Угрюмый мужик, сбежавший даже от собственной семьи, случайно прибился к тихой кассирше и её лопоухому сыну. Он терпел их как временное зло, пока не застал пацана во дворе: тот врал пацанам, какой у него крутой отец, и перечислял все мелочи, что Илья для них сделал. В этот миг двадцатилетнее одиночество рухнуло под тяжестью маленькой ладошки, вцепившейся в рукав
Она сидела на кассе супермаркета «Надежда» — самого крупного в этом микрорайоне. Илья Степанович Ветров, мужчина под пятьдесят с тяжелыми плечами и взглядом человека, привыкшего к одиночеству, толкал тележку мимо стеллажей с гречкой. Он заметил ее не сразу, а когда заметил — остановился. Не потому, что она была красива. Напротив, в ней не было той яркости, от которой у мужчин его возраста обычно перехватывает дыхание. Тихая, с легкой сутулостью, с глазами цвета осеннего неба — такими спокойными, что в них хотелось смотреть, не боясь обжечься.
Он приехал в этот город полгода назад. Судьба, которую он привык называть «служба», закинула его сюда после двадцати лет мыканий по вахтам и общежитиям. Перевод в местное отделение вневедомственной охраны стал для него не ссылкой, а скорее передышкой. В его жизни не осталось ничего, что держало бы его на одном месте. Жена ушла давно, детей Бог не дал, а жить в одной квартире с сестрой и вечно недовольной матерью — это было хуже любой командировки.
Общежитие, которое ему выделили, напоминало декорацию к фильму о войне: облезлые стены, запах кошачьей мочи в подъезде и соседи, которые знали о тебе больше, чем ты сам. Илья Степанович прожил там ровно три недели, после чего понял: еще немного, и он либо сопьется, либо кого-нибудь прибьет.
Когда-то, двадцать лет назад, он сбежал из семьи, как сбегают с тонущего корабля. Теща, женщина с характером фельдфебеля, и жена, которая в любой ссоре вставала на сторону матери, сделали его жизнь невыносимой. Он помнил тот день, когда поставил штамп в паспорте о разводе, вернулся домой, вырезал из фанеры рамку, вставил туда свидетельство и повесил на стену. Для друзей это был символ его свободы, для него самого — памятник собственному поражению.
— Дурак ты, Илья, — говорили мужики в гаражах. — Баба без мужика — это как печь без дров. Погоришь еще.
— Ни за что, — отвечал он, проводя ребром ладони по горлу. — Ни-за-что. Лучше одному.
Но одиночество — это тот же брак, только без скандалов. И однажды Илья поймал себя на мысли, что ему не хватает даже скандалов. Хотя бы для того, чтобы чувствовать себя живым.
Вера — так звали кассиршу — попалась на его пути случайно. Он заговорил с ней, когда пробивал продукты, и удивился тому, как легко потек разговор. Через неделю он знал, что она не замужем, что живет с сыном-третьеклассником в двухэтажном доме на окраине, что родители ее умерли, и помощи ждать неоткуда. Еще через месяц он переехал к ней.
Квартирка была маленькой, с низкими потолками и скрипучим полом, но Илье она казалась раем после общежитской клетушки. Вера не задавала лишних вопросов, не лезла в душу, не требовала клятв и обещаний. Она была благодарна уже за то, что он есть. За то, что мужчина в доме, за то, что непьющий, за то, что руки у него золотые.
А Илья и правда любил возиться с техникой. По вечерам, после ужина, он садился на видавший виды диван, включал старенький телевизор и начинал колдовать. То старый утюг разберет, то розетку починит, то фен, который Вера уже год собиралась выбросить. Он уходил в это дело с головой, забывая о времени, о работе, о том, что он здесь чужой. А Вера смотрела на него и чувствовала, как в доме поселяется покой. Осмысленный, почти семейный покой.
Сын Веры, Степка, был мальчишкой конопатым, вихрастым и невероятно лопоухим. Илья, глядя на него, каждый раз вспоминал щенка, которого они подобрали с братом в детстве — такой же нескладный, ушастый и вечно путающийся под ногами.
— Опять носки спустил! — гремел Илья, едва Степка появлялся в дверях. — Ты как ходишь, как курица лапой? Подтяни!
Или:
— Смотри, наследил по всей прихожей! Не трогай, Вер, пусть сам тряпку возьмет. Взрослый уже, чего ты за ним ходишь?
Вера всегда кивала, всегда соглашалась. Она чувствовала свою вину перед Ильей — за то, что сын такой неотесанный, за то, что не научила вовремя, за то, что отнимает у него время и внимание. Она подгоняла Степку, заставляла переделывать, и мальчишка, опустив голову, молча терпел.
В душе Ильи росло странное чувство. С одной стороны, он злился на Веру за эту вечную покорность, за то, что она позволяет собой командовать. С другой — именно эта покорность давала ему уверенность, что расстаться с ней будет легко. Она сама понимает, что не достойна его. Да и сын у нее — одно название. «Неку-дыш-ный», — по слогам повторял он про себя, когда Степка очередной раз ронял вилку или проливал чай.
Их жизнь напоминала вагонное купе. Два случайных попутчика, которые едут в одном направлении, делят чай и бутерброды, но знают: поезд придет на станцию, и они разойдутся навсегда.
Степка, несмотря на все тычки и замечания, к Илье тянулся. Это было странное, необъяснимое притяжение. Он боялся его окликнуть, боялся подойти близко, но каждый вечер, затаив дыхание, наблюдал, как тот мастерит. Как ловко оРудуют его большие руки, как он сосредоточенно хмурит брови, как покусывает губу, вкручивая лампочку или паяя проводки. Даже когда Илья брился — с шумом, фырканьем, разбрасывая брызги по зеркалу, — Степка стоял в дверях ванной и смотрел, не в силах оторваться.
Это был первый мужчина в его жизни. Не дядька из телевизора, не пьяный сосед с первого этажа, а живой, настоящий, который может всё.
Обращался Степка к нему как-то безлико, боясь назвать по имени. Придумывал странные конструкции: «Там дядя Коля звонил, чего ему сказать?» или «Мамка просила ключи оставить, я на столе положил». Илья сначала морщился, потом привык. Даже нравилось, что пацан не лезет с нежностями.
Со временем Илья перестал замечать, что Степка всегда рядом. Он обернется — тот стоит. Сделает замечание — бежит исполнять и снова возвращается, смотрит. Как привязанный.
— Слышь, Вер, — сказал он однажды вечером, перебирая рыбацкие снасти. — А давай-ка я пацана с собой на рыбалку возьму? Пусть проветрится.
Вера всплеснула руками, засуетилась, начала собирать Степке бутерброды. Мальчишка стоял посреди комнаты, боясь поверить своему счастью.
Та рыбалка запомнилась Илье на всю жизнь. Степка носился по берегу, как угорелый, с визгом встречал каждого пескаря, считал улов, разевал рот от баек, которые Илья травил не моргнув глазом. Он мешал прикормку, путался в леске, чуть не упал в воду, но глаза его горели таким восторгом, что Илья вдруг поймал себя на мысли: а ведь хорошо, что он его взял.
С тех пор они стали ездить вместе. Илья все реже придирался к носкам и грязной шее, все чаще просто молчал, позволяя мальчишке быть рядом. Вера облегченно вздыхала и тихо радовалась.
Но счастье, как известно, хрупкая вещь.
У Веры заболел живот. Сначала она терпела, глотая таблетки, отказываясь идти к врачу. Потом перестала есть, почернела лицом, но на работу ходила. Илья заметил неладное, когда она упала в коридоре, пытаясь дотянуться до вешалки.
— Сходи в больницу, — сказал он жестко. — Хватит дурака валять.
— А вы как же? — прошептала она, бледная, с капельками пота на лбу. — А Степка?
— К Валентине определим. Не маленький.
Валентина, Верина подруга, жила в соседнем доме. У нее было двое своих сорванцов, и она без разговоров согласилась забрать Степку на время.
— Остался бы ты с ним, Илья, — попросила Вера, собирая сумку в больницу.
— Нет, — отрезал он. — Не мое это. Чужих детей на себя вешать не собираюсь.
Она ничего не ответила, только опустила глаза и вышла.
В больнице Веру прооперировали — перитонит, осложненный запущенностью. Врачи сказали, что если бы привезли еще на день позже, могло быть поздно. Илья пришел навестить ее через три дня. Он шел по длинному больничному коридору, и каждый шаг давался с трудом. Зачем он идет? Кто она ему? Так, временная сожительница.
Она лежала у окна, отвернувшись к стене.
— Ну, чего ты тут? — буркнул Илья, чувствуя спиной взгляды соседок по палате.
Вера молчала.
— Домой-то когда? Холодильник вон пустой стоит. Жрать нечего.
Она медленно повернула голову. Глаза ее были сухими и чужими.
— Илья, уходи. Собирай вещи и уходи. Хватит.
Он опешил.
— Чего?
— Того. Не надо нам с тобой жить. Ничего хорошего не выйдет. Мы со Степкой сами справимся. Уходи.
Илья встал, машинально отряхнул колени, хотя там не было ни пылинки.
— Ну, смотри, — сказал он глухо. — Выздоравливай.
В дверях буркнул общее «до свидания» и вышел.
Сначала его накрыла злоба. Он сорвался с работы, договорился со сменщиком, приперся в больницу, а она… Да он для них столько сделал! Для нее, для Степки! В благодарность — пинком под зад.
Но чем дольше он шел по городу, тем сильнее остывал. Ноги сами принесли его к дому Валентины. Он свернул во двор, обходя лужи, и вдруг услышал Степкин голос. Мальчишка стоял в кругу сверстников и что-то горячо доказывал.
— А вот и есть! Есть у меня папка! Он вон какую рыбину поймал! — Степка развел руки в стороны, показывая размер. — Он такой! У нас утюг сломался, так он его по винтикам разобрал, починил — он теперь лучше нового гладит! А мясорубку какую сделал — закачаешься! А он добрый, он меня ни разу не ударил! И маме цветы дарит…
Илья замер. Внутри все перевернулось.
Ведь и правда — утюг. И мясорубка. И не бил. И цветы дарил — один раз, на Восьмое марта, купил по пути с работы.
Он стоял за углом, слушая, как мальчишка защищает его перед пацанами, и чувствовал, как в груди что-то ломается. Будто два человека внутри него затеяли спор.
Один, старый знакомый, циничный и привычный, шипел: «Беги, дурак! Спасайся, пока не поздно! Чужой ребенок, чужая баба, чужая жизнь — оно тебе надо?»
А второй, которого он никогда не слышал раньше, говорил тихо, но твердо: «А где ты еще такое найдешь, Илья? Кто тебя вот так полюбит? Кто будет смотреть на тебя, как на Бога? Ты же для них — целый мир».
Первый рисовал Веру смешной, некрасивой, затурканной. Второй — показывал женщину, которая умеет ждать, терпеть и любить без оглядки.
Илья стоял и не мог сделать шаг. Ни вперед, ни назад.
— Степка, — вдруг хрипло позвал он, выходя из-за угла. — Собирайся. Домой пойдем.
Мальчишка обернулся, и лицо его вспыхнуло такой радостью, что Илья на мгновение ослеп.
Наутро они пришли в палату вдвоем. Илья нес кастрюлю с супом, который сварил сам — впервые в жизни. Степка семенил рядом, держась за его руку.
Вера смотрела на них и не верила глазам. Она гладила сына по голове, слушала наказы Ильи, кивала, улыбалась сквозь слезы.
— Скоро я, — шептала она. — Потерпите без меня.
Они вышли на улицу. Илья натянул Степке шапку на самые уши.
— Слышь, Степан, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — А если я на твоей матери женюсь? Ты как?
Степка задрал голову. Глаза его стали огромными.
— А она согласится?
— Не знаю, — честно ответил Илья. — Постараться надо. Поможешь?
Мальчишка кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он схватил Илью за руку и прижался к нему, пряча лицо в складках куртки.
А Илья стоял посреди залитого солнцем двора, смотрел на серое небо, на грязный снег, на облезлые стены дома и чувствовал, как внутри разливается тепло. То самое, которого он не знал двадцать лет.
Поезд пришел на станцию. Но выходить из него почему-то расхотелось.
Эпилог
Через месяц Вера выписалась из больницы. Илья встретил ее с цветами — настоящими, не по пути с работы купленными, а заказанными заранее в цветочном магазине. Она шла по больничному двору, худая, бледная, в старом пальто, и улыбалась так, будто навстречу ей шел не Илья Ветров с его тяжелым характером, а принц на белом коне.
Степка бежал следом, размахивая пакетом с мандаринами.
Дома их ждал горячий ужин. Илья научился готовить — не ахти что, но съедобно. Холодильник ломился от продуктов. В комнате было прибрано, вещи выстираны, окна вымыты.
— Ты чего это? — спросила Вера, оглядываясь.
— А чего? — пожал плечами Илья. — Жить-то надо.
Он не сделал ей предложения. Не встал на колено, не достал кольцо. Просто однажды утром, собираясь на работу, сказал в прихожей:
— Вера, я, это… Заявление в загс подал. На сентябрь. Ты как?
Она молча кивнула, прижимая к груди его куртку.
А Степка сидел на кухне и доедал вторую порцию омлета. Уши его счастливо торчали в разные стороны.
Вот так, ни с того ни с сего, у мальчишки появился отец. А у Ильи — дом.
