.
―― Лежи, лежи. Позвонить хочешь? Сейчас телефон принесу. Тебе повезло ―― ещё бы час, и не откачали бы.
Через минуту в руках у Дмитрия была трубка спутникового телефона. Он набрал домашний номер Ключёвки ―― тот самый, который помнил с детства, который никогда не забудет, даже если память отшибёт.
В Ключёвке Марфа Ильинична сидела у телефона вторые сутки. Не ела, не пила, только молилась и смотрела на аппарат чёрными, провалившимися глазами. Настя была рядом, держала её за руку, сама белее мела.
Звонок грянул, как гром среди ясного неба. Марфа Ильинична схватила трубку:
―― Алё? Алё!
―― Мама, ―― голос слабый, чужой, но роднее нет на свете, ―― мама, я живой.
―― Дима! ―― закричала она, и слёзы хлынули ручьём, залили лицо, закапали на фартук. ―― Дима, сыночек!
―― Я жив, мам. Меня нашли. Пашка… Пашка не выжил. А я жив. Ты меня спасла. Ты снилась мне, мам. Всё время снилась, будила, не давала уйти.
―― Господи, спасибо Тебе! ―― Марфа Ильинична зарыдала в голос, не стесняясь, не сдерживаясь. ―― Матерь Божья, спасибо! Сыночек, я сейчас… Настя, Настя, беги!
Настя вырвала трубку, прижала к уху, зашептала сквозь слёзы:
―― Димочка… Дима… Ты слышишь меня? Я люблю тебя. Только живи. Пожалуйста, живи.
―― Настя, ―― выдохнул Дмитрий, и голос его дрогнул, ―― я вернусь. Больше никуда не поеду. Хватит. Дом построим, рябину посадим, детей нарожаем. Я тебя люблю. Слышишь?
―― Слышу, ―― всхлипнула она. ―― Слышу, родной.
…На похороны Павла Кострова в Ледяной Причал прилетела его жена, Ольга. Молодая, круглолицая, с огромным животом ―― через месяц рожать. Она не плакала на людях, только смотрела перед собой сухими, остановившимися глазами. А когда Дмитрий, ещё слабый после всего, подошёл к ней, она вдруг схватила его за руку и прошептала:
―― Ты живи, Дима. За двоих теперь живи. Пашка бы хотел.
И ушла, не оглядываясь.
Логинов написал два рапорта. Один ―― о посмертном награждении Павла Кострова медалью «За отвагу». Второй ―― о представлении к награде Дмитрия Ветрова и спасательной команды. И ещё одно письмо он написал ―― личное, Ольге Костровой. О том, что Павел был лучшим работником, что он умер как герой, пытаясь починить насос в пургу, чтобы поселок не замёрз. О том, что совесть его, Логинова, будет болеть об этом до самой смерти.
Через месяц, когда Дмитрий уже летел домой, в Ключёвку, ему в самолёте приснился странный сон. Будто стоит он на краю той самой замёрзшей реки, из материнского сна, а напротив ―― Пашка Костров. Живой, здоровый, улыбается.
―― Ты чего, Паша? ―― спросил Дмитрий. ―― Ты же…
―― А я теперь здесь, ―― сказал Пашка. ―― Ты мамку мою не бросай. Ольгу и ребёнка. Присматривай. Лады?
―― Лады, ―― ответил Дмитрий, просыпаясь.
За иллюминатором сияло солнце, облака плыли белые, пушистые, как пуховые платки, которые вязала мать. Дмитрий коснулся крестика под рубашкой и улыбнулся.
Дома его ждали. Две женщины, которые вымолили ему жизнь. И новая жизнь, которую он обещал им построить. Верить, надеяться, любить ―― и никогда больше не гнаться за длинным рублём, потому что никакой рубль не стоит того, чтобы терять себя и тех, кто тебя любит.
В Ключёвке в тот же день Марфа Ильинична вышла на крыльцо и долго смотрела на небо, по которому плыл, таял, растворялся инверсионный след самолёта. Рядом стояла Настя, прижимая руки к груди.
―― Летит, ―― сказала Марфа Ильинична.
―― Летит, ―― эхом отозвалась Настя.
―― Слава Богу за всё, ―― перекрестилась старшая женщина. ―― За жизнь, за смерть, за надежду. За всё.
Ветер шевелил седые волосы, выбившиеся из-под платка. Где-то далеко, за лесами, за горами, за тундрой, за тысячи вёрст, сын возвращался домой. А значит, жизнь продолжалась. Несмотря ни на что.
