То, что услышала девушка, подкравшись ночью к двери спальни умирающего, заставило ее кровь застыть в жилах. Последние слова старика открыли ей правду о людях, которых она считала самыми близкими… и эта правда ударила больнее предательства
— Папа, ты посмотри на себя! — голос Алисы звенел тонким стеклом, готовым вот-вот разбиться о стену кухонного молчания. — Ты на маму посмотри! Она же тает на глазах. Двадцать пять лет брака — это не просто дата, это жизнь. Неужели можно взять и перечеркнуть всё одним росчерком пера? Ну ошибся, ну запутался… Так разве не для того мы и семья, чтобы прощать? Подойди к ней, попроси прощения за то, что надумал этот дурацкий развод, и она простит! Она всегда тебя прощала, простит и сейчас. Ты же сам не свой, пап. Брось ты эти свои командировки, эти бесконечные северные широты. Неужели дома дел нет?
Андрей молчал. Он сидел за столом, покрытым старой клеёнкой в мелкий цветочек, и его крупные, натруженные руки, умевшие затянуть гайку с ювелирной точностью, сейчас мелко, почти незаметно рвали край подвернувшейся салфетки. Лицо его, обветренное полярными ветрами, казалось высеченным из камня, и только нервный тик под левым глазом выдавал ту бурю, что бушевала внутри.
Алиса, светлый ангел этой семьи с копной льняных волос и глазами, полными нерастраченной нежности, шагнула к отцу. Она обвила его шею руками, прижалась щекой к жёсткой ткани рубашки, вдохнула знакомый с детства запах машинного масла, морозной свежести и какого-то особого, отцовского уюта.
— Папка, ну пожалуйста, — зашептала она горячо. — Не ломай дров. Какой развод? Зачем он тебе? Говорят же, седина в бороду — бес в ребро… Но это же не про тебя! Ты же самый верный, самый надёжный. Просто помирись с мамой. Она ведь любит тебя.
Тут каменное изваяние ожило. Андрей резко, даже грубо, отстранил дочь. Он встал, опрокинув табурет, и его голос, всегда спокойный и чуть насмешливый, сорвался на фальцет, пропитанный такой болью и злостью, что Алиса невольно отшатнулась.
— Хватит! — крикнул он. — Молодая ещё мне указывать, где у меня седина, а где бес! Что ты понимаешь в моей жизни? В том, что у меня внутри? Не смей! Не смей говорить мне, что делать! И про вахту мою забудь! Не в вахте дело!
— Но мама сказала… — Алиса сбилась, испуганная его реакцией. — Она сказала, что ты там, на Севере… нашёл кого-то…
— Мать твоя сказала! — Андрей горько усмехнулся, и усмешка эта исказила его лицо. — Мать твоя много чего сказать может. У неё язык — помело. А ты, Алиса, уши-то не развешивай! Всю жизнь она меня ревностью травила, каждую тень считала соперницей, а теперь… Теперь я вижу, для чего это было. Чтобы свои грехи прикрыть! Чтобы я слепым ходил да виноватым себя чувствовал! И ты туда же — миротворица! Иди отсюда! Иди, пока я чего не ляпнул!
Алиса, всхлипнув, вылетела из кухни. Пронеслась мимо брата, Антона, который курил на крыльце, глядя в ночное небо, и скрылась в глубине сада, в старой беседке, увитой диким виноградом. Обида жгла её горло едкими слезами. Ну и пусть! Пусть сами расхлёбывают! Она думала, что сможет стать мостиком над пропастью, а оказалось, что её просто сбросили в эту пропасть.
Антон докурил, тяжело вздохнул и вошёл в дом. Он молча поставил табурет на место, взглянул на отца.
— Зря ты на неё накинулся, — сказал он негромко, с той мужской скупостью слов, что была у них в роду. — Она же от души.
— От души, — эхом отозвался Андрей, садясь обратно. Он выглядел вдруг постаревшим и бесконечно усталым. — Знаю, что от души. Но легче от этого не легче.
Антон сел напротив. Он с самого начала, когда сестра позвонила и забила тревогу, говорил ей: «Не лезь». Помнишь? У родителей своя жизнь, своя война. Нам с тобой в ней окопов не нарыть.
Это случилось три дня назад. Алиса примчалась к нему на квартиру, взбудораженная, растрёпанная, с телефоном в руке.
— Тоня, беда! — выпалила она с порога. — Папа подал на развод! Мама рыдает, говорит, у него там, на вахте, любовница молодая! Надо ехать! Срочно!
Антон тогда лишь поморщился, забирая у неё ключи от машины. «Надо, так надо. Но обещай, что воевать с ними не будешь. Просто посмотрим, как там что».
И вот они приехали. И увидели то, что видели. Отца, молчаливого и чужого, с глазами, полными ледяной пустоты. Мать, Елену, с красными, опухшими от слёз глазами, которая ходила за Андреем тенью, пытаясь поймать его взгляд, коснуться руки, и натыкалась на стену отчуждения.
Что-то здесь было не так. Антон чувствовал это нутром. Отец никогда не был бабником. Он был кремень. Если он решился на развод, значит, случилось что-то экстраординарное. Что-то, что перерубило тот внутренний стержень, на котором держалась их семья.
— Пап, — тихо спросил Антон, когда напряжение в комнате достигло предела. — Может, расскажешь? Без криков, без истерик. Что случилось на самом деле?
Андрей поднял на сына тяжёлый взгляд, полный такой муки, что Антону стало не по себе.
— Ступай к матери, сын, — глухо сказал он. — Спроси у неё. Это её тайна. Пусть она вам её и откроет, если язык повернётся. Я в чужом дерьме пачкаться не намерен. Моя совесть чиста.
Следующим утром Алису разбудили голоса. Они доносились с кухни, но это был не обычный утренний разговор. Мать плакала навзрыд, а отец… отец говорил такие вещи, от которых кровь стыла в жилах.
Алиса босиком, стараясь не скрипеть половицами, подкралась к двери. Голос отца звучал глухо, но каждое слово врезалось в память.
— Я тебе в последний раз повторяю, Елена, — цедил он сквозь зубы. — Этого человека я провожать не пойду. Хоть ты озолоти меня. Не было у меня больше друга. И жены, выходит, тоже не было. Всю жизнь, Лена, ты с ним кувыркалась! С тем, кого я братом называл! Ванька Кольцов, друг детства, сослуживец — и ты, моя жена. Вы у меня жизнь украли!
— Андрей, побойся Бога! — запричитала Елена. — Человек умер! Валентина Ивановна одна осталась! Что люди скажут? Как мы в глаза им смотреть будем? Опомнись! Не прийти на похороны друга — это смертный грех!
— Грех?! — голос Андрея взвился до хрипоты. — А не грех было подушку мою целовать, когда я на вахте, а самому в это время в чужой постели лежать? Ты мне про грех рассказываешь? Ты, которая всю жизнь меня ревностью изводила, чтобы глаза отвести? С Валентиной, женой его, в лучших подругах ходила, а мужем её не побрезговала! Про стыд ты сейчас вспомнила, когда у смерти на пороге стоишь? А раньше, когда дети маленькие были, ты их не стыдилась? Пусть знают! Пусть всё знают! Может, и они не мои, а Ванькины? Что молчишь, Лена? Правда глаза режет?
Раздался грохот отодвигаемого стула, топот ног, и Елена, закрыв лицо руками, вылетела в коридор. Она на секунду замерла, увидев бледную, как полотно, дочь, и, зажав рот ладонью, чтобы не закричать, выскочила на улицу.
Андрей остался один. Он рухнул на стул, схватился за голову и замер в позе предельного отчаяния. Он не заметил, как Алиса вошла на кухню. Он вздрогнул, когда её тонкие руки легли ему на плечи.
— Пап, — прошептала она. — Я всё слышала.
Андрей медленно поднял голову. Глаза его были сухими и страшными.
— Сегодня ночью Валентин отошёл, дочка, — сказал он глухо. — Ванька наш… умер.
— Я слышала, пап. Соболезную, — она обняла его, чувствуя, как дрожат его широкие плечи. — А про маму… Ты точно уверен? Может, показалось? Бред умирающего?
— Моим ушам свидетелей не надо, Алиса, — твёрдо ответил он. И, словно плотину прорвало, слова полились из него мутным, горьким потоком.
Воспоминания уносили его далеко, в те времена, когда трава была зеленее, а небо — выше.
— Мы с Ванькой Кольцовым… мы же из одного двора, дочка. С первого класса за одной партой. Вместе в армию уходили, друг за друга горой. После армии я к Люде своей рванул, а он, дурень, женился там, где служил. Да не ужился, через год вернулся обратно. Свободный, как ветер. Я к тому времени уже с вашей матерью расписался, счастье полной ложкой хлебал. Люда у меня была — загляденье: и хозяйка, и красавица.
Андрей замолчал, будто перематывая плёнку памяти.
— Я ведь ещё тогда, на свадьбе своей, заметил, как Ванька на неё смотрит. Не по-дружески, с поволокой такой. И она краснела, глаза опускала. Я ему тогда в шутку ткнул: «Убери взгляды-то, жених!» А он засмеялся: «Жена друга — табу, Серёга, ты ж знаешь». Ну я и поверил. Дурак.
Потом Ванька женился на Нине, славной такой, тихой женщине. И стали мы семьями дружить. Вместе праздники, вместе на природу. А тут ты родилась, Алиса, потом Антон. И всё бы хорошо, да стала ваша мать меня ревновать. Да не просто ревновать — с ума сходить. К Нине! Представляешь? Я, говорит, смотрю, как ты с ней разговариваешь, как улыбаешься. Я сначала смеялся. Потом перестал. Она мне скандалы закатывала из-за каждого пустяка, из-за взгляда, брошенного на прохожую. Всю душу мне вымотала этой ревностью.
Я на вахты подальше уезжать стал, думал, остынет. Куда там! Она ещё пуще: «Там у тебя точно кто-то есть, раз домой не тянет!» И ведь я же, дочка, чист перед ней был. Как стёклышко. Ни разу, ни-ни. А она… А она, видно, свою вину во мне искала. Сама грешила, а меня ревностью пытала, чтоб совесть не грызла.
Андрей сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Уйти хотел. Несколько раз. Да вами разводило. Витькой вот забеременела, я и остался. Думал, стерпится — слюбится. Ан нет. Старость пришла, а она всё злее. И тут Ванька заболел. Рак. Быстро его сожрало. В больницу на своих двоих поехал, а оттуда уже домой, доживать.
Звонит Нина: «Приезжайте, Ванечка проститься хочет». Приехали мы. Заходим. Лежит Ванька, одни глаза остались. У матери твоей слёзы градом, трясётся вся, слова вымолвить не может. Нина меня за рукав: «Андрей, пойдём, помоги мне во дворе, воды натаскать, дров наколоть». Я и пошёл. А она меня всё от дома отводит: то одно, то другое. А я чувствую — неладное что-то. Отодвинул я Нину, вхожу в дом, в спальню… А там…
Голос Андрея прервался, он замолчал надолго.
— Там Люда к нему прижалась и шепчет сквозь слёзы: «Ваня, Ванечка, как же я без тебя? Только тебя и любила всю жизнь! Прости, что не послушалась, что с тобой не уехала тогда!» А он ей гладит по голове рукой, иссохшей-то, и говорит: «Прощай, Люда. Прости меня. Всю жизнь у вас украл…»
Андрей вышел тогда на крыльцо, сел на лавку и долго сидел, глядя в одну точку. В душе его что-то оборвалось и умерло. Следом вышла Нина, села рядом. И они долго молчали.
— Ты знала? — наконец спросил Андрей, не глядя на неё.
— Знала, Серёжа, — тихо ответила Нина. — Всё знала. С самого начала. Он ведь пытался порвать. Клялся, что нет. А потом опять. Любил он её. И она его. Всю жизнь. Ты на Север, он к нам… вернее, к ней. А я молчала. Терпела. Потому что любила его. Думала, перебесится, остепенится. А жизнь-то и прошла.
— А зачем ты меня уводила сейчас? — спросил он.
— А зачем тебе это слышать? — повернулась к нему Нина. Глаза у неё были сухие и страшные. — Дай им попрощаться. Всю жизнь украли друг у друга и у нас. Пусть хоть смерть по-человечески встретят. А нам с тобой… нам теперь с этим жить.
Андрей слушал дочь, а перед глазами стояла эта картина: худая рука умирающего на плече его жены и её слова, полные такой боли и любви, каких он от неё никогда не слышал.
— Понимаешь, Алиса, — закончил он шёпотом. — Больно даже не то, что она с ним была. Больно то, что у неё для него такие слова нашлись. Для него, не для меня. Я всю жизнь горбатился, терпел её ревность, её скандалы, думал, у неё характер такой, а она… она просто жила с другим в душе. А меня терпела. Как неизбежное зло.
Алиса молчала, прижавшись к отцу. Ей нечего было сказать. Аргументы разбились о стену чужой боли.
Похороны Валентина Кольцова были на следующий день. Андрей на них пошёл. Стоял в стороне, чёрный, прямой, как свеча, и смотрел, как гроб опускают в мёрзлую землю. Елена была рядом с Ниной, поддерживала её под руку. Она ни разу не взглянула на мужа.
А вечером, когда все разошлись, Андрей собрал свой видавший виды походный рюкзак.
— Я уезжаю, — сказал он коротко. — Билет на завтра.
— Папа, — Антон шагнул вперёд. — Может, не надо сгоряча?
— Не сгоряча, сын. Обдуманно. Мне здесь больше делать нечего. Вы не пропадёте. А я… мне надо переварить всё это. Может, на Севере лёд в душе растает. А может, и нет.
Он подошёл к Елене. Та стояла, вцепившись в спинку стула, бледная, сжавшаяся в комок.
— Прощай, Лена, — сказал он ровно. Жить под одной крышей я с тобой больше не могу. Развод я оформлю. Ваньки больше нет, винить его бесполезно. А ты… ты сама выбирала. Всю жизнь выбирала. Живи теперь с этим.
Он повернулся и вышел, не прощаясь.
Прошло три года.
Андрей так и не вернулся. Он писал детям, переводил деньги, звонил по праздникам. Голос его стал спокойным, ровным, но каким-то чужим, отстранённым. Он уехал на Крайний Север, на самую дальнюю буровую, где полярная ночь длится полгода, и где, казалось, можно спрятаться от самого себя.
Елена не стала подавать на развод. Она жила в том же доме, одна. Она сильно сдала, постарела, сгорбилась. Ревность её прошла, испарилась вместе с предметом её страха и объектом её любви. Теперь она жила тихо, как мышка, изредка навещая могилу Валентина. Нина Ивановна вскоре после похорон уехала к дочери в другой город, и Елена осталась совсем одна со своей тайной.
Алиса вышла замуж, родила двойняшек и часто приезжала к матери, помогала по хозяйству, но прежней теплоты между ними не было. Стена непонимания, возведённая в то утро на кухне, так и не рухнула. Антон открыл своё дело и тоже не забывал мать, но его мужской ум не мог принять женской логики предательства.
И вот однажды, в конце марта, когда снег уже осел и почернел, а с крыш зазвенела капель, раздался звонок.
— Алиса, — голос отца в трубке был необычно взволнованным. — Я приехал. В город. Мне нужно кое-что сделать. Вы с Антоном можете приехать завтра на старое кладбище? К обеду?
Алиса похолодела. Сердце ёкнуло нехорошо.
— Папа, ты здоров? Что случилось?
— Здоров, дочка. Просто… надо поставить точку. Приезжайте.
На следующий день, оттепельным, пасмурным днём, они встретились у ворот кладбища. Андрей стоял, прислонившись к старому клену. Он был в добротном чёрном пальто, выглядел посвежевшим, посуровевшим, но в глазах появилась та глубина, которой раньше не было — глубина пережитого и принятого.
— Пойдёмте, — сказал он коротко и направился к могиле Валентина.
Они подошли. Могила была ухожена, на ней лежали живые цветы под плёнкой — видно, Елена приходила недавно. Андрей постоял молча, глядя на фотографию на памятнике. Молодой, улыбающийся Валентин смотрел на них с холодного гранита.
— Здравствуй, Ваня, — тихо сказал Андрей. — Мир праху твоему.
Он достал из кармана пальто небольшой свёрток, развернул ткань. Внутри лежала старая, пожелтевшая фотография. На ней трое: молодые Андрей, Валентин и Елена, смеющиеся, счастливые, на каком-то пикнике.
— Помнишь, Ванька? — Андрей говорил негромко, но твёрдо. — Заячья губа. Тридцать лет назад. Мы тогда на плоту сплавлялись, ты уху варил. Мы с Ленкой ещё только встречались. А ты… Ты уже тогда на неё смотрел. А я слепой был. Да и ты, брат, не виноват. Сердцу не прикажешь.
Он положил фотографию в специальный герметичный футляр и опустил её в маленькое углубление у подножия памятника, прямо под плиту.
— Это тебе. Чтобы помнил не только грех, но и молодость нашу. И прости меня, если сможешь, что я так долго злился.
Он выпрямился и повернулся к детям.
— А теперь пойдёмте к матери.
Елена открыла дверь и замерла на пороге. Перед ней стоял Андрей. Постаревший, поседевший совсем, но с тем же прямым, открытым взглядом, который она помнила много лет назад.
— Здравствуй, Лена, — сказал он просто.
Она молча отступила, пропуская их в дом. В доме пахло пирогами — Алиса научила мать печь, чтобы та не кисла.
Они сели за тот самый кухонный стол. Долго молчали.
— Я зачем приехал, — начал Андрей, глядя в окно на тающие сосульки. — Не судиться. Не делить ничего. Прощаться.
Елена вздрогнула, но смолчала.
— Я всё это время там, на Севере, думал. Много думал. И знаете, к чему пришёл? — он обвёл взглядом детей и бывшую жену. — Нет в этой истории правых. И виноватых нет. Есть люди. Которые любили. Кто как умел. Ванька любил тебя, Лена, всю жизнь. Это его и сгубило. Ты любила его. И боялась этой любви, пряталась за ревностью ко мне, мучила и себя, и меня. А я… — он усмехнулся. — А я любил правду. Идеал какой-то. Думал, если жена, то навек моя, и душой и телом. А так не бывает. Душа, она не принадлежит никому.
Он встал, подошёл к окну.
— Я тебя прощаю, Лена, — сказал он тихо, но отчётливо. — Не за то, что ты сделала. А за то, что мучилась всю жизнь. И себя прощаю — за гордыню, за то, что не умел слушать и слышать, за то, что правда для меня была дороже живых людей. И Ваньку простил. Там, на могиле.
Елена сидела, не поднимая глаз, и крупные слёзы капали на её старческие, натруженные руки.
— А теперь мне пора, — Андрей повернулся. — У меня там работа, люди, которые меня ждут. Я не один, Лена, — добавил он мягко. — Есть там одна женщина. Добрая, спокойная. Никого не ревнует. Мы просто живём. Помогаем друг другу. Доживать свой век.
Он подошёл к ней, наклонился и поцеловал в седую макушку.
— Спасибо тебе за детей. За то, что были. И за то, что научили меня всему этому. Живи с миром. И ты меня прости, если сможешь.
Он вышел. Антон и Алиса, переглянувшись, вышли следом. А Елена осталась сидеть за столом, глядя на тающий за окном снег. Сквозь слёзы она видела, как огромная, многолетняя, заледеневшая обида, что сковывала её сердце все эти годы, вдруг треснула и стала таять, как этот мартовский снег под лучами неяркого, но такого долгожданного солнца.
Вечером того же дня Алиса с мужем и детьми, а также Антон, проводили Андрея на вокзале. Он стоял на перроне, опираясь на палку, которую стал носить после одной из вахт, и махал им рукой. Поезд тронулся, унося его в новую жизнь, оставляя позади старую, полную боли и ошибок, но уже принятую и отпущенную.
А на старом кладбище, под мокрым мартовским снегом, лежала в земле старая фотография, соединившая троих, чьи судьбы переплелись так причудливо и больно. И ветер, гулявший меж крестов, казалось, тихо напевал им всем: «Прощайте. Живите. Любите.»
