Он считал меня дурехой, а она — простушкой, но одна разбитая безделушка изменила всё. Теперь я живу с теми, кто оплакивал свою дочь, а мой ребенок спит в кроватке под взглядом десятков фарфоровых свидетелей
Серое небо низко нависало над городом, затягивая улицы в промозглую дымку предзимья. В такой день даже свет из окон казался жидким и тоскливым. Эмилия шла домой, прижимая к груди тонкую папку с учебниками. Пальцы насквозь прозябли, хотя она и прятала их в карманы старого драпового пальто. Квартира, в которой они жили с сестрой вот уже семь лет, никогда не была для нее домом в полном смысле этого слова. Это была территория молчаливого перемирия, вынужденного приюта.
Их отчим, Сергей Петрович, их не обижал. По крайней мере, куском хлеба не попрекал, из-за учебы не ругался. Он существовал где-то на периферии их жизни — шумно обедал, смотрел телевизор, уходил на работу и возвращался с запахом машинного масла и усталостью. Только когда Эмилия задерживалась позже обычного, это хрупкое перемирие давало трещину. Его голос, хриплый от сигарет, раскалывал тишину прихожей.
— Я обещал твоей матери, что присмотрю за тобой! — гремел он, перекрывая ее робкие попытки напомнить о своем совершеннолетии. — И мне лучше знать, что тебе можно делать, а что нет! Ишь, совершеннолетняя она выискалась! Думаешь, аттестат получила и крылья отросли? Да ты на работу нормальную сначала устройся, в жизни хоть немного укоренись, а потом взрослую из себя строй!
Потом, немного остыв, он говорил уже спокойней, но от этого его слова жалили не меньше.
— Ведь бросит он тебя, что я, не видел, что за парень тебя привозит? Машина дорогая, личико холеное, зачем ему такая простушка, как ты, Эмка? Будешь потом реветь в пустую подушку, помяни мое слово.
Эмилия не верила ему. Да, Максим был красивым, учился на третьем курсе престижного института, на платном, правда. Но разве это было важно? Он был лучом, внезапно упавшим в ее унылое существование. Она сама не прошла по конкурсу, проучилась полгода в колледже и забрала документы, чувствуя, как задыхается в серых стенах и от бессмысленности. Теперь она раздавала листовки, разносила газеты, а все свободное время пролистывала учебники, готовясь к экзаменам на следующий год. Они и познакомились случайно — она протянула ему яркий флаер, а он взял один, потом другой, третий, и улыбнулся такой улыбкой, от которой у Эмилии перехватило дыхание.
— Давайте так — я спасу вас от этих бумажных ласточек, а вы спасете меня от скуки и составите компанию в кафе? — сказал он, и в его глазах искрилась беззаботная игра.
Она согласилась, сама не понимая, откуда взялась эта смелость. Наученная горьким опытом, листовки не выбросила, а, выйдя из кафе, опустила в мусоропровод у своего же подъезда. В том кафе он познакомил ее со своими друзьями, шумными и красивыми, угощал пиццей с трюфелями и мороженым в вазочках из толстого стекла. Она с сестрой, Софией, такую вкусноту позволяла себе лишь по большим праздникам — денег вечно не хватало. Пенсия по потере кормилицы лежала нетронутой — Сергей Петрович берег ее на черный день, половину же своей солидной зарплаты тратил на вечно капризную машину, а другую — терял в подпольном клубе за карточным столом. Эмилия не жаловалась. Спасибо, что крыша над головой есть, что не выгнал. Мамину квартиру пришлось продать, чтобы покрыть долги за лечение. Иногда, конечно, хотелось сладкого, красивого, легкого, но если что-то перепадало, она несла Софии. Там, в кафе, она и спросила, смутившись до краев щек:
— А можно… кусочек, для сестры? Она дома одна.
Максим тогда посмотрел на нее с таким искренним удивлением, что ей захотелось провалиться сквозь землю. А потом купил целую пиццу с собой и огромную плитку швейцарского шоколада.
Напрасно Сергей Петрович пророчил ей боль. Максим казался добрым. И рядом с ним Эмилия остро чувствовала свою невзрачность, свою неустроенность. Это чувство подстегнуло ее: она стала заниматься еще усерднее, устроилась на нормальную работу — кассиром в крупный супермаркет. Зарплата позволяла купить пару хороших джинсов, сшить у портнихи простое, но элегантное платье, сделать стрижку в хорошем салоне. Она расцвела, как роза, выросшая на скудной почве, но отчаянно тянущаяся к солнцу.
Когда он пригласил ее на загородную дачу друзей, она все понимала. Но страх был легким, почти пикантным дополнением к ожиданию счастья. Она любила, ее любили — разве этого недостаточно? С отчимом вопрос уладился сам собой — тот все чаще задерживался у Валерии, медсестры с их участка, одинокой и осторожной женщины, которая долго сопротивлялась ухаживаниям мужчины с двумя подопечными, но в конце концов сдалась. Эмилии это было только на руку, хотя София и плакала, оставшись одна, но ее удавалось утешить редкими лакомствами и обещаниями сказки на ночь.
О своей беременности Эмилия узнала поздно. Цикл всегда был нерегулярным, да и следить за ним ее никто не учил. Коллега, Маргарита Степановна, женщина с мягким взглядом и усталыми руками, как-то пошутила:
— Детка, да ты светишься вся. Неужто птичка-невеличка в гнездышке завелась?
Шутка обернулась тихой паникой. Две полоски на тесте стали приговором. Максим не обрадовался. Его лицо, такое обычно открытое и беззаботное, стало чужим и каменным.
— Эмилия, это невозможно сейчас. Совершенно не вовремя, — сказал он холодно, сунув в руки конверт с деньгами. — Разберись с этим. Пожалуйста.
Ночь она проплакала, а утром пошла в консультацию. Оказалось, уже поздно — шестнадцать недель. Жизнь уже пустила в ней крепкие корни. Максим, узнав, что «разобраться» уже не выйдет, растворился в городской дымке, словно его и не было.
Скрывать растущий живот становилось все труднее. Пришлось открыться Сергею Петровичу. Его гнев был страшен, но предсказуем.
— И где твой принц? На лошади белой за тобой скакать собрался? — кричал он, и его дыхание пахло вчерашним перегаром.
Эмилия молчала, уставившись в узор на скатерти.
— Понятно, — протянул он, и в его голосе впервые прозвучала не злоба, а что-то похожее на усталое понимание. — Я же предупреждал.
Решение пришло не сразу. Он, видимо, советовался с Валерией.
— Раз уж так вышло — рожай. Но… оставь его там, в роддоме. Мне… нам лишний рот ни к чему. Дело в том… Мы женимся. У Валерии тоже будет ребенок. Двойня. Понимаешь, трое младенцев под одной крышей — это слишком.
— Она будет здесь жить? — прошептала Эмилия, не веря своим ушам.
— Ну а где же еще? Она моя жена.
Это звучало как плохой анекдот. Но это была их новая реальность. Каждый день звучали напоминания, угрозы выгнать обеих, если она посмеет принести ребенка в дом. Эмилия понимала, что слова говорит не он, а новая хозяйка его жизни. Но сути это не меняло — она не могла оставить свою кровинку.
— Не терзай себя, — говорила Валерия, и в ее голосе сквозила неподдельная, почти профессиональная жалость. — Такие малыши, здоровенькие, нарасхват. Его хорошие люди быстро возьмут, будут любить как родного.
Эмилия металась в паутине безысходности. И вот однажды, за кассой, Маргарита Степановна, кивнув на пару покупателей, тихо заметила:
— Вот люди-судьбы. Уже пятнадцать лет, а они все в черном ходят. Всю жизнь памяти посвятить… Молодые еще. Родили бы еще, или взяли бы ребенка. Сердце разрывается смотреть.
Эту пару — Артема и Лидию — Эмилия видела часто. Он — врач, она — преподавательница. Лица у них были умные, спокойные, лишь в уголках глаз гнездилась неистребимая, тихая печаль. Эмилия не знала их истории, пока Маргарита Степановна не рассказала.
— Дочка у них погибла. Страшная авария, газель с детьми. Девочка их как раз ангелочка фарфорового купила на той экскурсии, в руке его держала, когда… Ну. Я тогда к ним приходила, все приходили — несли им таких же ангелочков. Боялась, что им больнее будет, а они, кажется, утешение в этом находили.
Эта история запала в душу, как заноза. Идея, пришедшая из какого-то старого фильма, пустила в ее сердце ядовитый, но единственный возможный росток. Они не искали ребенка, но кто, как не они, поймут цену потерянного дитя? Кто, как не они, смогут полюбить чужое как свое?
На восьмом месяце она еще работала. Было тяжело, спина ныла, ноги гудели, но она держалась, боясь потерять последнюю опору. И вот однажды эта пара оказалась на ее кассе. Артем, укладывая продукты на ленту, внимательно посмотрел на нее.
— Юная леди, вам бы уже дома, ноги беречь. Не ровен час, здесь и станете на посту, — сказал он без упрека, с мягкой, отеческой заботой.
От этой простой, человеческой доброты у Эмилии навернулись предательские слезы. А через пару дней он же, встретив ее с тяжелым пакетом, настойчиво предложил помочь донести. И она, превозмогая стыд, согласилась, чувствуя, как в опустошенной душе шевельнулось что-то теплое.
Ангелочка она увидела в витрине комиссионного магазинчика — неказистого, засиженного мухами. Он стоял среди хрустальных ваз и чайных сервизов, одинокий, с отбитым кончиком крыла, и словно ждал ее. Эмилия купила его, узнала у Маргариты Степановны адрес и пошла, driven слепым, отчаянным порывом.
У двери отвага покинула ее. Что, если это кощунство? Что, если боль их настолько священна, что ее вторжение осквернит память? Но она уже нажала кнопку звонка.
Дверь открыла Лидия. Женщина взглянула на фигурку в руке Эмилии, и ее глаза не сузились от боли, а лишь удивленно и печально расширились. Эмилия, заикаясь, протянула ангела.
— Проходи, — тихо сказала Лидия после паузы. — Чай будешь?
За чаем с лимоном и медом Лидия рассказала свою историю. Не ту, что знала Эмилия, а свою — про долгие ночи молчания, про пустую комнату, про школу приемных родителей, которую они так и не закончили.
— Я попросила у нее знака, — призналась Лидия, глядя в кружку. — Сказала: «Дай знать, если мы должны идти этим путем». Но знака не было. Только тишина.
И в этот момент из гостиной донесся чистый, звенящий звук — будто упало и разбилось хрустальное яблоко. Они вскочили. На полу, у подножия полки, уставленной десятками ангелочков, лежали осколки одной-единственной фарфоровой статуэтки. Лидия, бледная как полотно, подняла их дрожащими руками.
— Это… Она, — выдохнула она. — Та самая. Ее.
Сердце Эмилии забилось так, будто хотело вырваться из груди. Разве это не ответ?
Дочку она родила в срок, крепенькую, с ясными глазками. К тому времени Валерия уже родила своих двойняшек, и квартира гудела от приготовлений: две белоснежные кроватки, пахнущие новизной, горы пеленок, торжествующая суета. Для ребенка Эмилии не было ничего, даже клочка простыни. От нее ждали только подписания бумаг. Маленькая София лишь по ночам, уткнувшись сестре в плечо, шептала:
— А может, спрячем ее? Я буду очень-очень тихой, буду помогать…
Записку Эмилия писала несколько ночей. Она вложила в конверт и всю свою сбереженную пенсию — пусть это будет хоть каким-то знаком благодарности. Она назвала ее Вероникой.
Выписавшись из роддома утром, она весь день провела в торговом центре, блуждая среди равнодушных лиц, прижимая к себе драгоценный сверток. Только с наступлением сумерек, когда город зажег огни и укрылся от чужих глаз, она решилась. Проскользнула в подъезд их дома, поставила переноску аккуратнее, уже протянула руку к звонку…
Дверь открылась сама. На пороге стоял Артем.
— Ты что здесь делаешь? — спросил он не строго, а скорее устало.
И тут его взгляд упал на переноску. Все объяснения, все слезы, вся история выплеснулась из Эмилии наружу в бессвязном, горьком потоке. Он слушал, не перебивая.
— Лидия уже спит. Не будем тревожить. Иди внутрь, я постелю тебе в гостиной, — сказал он просто.
Уснуть в комнате, где с полок смотрели десятки безмятежных фарфоровых лиц, было странно. Но изнеможение взяло свое. Эмилия уснула, чувствуя под щекой теплое дыхание дочки.
Она проснулась от тишины. Не той, что была вокруг, а от внутренней, леденящей пустоты. Рядом не было Вероники. Дикий, животный ужас вскипел в ней — она не сможет, она передумала, она должна бежать, искать, забрать свое дитя!
Она вскочила, но в дверях уже стояла Лидия. На руках у нее, завернутая в мягкий плед, спала Вероника.
— На, — улыбнулась женщина, и в ее улыбке была бездонная, материнская нежность. — Проголодалась твоя принцесса. Я укачала, хотела дать тебе поспать подольше.
Пока Эмилия кормила дочь, она не смела поднять глаз. Что они решили? Как сказать им, что ее порыв был ошибкой, что она не расстанется с ребенком даже ради его же счастья?
— Твоей сестре, Софии, двенадцать? — мягко спросила Лидия, поправляя край пледа.
Эмилия кивнула, не понимая.
— Как думаешь, она согласится пожить у нас? — продолжила Лидия.
Эмилия подняла на нее растерянный взгляд.
— Просто, Саша мне все рассказал. Что вам некуда идти. Я подумала… если она останется там, они сделают из нее няньку для своих детей. Пусть тоже будет здесь. С нами.
— «Тоже»? — еле выдохнула Эмилия.
Лидия кивнула на полку. Среди целых ангелочков стояла та самая, склеенная, с паутинкой тончайших трещин. Она выглядела хрупкой, но цельной.
— Я думаю, знак был не только для нас. Он был и для тебя. О том, что помощь приходит, когда ее совсем не ждешь, — тихо сказала Лидия. — У нас большой дом и очень тихо. Переезжайте к нам. Все трое. Я помогу тебе с малышкой, ты поможешь мне… вспомнить, как жить в шумном доме. А от идеи с отказом откажись. Мать и дитя — это одна душа на двух берегах. Разлучать их — все равно что пытаться склеить разбитое сердце. Оно, может, и будет держаться, но уже не сможет биться так же полно.
И тогда Эмилия заплакала. Не от отчаяния, а от того, что какая-то огромная, давившая на нее глыба вдруг рассыпалась в пыль, и сквозь образовавшуюся брешь хлынул теплый, золотой свет. Она прижала дочь к себе, чувствуя, как ее слезы капают на детский плед, а Лидия просто сидела рядом, положив руку ей на плечо, и в комнате, полной безмолвных ангелов, воцарился мир — тот самый, что рождается не от идеальной жизни, а от принятия, прощения и тихой, непобедимой надежды. За окном медленно падал первый снег, укутывая город в чистый, нетронутый покров, словно давая им всем возможность начать свою историю заново, с чистой, белой страницы.
