Он ненавидел её всем сердцем ещё со школы. Спустя 10 лет судьба снова бросила их в одну кабину старого грузовика посреди глухой лесной дороги. Но лишь когда учительница вышла, он понял: она случайно открыла ему глаза на то, чего он не замечал годами и теперь ему придется мчать домой, чтобы не потерять всё
Лесная дорога вилась бесконечной серой лентой, иссеченной глубокими колеями, налитыми дождевой водой. Старенький бортовой «ЗИЛ» с брезентовым верхом тяжело ворочал колёсами, с хрустом перемалывая корневища, вылезшие наружу. Где-то далеко позади остался лесоучасток, где пахло смолой и опилом, а впереди, километрах в пятнадцати, дремало в вечерней низине село Большие Решёты. Казалось, этому бескрайнему ельнику не будет конца, и нет здесь ни души, кроме одинокого водилы да шофёрской кружки с остывшим чаем.
И вдруг на обочине, словно мираж, возникла фигура.
Женщина в тёмном платке и длинном пальто шла, чуть припадая на правую ногу, придерживая рукой сползающую с плеча хозяйственную сумку. Грузовик поравнялся с ней, чихнул выхлопной трубой и притормозил впереди, метрах в тридцати.
Женщина прибавила шагу — попутка в этих краях дело святое. Открыв тяжёлую дверь, она ухватилась за поручень.
— Садитесь, Марья Степановна. — Голос водителя прозвучал глухо, без особой радости.
Она вгляделась сквозь полумрак кабины. Квадратная челюсть, въевшаяся в кожу угольная пыль, тяжёлый взгляд исподлобья. Глеб Корягин. Её бывший ученик. Тот самый, о ком она когда-то писала в характеристиках: «Трудно поддаётся воспитанию».
— Глеб? — удивилась женщина, с трудом забираясь на высокое сиденье. — Вот не ждала! Спасибо, родной. Совсем ноги разболелись, пока до мужа дошла. Он на ферме вторые сутки дежурит, отёлы там. Покормить без меня никак, сам-то не сготовит.
Глеб резко выжал сцепление, грузовик дёрнулся, и Марью Степановну мотнуло вперёд.
— Осторожней ты! — она поправила платок. — Как сам-то, Глеб? Как мать? Я слышала, вы дом новый поднимаете?
— Дом как дом, — буркнул он, вглядываясь в разбитую дорогу. — Строгаем помаленьку. Танька моя опять понесла. Ждём пополнения.
— Ой, радость-то какая! — оживилась учительница. — Девочка или мальчик?
— Парня хотим. Арсением назовём. Как Танькиного батю. Уважала она его сильно. Царствие небесное. — Глеб перекрестился одним пальцем, не снимая рук с баранки.
Марья Степановна внимательно посмотрела на его широкую скулу, напряжённую от какой-то внутренней мысли. Вроде и сказано всё гладко, а осадок неприятный. Словно он не о ребёнке говорит, а о выполнении плана.
Глеб Корягин терпеть не мог эту женщину. Сейчас, спустя десять лет, запах её старого пальто, запах нафталина и сухих яблок, вызывал в нём глухое раздражение. Ему казалось, она до сих пор, сидя в его же кабине, пытается его оценивать, ставить двойки.
В школе Глеб не задержался. Окончил семь классов и вылетел пулей. Была история: подрался с трудовиком из-за того, что тот обозвал его «тупицей». Глеб тогда схватил тяжеленный чертёжный кульман и запустил в мужика. Хорошо, промахнулся. Марья Степановна, как классная руководительница, тогда не стала его покрывать. Собрала педсовет, и парня отправили в спецПТУ, подальше от нормальных детей. Он тогда поклялся, что ноги его больше в этом селе не будет. Но судьба распорядилась иначе.
В том училище, где с воспитанниками не церемонились, Глеб многое понял. Он понял, что либо ты сгинешь в этой яме, либо выплывешь. Он выплыл. Выучился на механика, вернулся в колхоз, женился на самой видной девушке — на Татьяне Ложкиной, первой красавице и активистке.
Он тогда всем нос утёр! Медалистку, дочку уважаемого в селе бригадира, окольцевал. Он тогда положил на неё глаз не потому, что любил, а потому что надо было доказать всем этим училкам: я не быдло, я лучшее заберу.
Он вспомнил, как осаждал Таньку. Караулил у клуба, катал на мотоцикле «Ява», дарил дефицитные колготки, которые привозил из рейсов. Она, наивная, повелась на настойчивость. Её отец, Иван Арсентьевич, был против такого зятя. Но Глеб сделал по-своему: дождался, пока Танька забеременела, и пришёл свататься. Деваться старику было некуда.
Глеб вез машину и вспоминал.
Тогда, три года назад, они жили в старом доме тёщи с тёстем. Танька с утра до ночи была на ногах: то корове пойло, то свиньям мешанку, то за мальцом пригляди. Свекровь его, Алевтина, болела, лежала пластом, и весь дом держался на молодой снохе.
А потом грянуло. Один за другим ушли Танькины родители. Грипп дал осложнение на сердце. Сначала отец, через полгода и мать. Глеб тогда проявил себя как хозяин: быстро продал старый дом, перевёз свою мать к себе, и взялся за стройку новой пятистенки на околице.
Танька тянула лямку молча. Она вставала в четыре утра, чтобы истопить печь, накормить скотину, собрать старшего Алёшку в садик и управиться с бельём. Глеб возвращался с рейсов злой, уставший и часто срывался.
Он помнил тот вечер, когда она попросила продать одну из трёх коров.
— Глеб, ну не управлюсь я, — сказала она тогда тихо, глядя в стол. — Алёшка болеет, мать твоя помощи не просит, но сама не встаёт. Мне тяжело.
— А кому легко? — рявкнул он тогда, закуривая прямо в кухне. — Все бабы тянут. И ты тяни. Книжки свои только на ночь не читай, сил не будет.
Танька тогда промолчала. Её любимые книжки в мягких обложках, которые она брала в сельской библиотеке, исчезли куда-то. Она смирилась.
Но Глеб чувствовал: что-то не то. Иногда он заставал её стоящей у окна. Она смотрела не на улицу, а сквозь неё. Взгляд был пустой, отстранённый. О чём она думала? О чём мечтала? Он не знал. Чтобы как-то заглушить это чувство, он задаривал её вещами. Привозил из города сапоги-чулки, дублёнку, золотые серёжки. Она надевала, благодарила, но глаза не загорались. И его это бесило.
Грузовик подпрыгнул на особо глубокой колдобине, и Марья Степановна больно ударилась головой о крышу.
— Ты полегче, Глеб! — не выдержала она.
— Дорога не я, — огрызнулся он и, помолчав, добавил: — Марь Степанна, а вы всё учите? На пенсии не сидится?
— Какое там учить, — вздохнула она. — В библиотеке помогаю, детям книжки подбираю. Твоему Алёшке вон сказки носили. Он у тебя умный мальчик, читает много.
— Читает… — Глеб скривился, как от зубной боли. — Толку-то с этого чтения. Вон я без книжек дом поставил.
— Дом — это хорошо, — согласилась женщина. — А душа? Ты Таньке своей давно в душу заглядывал?
— А чего туда заглядывать? Сыта, обута, одета не хуже людей. Чего ещё?
— Счастья, Глеб, — просто сказала Марья Степановна. — Она же у тебя в институт хотела после школы. На филолога. Мечтала. А ты её… ну да ладно. Язык мой — враг мой.
Глеб стиснул руль. Опять двадцать пять! Все лезут со своими советами.
— Хватит! — гаркнул он, стукнув ладонью по баранке. — Живём, не жалуемся! Слышите? Сами разберёмся!
Машина въехала в село. Глеб, хотя и знал, где живёт учительница, нарочно проехал мимо её поворота. Остановился он на центральной улице, у магазина.
— Выходите, — буркнул он.
Марья Степановна молча открыла дверь, спрыгнула на землю и, прежде чем закрыть её, тихо сказала:
— Ты, Глеб, запомни. Счастье — оно не в коровах и не в тесё. Когда любящий человек рядом несчастлив — он или зачахнет, или уйдёт. А тебе без неё пусто будет. Пустота-то, она страшная.
Дверь хлопнула.
Глеб дал газу, обдав учительницу облаком сизого дыма.
Он летел по просёлку к своему новому дому, злой, как чёрт. В голове набатом стучали слова: «Уйдёт… зачахнет… пустота…»
Да куда она уйдёт? От такого дома? От хозяина? Кому она нужна с двумя детьми? Глупости! Но тревога уже заползла под рёбра холодной змеёй.
Он влетел во двор, даже не заглушив мотор как следует. Первое, что бросилось в глаза — тишина. Во дворе не было коляски. Не было развешанного белья. Не слышно было детского крика.
Глеб рванул в дом.
В прихожей он замер. На вешалке не хватало её плаща. Танькиных резиновых сапог не было у порога. Сердце ухнуло вниз.
Он вбежал в спальню, упал на колени и выдвинул из-под кровати старый фибровый чемодан. Рванул крышку. На месте. Её вещи, её старые тетрадки, её школьная форма, которую она хранила как зеницу ока, — всё на месте.
Выдохнул. Но тут же вскочил и побежал в кладовку. Плетёная корзина, с которой она ходила на речку полоскать бельё, исчезла.
Ушла.
Он вылетел на крыльцо. Двор был пуст. Мычала некормленая корова, хрюкали свиньи. Глеб заметался по двору, как зверь в клетке, потом сел на скамейку, согнулся, уронив голову в ладони.
Время остановилось.
Он вдруг увидел себя со стороны. Не хозяина жизни, не добытчика, а мужика с помятым лицом, сидящего на пустом дворе. И ему стало страшно. Не от того, что хозяйство развалится, а от той пустоты, о которой говорила учительница. Внутри было черно и холодно. Если Танька ушла, то зачем ему этот дом? Зачем ему эти коровы? Для кого?
Он зашёл в дом, достал из серванта начатую бутылку водки. Налил в гранёный стакан до краёв. Рука дрожала.
И в этот момент скрипнула калитка.
Глеб поднял голову и посмотрел в окно.
Со стороны речки, по тропинке, медленно поднималась Танька. В одной руке она тащила тяжёлую мокрую корзину, другой толкала перед собой коляску с младшим. Рядом, держась за юбку, плёлся маленький Лёшка, неся в руках букетик пожухлых осенних цветов.
Глеб смотрел на неё. Как она, согнувшись, тянет эту корзину, как её лицо раскраснелось от ходьбы, как выбившаяся прядь волос прилипла ко лбу. И вдруг его ударило током. Она же красивая. Самая красивая на свете. И она здесь. Она вернулась. Она не ушла.
Он опрометью выскочил из-за стола, плеснув водку себе на рубаху. Сунул бутылку обратно в шкаф и выбежал на улицу.
— Тань! Танюш!
Она остановилась, удивлённая его порывом.
— Ты чего? Случилось что? — спросила она, настороженно глядя на его перекошенное лицо.
Он подбежал, тяжело дыша, и молча выхватил у неё корзину. Корзина была настолько тяжёлой, что он сам крякнул.
— Ты что, всё бельё с речки притащила? — хрипло спросил он. — Там же половина воды!
— Так высохнет, — пожала плечами она. — А ты чего такой?
Глеб перехватил корзину поудобнее, свободной рукой вдруг притянул жену к себе и поцеловал в висок, пахнущий речной водой и ветром.
— Ничего. Идём.
Он шёл впереди, сгибаясь под тяжестью мокрой ткани, и чувствовал себя самым счастливым дураком на свете. За ним, чуть поотстав, шла его жена, везя коляску, и смотрела на его широкую спину с недоумением и затаённой надеждой.
Вечером, когда дети уснули, Глеб долго ворочался. Потом сел на кровати и включил свет.
— Тань, — позвал он тихо.
— А? — отозвалась она сонно.
— Ты спи, спи. Я так… Спросить хотел. Ты это… помнишь, ты говорила про институт? Про заочный?
Танька замерла под одеялом. Потом приподнялась на локте.
— Ну, помню. А что?
— А давай. — выпалил он. — Поступай.
В комнате повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как тикают ходики на стене.
— Ты чего, Глеб? — Голос её дрогнул. — Насмехаешься? С хозяйством как? С детьми? Я и так…
— С хозяйством ша! — перебил он жёстко. — Коров продадим. Одну оставим, для молока. Свиней тоже того… зачем нам столько? Деньги я в лесу заработаю. А мать за детьми приглядит, не барыня. Она не против будет.
Танька села на кровати, натянув одеяло до подбородка. Глаза её в полумраке блестели.
— Глеб… ты правда… или это ты так?
— Правда. — Он отвернулся, пряча смущение. — Надоело мне, знаешь… Смотрю на тебя, а ты как неживая ходишь. А сегодня, когда подумал, что ты ушла… ну её, такую жизнь. Если тебе плохо, то и мне, выходит, тоже ни к чему всё.
Танька молчала. Потом вдруг всхлипнула. Глеб испуганно обернулся.
— Ты чего? Я чего не то сказал?
— То, — прошептала она, вытирая слёзы ладонью. — Всё то. Глебка ты мой… глупый.
Она обхватила его руками и прижалась к нему. Он гладил её по спине, по растрёпанным волосам, и чувствовал, как в груди разливается тепло, которого он никогда раньше не знал. Оказывается, чтобы быть счастливым, не нужно было никому ничего доказывать. Нужно было просто увидеть ту, что рядом.
За окном шумел ветер, качая верхушки сосен, а в маленьком домике на краю села Большие Решёты двое людей, нашедших друг друга заново, строили планы на долгую, трудную, но теперь уже общую жизнь.
Корягин уснул только под утро. И спал без снов, впервые за много лет. А снилась ему почему-то не новая машина и не дом, а запах речной воды и мокрых волос его жены, и тихий смех, которым она смеялась, когда он сказал про коров.
