Она приехала в город с банками солений и деревенским салом, чтобы спастись от тоски. А он, уставший от глянцевых кукол, увидел в этой «тетке с вокзала» ту самую настоящую жизнь. Их случайное знакомство в лифте взорвет всё
Город встречал Василису неприветливо. Серое небо низко нависало над крышами многоэтажек, моросил мелкий, противный дождь, перемешанный с мокрым снегом. Василиса, кутаясь в старенький пуховый платок, который помнил ещё её бабку, тащила по скользкому тротуару тяжёлую сумку. В сумке, позвякивая стеклянными банками с солёными огурцами и чавкая свежим деревенским салом, лежала провизия для младшей сестры. Сало, кстати, было от собственного хряка, зарезанного на прошлой неделе, — Григорий ругался, что рано, но Василиса знала: пока довезёшь до города, оно как раз дойдёт до нужной кондиции.
Лифт в подъезде Марфы не работал, и Василиса, кряхтя, поползла на седьмой этаж. На площадке перед дверью сестры она перевела дух и надавила на кнопку звонка. Долго никто не открывал. Она позвонила снова, потом ещё раз, уже настойчивее, кулаком.
— Кого там леший принёс в такую рань? — раздался из-за двери сонный, недовольный голос.
— Открывай, Марфа, не гневи Бога, — устало ответила Василиса.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Марфа, закутанная в махровый халат цвета фуксии, с лицом, опухшим от сна, и с двумя тонкими, ярко-чёрными нитками вместо бровей. Вид у неё был такой, будто её час назад окунули в чан с краской, а потом забыли вытереть.
— Вася? Ты? — Марфа моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. — С ума сошла? Семь утра!
— Дело есть, — Василиса, не дожидаясь приглашения, перешагнула порог, втаскивая сумку. — Документы новые получать. У нас в Глубоком администрацию прикрыли, оптимизация, вишь ли. Вот я и приехала. Поживу у тебя дён пять, пока всё не оформлю.
— Поживёшь? — Марфа попятилась вглубь коридора, натыкаясь на вешалку. — А спросить?
— А чего спрашивать? — Василиса разулась и, достав из сумки пакет с картошкой, понесла его на кухню. — Сестра я тебе или где? Ой, Марфа, ну и свинарник у тебя. Посуда горами, пол липкий… Как ты тут живёшь?
— Это не свинарник, это творческий беспорядок! — обиженно крикнула Марфа, семеня за сестрой. — И картошку мою не надо! Она у меня в магазине есть, мытая, в сетках!
— А то магазинное — одна вода да химия, — Василиса уже хозяйничала на кухне, выгружая припасы. — Лук вон, гляди, какой ядрёный. Морковка — пальчики оближешь. А это сало. И огурчики. А пакет-то, Марфа, не выбрасывай, хороший пакет, я в нём обратно травы для Зорьки положу.
Марфа села на табурет, налила себе холодной воды из графина и залпом выпила, наблюдая за сестрой. Василиса была полной её противоположностью: коренастая, крепкая, с круглым румяным лицом, большими голубыми глазами и копной русых волос, небрежно стянутых в пучок на затылке. Двигалась она быстро, уверенно, сразу наводя свой, деревенский, порядок.
— Слушай, — Марфа тряхнула головой, прогоняя остатки сна, и коварно улыбнулась. — А как же Гриша? Не боишься одного оставлять? Он ведь у тебя, как без присмотру останется, так либо к Клавдии бежит, либо к бутылке.
Василиса замерла на мгновение, держа в руках банку с огурцами. Вопрос сестры уколол её в самое сердце, но она не подала виду.
— Григорий — мужик надёжный, — глухо ответила она, ставя банку на стол. — За домом присмотрит, за скотиной. Клавдия наша, соседка, обещала подсобить, ежели что. А языком трепать — не мешки ворочать. Ты бы, Марфа, лучше за собой приглядела. Что это у тебя с лицом? Брови словно сажей намазала.
— Это не сажа! — мгновенно вспыхнула Марфа. — Это татуаж! Перманентный макияж! Модно, красиво. Как у… как у Кристины Асмус! Ты просто не понимаешь, ты в своей деревне от жизни отстала!
— Отстала не отстала, а глаза-то у тебя теперь, как у удивлённой курицы, — вздохнула Василиса, принимаясь мыть посуду. — Ладно, Бог с ними, с бровями. Чай будешь? Я плюшек привезла, с яблочным повидлом.
Часть вторая: Таксист
Марфа долго собиралась. Она накрасила глаза, надела узкое платье, которое, как ей казалось, делало её неотразимой, и только потом вспомнила про сестру.
— Слушай, Василиса, я на работу сегодня не пойду, — капризно протянула она, жуя плюшку. — Скажусь больной. Но и тащиться с тобой в эту администрацию пешком через полгорода… Сил нет. Я тебе такси вызову.
— Ой, не надо такси, — замахала руками Василиса. — Они такие дорогие, да и страшно с ними. Чужие люди, шофёры эти… В прошлый раз один всё спрашивал: «К какому подъезду?», а я откуда знаю? Я в городе как в лесу.
— Ладно, — Марфа хитро прищурилась, взяла телефон. — Не такси. Я Андрею позвоню. Он мой… ну, в общем, друг. У него машина своя, он отвезёт. Бесплатно.
— Какой такой Андрей? — насторожилась Василиса. — А как же Витя? Ты ж мне про Витю рассказывала месяц назад.
— А-а, Витя в пр-ошлом! — Марфа изящно махнула рукой. — Жизнь, она идёт вперёд. Андрей — мужчина серьёзный, бизнесмен. У него, кажется, сеть автомастерских. Или шиномонтажек. Я точно не помню, но машина у него — во! «Ленд Крузер». Или «Рендж Ровер». В общем, джип.
Василиса только головой покачала, но спорить не стала. Через полчаса у подъезда действительно загудел автомобиль. Марфа выглянула в окно и замахала рукой.
— Иди, он ждёт. Серый такой джип, не ошибёшься. А я посплю ещё часок.
Василиса, одёргивая видавшую виды куртку и поправляя дурацкую вязаную шапку, которая давно потеряла форму, вышла на улицу. Джип был огромный, чёрный и сверкающий, как начищенный самовар. Василиса оробела, но всё же открыла заднюю дверцу и хотела уже залезть, как с переднего сиденья раздался спокойный голос:
— Садитесь спереди, пожалуйста. Так удобнее будет.
Василиса послушно пересела. За рулём сидел мужчина. Не молодой парень, как она ожидала, а ровесник, наверное, даже чуть постарше её. С уставшими, но внимательными серыми глазами, с лёгкой сединой на висках и крепкими, спокойными руками, лежащими на руле. Одет он был в простой, но дорогой свитер крупной вязки.
— Здравствуйте, — сказала Василиса, прижимая к груди сумку с документами. — Я — Василиса, сестра Марфы.
— Андрей, — кивнул он, плавно трогаясь с места. — Марфа просила довезти.
В машине пахло кожей, кофе и ещё чем-то приятным, мужским. Василиса сидела как на иголках, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не испачкать дорогую обивку.
— Вы, это… надолго к нам? — спросил Андрей, чтобы разрядить тишину.
— Документы менять, — ответила Василиса. — Паспорт старый износился, а в деревне нашей теперь ничё не делают. Вот и приехала к сестре. Погощу маленько.
— А сами откуда?
— Из Глубокого. Это районный центр за сто вёрст отсюда, а потом ещё сорок километров по просёлку. У нас там места красивые, глухие. Леса, озёра. Ягодники — броду нет. Грибов — косой коси.
Андрей вдруг улыбнулся, впервые за всю поездку. Улыбка у него оказалась простая, открытая.
— Глубокое… Слышал. Охотники мои знакомые туда ездят. На уток. Хвалят.
— Так у нас уток — тьма! — оживилась Василиса, забыв о своей неловкости. — Особенно на Чёрном озере. Только туда без местного проводника не суйтесь — трясина кругом, засосёт.
Они разговорились. Василиса рассказывала о своей корове Зорьке, о курах, о том, как они с Григорием сено заготавливали, а Андрей слушал. Слушал этот чистый, грудной голос, смотрел, как оживает её лицо, когда она говорит о доме, и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Городская суета, бесконечные шиномонтажки, навязчивая Марфа — всё это вдруг показалось ему таким далёким и ненужным.
У здания администрации он вышел из машины, открыл перед ней дверь и неожиданно спросил:
— Василиса, а может, мне вас потом забрать? Часа через два? Марфа всё равно спит, а я тут недалеко буду, по делам.
— Да что вы, неудобно как-то, — смутилась она, пряча глаза.
— Удобно, — твёрдо сказал он. — Я позвоню Марфе, узнаю, как вас найти.
Он уехал, а Василиса, войдя в душное здание, ещё долго стояла у окна и смотрела вслед чёрному джипу, чувствуя на щеках странный румянец.
Часть третья: Хозяйка
Пока сестры не было, Марфа не спала. Она металась по квартире. Андрей, который так и не позвонил, навязчиво лез в голову. Она его добивалась уже полгода. Он был идеален: состоятельный, спокойный, без вредных привычек. Но как только Марфа начинала активничать, он исчезал на пару недель. Вот и сейчас — после того, как они пару раз сходили в ресторан и один раз поцеловались в машине, он снова пропал. А тут такой случай — сама судьба привела его к ней домой! Только вот приехала эта… Василиса со своей картошкой.
Марфа накрасилась заново, уложила волосы, надела лучшее бельё и кружевной пеньюар. Когда в дверь позвонили, она распахнула её с ослепительной улыбкой, но на пороге стояла Василиса. И не одна. С ней был Андрей, который нёс её дурацкую сумку.
— Ну, чего встали? Проходите, — Марфа натянуто улыбнулась, стрельнув глазами в Андрея. — Андрюш, проходи, я как раз кофе сварила.
— Я на кофе не рассчитывал, — спокойно сказал Андрей, проходя в прихожую. — Я Василисе сумку помог донести. Тяжёлая.
— Ой, да что вы, Андрей, — засуетилась Василиса. — Я бы и сама. Спасибо вам огромное.
— Не за что, — он посмотрел на неё, и Марфе это не понравилось.
— Ну раз пришёл, раздевайся, — капризно сказала Марфа. — Мы тут с сестрой пельмени собрались лепить. Василиса фарш привезла. Оставайся, поедим по-домашнему.
— Пельмени — это хорошо, — неожиданно легко согласился Андрей. — Давно домашних не ел.
На кухне Василиса снова взяла всё в свои руки. Она ловко замесила тесто, раскатала его в тонкий пласт, и они втроём начали лепить. Василиса делала это быстро, аккуратно, защипывая края косичкой. Марфа лепила кое-как, больше поглядывая на Андрея, пытаясь поймать его взгляд. А Андрей… Андрей смотрел на Василису. На её сильные, ловкие руки, на то, как она покусывала губу от усердия, на то, как свет падал на её русые волосы.
— А где Григорий-то твой работает? — спросил он.
— На пилораме, — вздохнула Василиса. — Работа тяжёлая, но мужицкая. Домой приходит — никакой. А в выходные с друзьями на охоту или на рыбалку. Мужчины, они такие — им разрядка нужна.
— А вы?
— А что я? Я по хозяйству. Дом, огород, скотина. Дочка у нас, Аглайка, двенадцать лет. Красавица, вся в тётку Марфу пошла, — она улыбнулась, но в улыбке этой Андрей уловил грусть.
— Василиса, — вдруг сказал он, — а можно я ваши ботинки почищу? Я видел, они в грязи. У меня в машине щётка и крем есть, я мигом.
— Да что вы, Господь с вами! — всплеснула руками Василиса. — Зачем вам?
— Затем, что хочу помочь, — просто ответил он и вышел в прихожую.
Марфа смотрела на это, открыв рот. Её Андрей, который водил её по ресторанам, но никогда не прикасался к её обуви, сейчас, как мальчишка, чистил старые, стоптанные ботинки её сестры-деревенщины.
— Ну какого… — прошептала она, и в глазах её закипели злые слёзы.
После ужина Андрей помог Василисе вымыть посуду. Когда он уходил, Василиса вышла проводить его на лестничную клетку. Она уже домывала там пол.
— Спасибо вам, Андрей, за всё, — сказала она, улыбаясь.
— Василиса, — он взял её за руку, и она вздрогнула. — А можно я завтра приеду? Помогу вам по дому… ну, или просто так?
Она подняла на него свои огромные, васильковые глаза, в которых плескалась целая вселенная доброты, боли, заботы и одиночества.
— Приезжайте, — тихо сказала она. — Если не шутите.
Он ушёл, а она долго стояла с тряпкой в руке, глядя на закрытую дверь. А из-за двери на неё, прижавшись к косяку, с ненавистью смотрела Марфа.
Часть четвертая: Возвращение
Андрей приезжал каждый день. Они ездили с Василисой по инстанциям, и он терпеливо ждал её в машине. Потом они заезжали на рынок, и он с удивлением смотрел, как она торгуется с продавцами, выбирая самое лучшее. Потом они пили чай на кухне, и она рассказывала ему про лес, про травы, про то, как в детстве они с Марфой бегали на речку. Он слушал, и ему казалось, что он вдыхает чистый, свежий воздух после многолетнего сидения в душном помещении.
Марфа бесилась. Она устраивала сцены, хлопала дверьми, но Андрей словно перестал её замечать. Он видел только Василису.
— Ты что, совсем сдурел? — зашипела она на него, когда они остались вдвоём в коридоре. — На неё посмотри! Она старая, толстая, одевается как пугало! У неё мужик в деревне, корова! А я? Я красивая, молодая, я для тебя всё!
— Марфа, — устало сказал он. — Ты красивая. Но ты — как витрина в магазине. Ярко, броско, но за стеклом. А Василиса… она живая. Она настоящая. С ней я чувствую себя дома.
Документы Василисы были готовы. Пора было уезжать. Накануне отъезда Андрей не уходил допоздна. Они сидели втроём на кухне, и в воздухе висело напряжение.
— Василиса, — решился Андрей. — Я отвезу тебя завтра.
— Нет, Андрей, — мягко, но твёрдо сказала она. — Не надо. Я сама на автобусе. Марфа со мной поедет, проводит.
Она посмотрела на сестру. Марфа сидела с каменным лицом, вцепившись в чашку.
— Я настаиваю, — сказал Андрей.
Утром они ехали втроём в его машине. Марфа сидела сзади, надувшись, и смотрела в окно. Василиса впереди молчала, глядя на мелькающие столбы. Андрей тоже молчал.
Чем ближе они подъезжали к Глубокому, тем сильнее сжималось сердце Василисы. Она чувствовала неладное. И не ошиблась.
Когда машина остановилась у её дома, она похолодела. Калитка была распахнута, во дворе валялись пустые бутылки, а на крыльце, в обнимку с какой-то расхристанной бабой, сидел её Григорий и горланил пьяную песню. Баба эта была — Клавдия, соседка, та самая «верная Верка».
— Вот тебе и надёжный мужик, — ехидно прошептала Марфа, вылезая из машины.
Андрей вышел следом. Григорий, увидев жену, икнул и попытался встать, но ноги его не слушались.
— Вася… Ты это… рано вернулась… — промямлил он.
Клавдия, ничуть не смущаясь, поправила халат и уставилась на чёрный джип с откровенным любопытством.
— А это кто с тобой? — спросила она, кивая на Андрея.
Василиса не ответила. Она прошла мимо них, зашла в дом. Там был погром. Грязная посуда, окурки, пустые бутылки из-под самогона, который она сама и гнала. Она прошла в комнату дочери. Аглайки не было.
— Где Аглая?! — крикнула она, выбегая на крыльцо. Голос её сорвался на визг.
— А… а у Клавдии она, — снова икнул Григорий. — Мы тут… ну, ты же просила присмотреть…
Василиса бросилась к дому Клавдии. Андрей рванул за ней.
Клавдия жила через два дома. Василиса влетела в сени, распахнула дверь. В маленькой, прокуренной комнатке за столом сидела Аглая и ела вареники. Увидев мать, она вскочила, и слёзы брызнули у неё из глаз.
— Мама! Мамочка! Забери меня отсюда! Папа её привёл, она меня ругает, говорит, чтоб я не мешалась! Я хочу домой!
Василиса прижала дочь к себе. Всхлипывая, она гладила её по голове и чувствовала, как в груди закипает холодная, страшная ярость. Андрей стоял в дверях, и его лицо было белее мела.
Они вышли на улицу. К дому Василисы уже сбежались любопытные соседи. Григорий, наконец, кое-как поднялся и стоял, пошатываясь.
— Вася, давай поговорим… — начал он, но она перебила его.
— Не подходи ко мне, пьянь, — тихо, но так, что он попятился, сказала она. — Ты мне жизнь сломал. Душу вынул. А теперь ещё и дочь мою обижаешь. Вон из моего дома! Чтобы духу твоего здесь не было! И ты, Клавдия, — она повернулась к вышедшей соседке, — чтоб я тебя больше на своём пороге не видела. Падаль.
Она развернулась и, не глядя на Андрея, повела дочь в дом матери, стоявший через огород. Тот дом пустовал уже пять лет, с тех пор, как умерла их мама. Замок был сломан, внутри пахло сыростью, но для Василисы сейчас это был единственный островок спасения.
Андрей хотел пойти за ней, но Марфа схватила его за рукав.
— Поехали, — зло прошипела она. — Видел? Вот она, твоя святая. У неё муж — алкаш, дом — развалюха, жизнь — дыра. Поехали в город, забудем это, как страшный сон.
Андрей посмотрел на неё так, будто видел впервые.
— Ты можешь ехать, Марфа, — холодно сказал он. — Я остаюсь.
Она отпустила его рукав, и в глазах её полыхнула такая ненависть, что он невольно отшатнулся.
— Ну и катись! — крикнула она, садясь в машину. — Жалеть будешь! Вы оба пожалеете!
Она уехала, обдав его грязью из-под колёс. А Андрей пошёл через огород, к старому покосившемуся дому, где за мутным стеклом горел слабый огонёк свечи.
Часть пятая: Зима
Он не уехал. Первую ночь он провёл в машине, а утром пошёл к Василисе. Она сидела на крыльце пустого дома, закутавшись в платок, и смотрела, как мороз рисует узоры на замёрзших лужах. Глаза у неё были красные, но сухие.
— Уезжайте, Андрей, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Не ваша это жизнь. Не ваши заботы.
Он сел рядом с ней на холодные ступеньки.
— Мои, — сказал он просто. — Если я сам так решил.
— А что ты решил-то? — она повернулась к нему. — Я тебе кто? Сестра твоей… подруги? Ты меня две недели знаешь. А у меня тут всё. Дом, пусть и старый. Дочь. Хозяйство разорённое. Григорий, который сейчас проспится и придёт буянить. У тебя бизнес, машина, квартира в городе. Зачем тебе это?
— А затем, — он взял её холодную, шершавую руку в свои ладони, — что за всю свою жизнь я не встречал никого роднее. Ты мне снилась, Василиса. Всю эту неделю. Голос твой снился. Как ты пела тогда, в подъезде.
Она вздрогнула.
— «Снег кружится…» — тихо прошептал он. — Моя мама её пела. Когда я маленький был. Я и забыл, а как тебя услышал — вспомнил всё. И тепло, и уют, и любовь. Ты как она, Василиса. Такая же добрая и сильная.
Слеза скатилась по её щеке. Первая слеза за эти сутки.
— Глупый ты, Андрей, — прошептала она. — Глупый и хороший.
Григорий пришёл вечером. Протрезвевший, злой, с опухшей рожей. Он начал орать на всю улицу, требовать, чтоб жена возвращалась, потому что корову доить некому и в доме холодно. Андрей вышел к нему.
— Уходи, — спокойно сказал он.
— Ты кто такой, пёс городской? — Григорий сжал кулаки. — Моя жена, понял? Я её сейчас заберу, и никто мне не указ!
— Я сказал, уходи, — Андрей шагнул вперёд, и в его спокойных глазах было что-то такое, от чего Григорий, несмотря на своё пьяное бесстрашие, попятился. — Она не пойдёт. И ты к ней больше не подойдёшь. А если подойдёшь — я тебя найду. Где угодно. И разговор у нас будет другой.
Григорий сплюнул под ноги, выругался и ушёл, бормоча что-то про «городских лохов» и «дурных баб». Но больше в ту ночь не пришёл.
Андрей остался. Он помог Василисе прибраться в доме матери, наколол дров, растопил печь. Он съездил в райцентр и купил новые замки, продукты и огромный букет полевых цветов, которые, конечно, были искусственными, но Василиса всё равно расплакалась, принимая их.
Они сидели вечером втроём: Василиса, Андрей и Аглая. Девочка сначала дичилась, но потом, увидев, как этот серьёзный дядя чинит сломанный стул и рассказывает смешные истории, оттаяла. А когда Андрей достал из сумки большой планшет и подарил ей, сказав, что теперь она сможет уроки делать и в кино смотреть, Аглая повисла у него на шее.
— Мама, а дядя Андрей с нами останется? — спросила она вечером, перед сном.
Василиса погладила её по голове и ничего не ответила. Она сама не знала ответа.
Прошла неделя. Андрей ни разу не упомянул об отъезде. Он звонил по телефону, решал какие-то дела, но каждый вечер возвращался в этот старый дом. Они топили печь, пили чай с мятой, и Андрей слушал, как Василиса поёт. Она пела много. Старые, протяжные, русские песни, от которых у него щемило сердце.
А потом пришла зима. Настоящая, снежная, морозная. В одну из таких ночей, когда за окнами выла вьюга, а в доме было тепло и уютно от горячей печки, Андрей взял её за руку.
— Выходи за меня, Василиса, — сказал он.
Она замерла.
— С ума сошёл? — прошептала она. — Куда я поеду? У меня дом, хозяйство… Аглая в школу тут ходит. А ты… ты в городе нужен.
— А я не поеду, — он улыбнулся. — Я уже всё решил. Дела свои я и отсюда вести могу, интернет есть. А дом… давай этот дом отремонтируем. Он хороший, крепкий. Матери твоей дом. И твой теперь. А хозяйство… ну, заведём своё. Корову? Давай корову. Я научусь.
Она смотрела на него, не веря своим ушам. Сказка? Не может быть. Таких, как он, не бывает. Они не приезжают в Глубокое, не чистят чужие ботинки и не женятся на тётках с разбитой жизнью.
— Андрей… — только и смогла вымолвить она.
— Я люблю тебя, Василиса, — сказал он. — Впервые в жизни, по-настоящему. Я полжизни искал то, что нашёл здесь, в этом старом доме, в твоих глазах, в твоей песне. Не прогоняй меня.
Она заплакала. В этот раз — от счастья.
Эпилог: Свадьба
Свадьбу играли в Глубоком, в конце зимы, когда морозы уже спали, но снег ещё лежал пушистыми сугробами. Народу собралось немного: соседи, которые быстро приняли сторону Василисы, несколько друзей Андрея, приехавших на внедорожниках из города, и Марфа.
Марфа приехала одна. Она похудела, выглядела старше, но держалась с прежней гордостью. На неё косились, но не гнали. Всё-таки сестра.
Василиса была в простом, но очень красивом кремовом платье, которое они вместе с Аглаей выбирали в городе. Андрей не сводил с неё глаз. Аглая, в пышном платьице, была подружкой невесты и сияла больше всех.
Когда невеста по традиции бросила букет, все девушки кинулись его ловить. Букет, описав дугу, упал прямо в руки Марфе. Она поймала его автоматически, даже не шелохнувшись. Все захлопали, закричали «Горько!», а Марфа стояла с каменным лицом, сжимая в руках чужие цветы.
Горько кричали долго. Андрей и Василиса целовались, и весь зал, переоборудованный из местного клуба, наполнялся теплом и светом.
Потом, когда гости расселись за длинные столы, Андрей подошёл к музыкантам.
— Можно заказать песню?
— Конечно, Андрей Сергеич, любую.
— Ту самую, — сказал он, глядя на жену. — «Снег кружится».
Музыканты заиграли. Андрей подошёл к Василисе, взял её за руку и вывел в центр зала. Они закружились в медленном танце. Гости притихли, глядя на эту странную, но невероятно красивую пару: высокого, седеющего городского мужчину и его круглолицую, румяную, счастливую деревенскую жену.
Снег кружится, летает, летает,
И позёмкою клубя…
Заметает зима, заметает
Всё, что было до тебя…
— Это моя любимая песня, — прошептала Василиса, прижимаясь к его плечу.
— Моя тоже, — ответил он, касаясь губами её виска. — Мне её мама пела в детстве. А теперь ты мне её вернула. Спасибо тебе, моя родная.
В углу зала, у стены, стояла Марфа, комкая в руках букет невесты. Она смотрела на сестру, на Андрея, и впервые в жизни ей стало стыдно. Стыдно за всё: за свою зависть, за злые слова, за попытку отнять у сестры чужое счастье. Оказалось, оно и не было её, Марфиным, счастьем. Оно всегда было чужим.
Она незаметно вышла на морозный воздух, вдохнула чистый, колючий снег, и по её щеке скатилась слеза. Но это были не злые слёзы. Это были слёзы очищения.
— Будь счастлива, Вася, — прошептала она в темноту, глядя на залитые светом окна клуба. — Ты это заслужила.
Она разжала пальцы, и букет невесты упал в пушистый, нетронутый снег, рассыпавшись алыми пятнами на белом покрывале зимы, которая, кажется, в этом году решила задержаться подольше, чтобы заметать всё плохое, что было раньше, и укрыть своим пухом начало новой, чистой, счастливой жизни.
