На судне, где суеверные мужики хоронятся от женщины, как от чумы, появляется она — повариха Марфа с руками, пахнущими пирогами, и глазами, в которых тонут тайны Енисея. Тот, кто посмеет её обидеть, узнает, почему рыбы в реке слушаются её шепота, а сам Енисей однажды вернёт долг так, что команда навсегда забудет примету «баба на корабле — к беде»
Вода в Енисее в тот год была тёмная, свинцовая, будто сам дух реки готовился к долгой зиме. Буксир «Сокол», гружёный баржами с лесом, стоял у причала в Красноярске, принимая на борт провизию и нового члена команды.
— Гляди-ко, мужики! Бабу нам прислали! — весело гаркнул молодой матрос Лёнька, свесившись за борт. — А запах какой! Будто пирожки с черемухой прямо из печки!
— Но-но, не верещи, Вересов, — осадил его капитан Быстрицкий, сухой жилистый мужик с глазами, выцветшими от вечной ряби на воде. — Не баба, а повариха. Кладовщицу списали на берег — дочку родить собралась. Эта — с рекомендовацией.
По трапу, аккуратно переставляя полные ноги в яловых сапогах, поднялась женщина. На вид лет под сорок, волосы русые, убраны под белую косынку так туго, что ни один волосок не выбивался. Лицо круглое, но строгое, без намёка на ту услужливую улыбку, с какой обычно приходят на новое место. В руках — видавший виды фибровый чемодан и узел с сухарями.
— Здравствуйте, товарищи. Марфа Ильинична я. Кормить вас буду, — сказала она низким, грудным голосом и сразу, не оборачиваясь, ушла в камбуз.
Механик Ефим Лукич, мужик ядрёный, с усами как у того сома, который под корягой живёт, сплюнул за борт и подмигнул боцману:
— Хороша Матрёна! Задница — во! С такой не пропадёшь. Егорыча-то, алкаша, выперли — и слава богу.
— Молчи, Лукич, — проворчал боцман Захар Дорофеевич, крестясь украдкой на купола, видневшиеся на берегу. — На судне баба — к беде. Старики сказывали: баба воду мутит, а вода — она душу тянет.
— Ох, Захар, ты бы ещё домового на ночь глядя кликал, — отмахнулся капитан, пряча в карман кисет. — Двадцать лет плаваю, всякого видел. Работать будет — и ладно.
Первый же ужин перевернул всё представление команды о еде. Марфа Ильинична сварила уху из стерляди, которую ей Лёнька с вечера наловил. Уха была не просто рыба в воде, а янтарная, с дымком, с укропцем, а на поверхности — жирные такие глазищи. Каша гречневая с лучком и шкварками рассыпалась во рту, а пироги с ливером таяли так, что язык можно было проглотить.
— Марфа Ильинична! Да вы волшебница! — Лёнька сидел за столом, сияя голубыми глазами. — Век бы ваши щи хлебал!
— Ешь, соколик, — кивнула она, не поднимая глаз. — Силы тебе нужны. Ты вон какой худой, ветром с мачты сдует.
— А вы замужем? — ляпнул Лёнька под общий смех, и тут же покраснел до корней волос.
— То не твоя печаль, — коротко отрезала Марфа и ушла на камбуз мыть посуду.
Ефим Лукич усмехнулся в усы, толкнул Лёньку локтем: — Молоко на губах не обсохло, а туда же! Тут, паря, зрелый подход нужен. Тонкий подход.
Вечером того же дня, когда солнце зашло за сопки и вода стала совсем чёрной, Лукич, поправив тельняшку, отправился к камбузу. Марфа стояла у открытого иллюминатора, резала хлеб к утреннему завтраку. Лунный свет падал на её полные руки.
— Марфуша, а Марфуша, — вкрадчиво начал механик, приближаясь. — Душно мне в кубрике. Может, постоим, побалакаем? Или чайку организуешь? Я с сюрпризом, — он вытащил из кармана флотских брюк початую бутылку «Столичной».
Марфа даже не обернулась. Нож мерно стучал по доске.
— Чай, говоришь? Чай у нас в титане кипит. Сходи, налей. А водку свою убери. От неё мужики дуреют и совесть теряют.
— Ой, какая строгая! — Лукич шагнул ближе, положил руку на косяк двери, загораживая проход. — А может, ты боишься, что я тебя раскупорю, как эту бутылку? Дай хоть за талию подержусь. Талия у тебя — во! Хоть песни пой.
— Руку убрал, Ефим, — голос Марфы стал тихим, но в нём появилась такая сталь, что даже вода за бортом, казалось, перестала плескаться. — Не для твоих рук это дело. Для мужа.
— А где он, муж твой? — хохотнул Лукич. — В море, поди, рыбу пасёт? Так мы ему не скажем!
Марфа резко повернулась, и в руке у неё блеснул длинный рыбацкий нож, которым она только что хлеб резала. Лезвие упёрлось Лукичу в пузо, аккурат в пряжку ремня.
— Ступай, Ефим. Храпом своим на нарах трави, а меня не тронь. Я сказала — руку убрал.
Лукич отшатнулся, будто его кипятком ошпарили. Он хотел было рявкнуть, осадить нахалку, но взгляд её… В полутьме камбуза глаза Марфы казались совершенно чёрными, без зрачков. Два омута.
— Тьфу ты, бешеная! — выдохнул он и, сплюнув, убрался восвояси.
Он не заметил, что за всей сценой из-за угла рубки наблюдал старый боцман. Захар Дорофеич не проронил ни слова, только пожевал усы и ушёл в кубрик, долго ворочался, слушая, как гудит в печных трубах ветер. Смутно ему было.
Лёнька Вересов, в отличие от механика, был не наглым, а только любопытным. На третий день, видя, как Марфа тащит тяжёлый мешок с картошкой, он подскочил:
— Дозвольте, Марфа Ильинична! Я помогу. Силы у меня много.
— Помоги, Лёня, — не стала отказываться она. — Спасибо тебе.
Парень засиял. Он помог ей не только картошку занести, но и нарубил дров для камбузной плиты, и принёс ведро свежей воды. Марфа смотрела на него и что-то в её лице менялось. Глаза из тёмных становились обычными, серыми, с голубизной.
— Молодой ты, — тихо сказала она, когда он, вспотевший от усердия, остановился перевести дух. — Глаза у тебя чистые, как у родника. Сколько ж тебе?
— Девятнадцать, — выдохнул Лёнька. — А что?
— А то, что был у меня такой же… давно. Сын. Тоже светлый, вихрастый. Только он в земле уже, сынок мой. Утоп. В тихой заводи, где вода стоячая. Пошёл купаться, а вода, она ласковая только с виду. Засосала.
Лёнька поперхнулся воздухом. Он не ожидал такого признания. Стоял, глупо хлопая ресницами.
— Вы… вы это… не убивайтесь, — выдавил он. — Может, помянем? Я свечку поставлю, когда на берег сойдём.
— Спасибо, Лёня. Иди. И не ходи ты больше к воде один, слышишь? — сказала она ему вслед, но он уже убежал, смущённый до крайности.
С этого дня Лёнька стал тенью Марфы. Не с пошлым интересом, а с какой-то щенячьей преданностью. Он ловил для неё рыбу, чистил лук до слёз, мыл за ней посуду. Команда хихикала: «Лёнька втюрился по уши!» А тот только отмахивался: «Чего вы понимаете! Она — как мать… добрая душа!»
Ефим Лукич, злой на весь свет после того случая с ножом, только зубами скрипел. Этот молокосос вьётся вокруг поварихи, а ему, солидному мужику, от ворот поворот!
— Сынок, бля, нашёлся! — шипел он в машинном отделении, гайки круша. — Погоди у меня, щенок.
Случилось это через две недели, когда «Сокол» вошёл в узкую протоку. Ночью, когда вся команда спала, кроме вахтенного, Лёнька и механик повздорили на палубе.
— Чего ты за ней ходишь, как привязанный? — наседал Лукич, хмельной от скуки и злости. — Молодой ещё за бабами подглядывать! Она тебя в каюту не пускает?
— Она не баба, она человек, — огрызнулся Лёнька. — А ты — кобель старый. Иди проспись.
— Чего-о? — взревел механик и схватил парня за грудки.
Драка вышла нелепая и шумная. Выскочил помощник, потом капитан Быстрицкий. Растащили.
Капитан, выслушав сбивчивые объяснения, побагровел так, что даже уши стали свекольными.
— Всё! — гаркнул он на утренней поверке. — Бабе — берег! Надоело! Из-за юбки дисциплину рушить? Завтра же в первом порту списываем Марфу. Понятно? Найдём какого-нибудь кока-пенсионера, пусть хоть кашу-размазню варит, зато тихо будет.
Команда притихла. Марфа, стоявшая у двери камбуза, слышала всё. Лицо её побелело, но она не проронила ни слезинки. Только косынку поправила.
Вечером, когда солнце снова окрасило воду в цвет крови, она вышла к мужикам. Те сиротливо курили на корме.
— Мужики, — начала она тихо, но твёрдо. — Не уйду я. Мне навигация эта — как глоток воздуха. Мне деньги нужны. Не для прихоти.
— Марфа Ильинична, — развёл руками помощник, — не мы решаем. Капитан…
— А вы пойдите к капитану и скажите, — перебила она. — Скажите, что Марфа слово даёт: никто к ней больше не подойдёт. А кто подойдёт — я сама управлюсь. Сковородкой по лбу — и в воду. Шутить не буду.
Она оглядела их. Взгляд её, и без того тяжёлый, стал совсем колдовским.
— У меня мужа парализовало. Полгода назад. Лежит пластом, кормилец наш. Арсений. Я одна теперь. Сын мой, Андрюшка, в ремесленном учится, дочка, Марийка, мал-мала меньше. Кто их кормить будет, если я с судна вылечу? — голос её дрогнул. — Я не гулять сюда пришла. Я работать пришла. А эти… — она кивнула в сторону камбуза, — этих я в момент успокою.
Лёнька шагнул вперёд:
— Я за неё поручусь, товарищи! Она правду говорит. Я пойду к капитану.
— И я пойду, — неожиданно подал голос старый боцман Захар Дорофеевич. — Она женщина правильная. Я за ней неделю наблюдаю. Ведёт себя чинно. А что Лукич с Лёнькой подрались — так это Лукича вина. Зверюга, прости господи.
Ефим Лукич, стоявший поодаль, хмуро молчал. Ему было совестно, но признаться не хватало духу.
Капитан Быстрицкий, слушая делегацию, долго молчал. Сверлил боцмана взглядом, на Лёньку косился.
— До первого раза, Марфа, — наконец вынес вердикт капитан. — Ещё хоть кто пикнет про тебя нехорошее — спишу в ближайшем селе. И не посмотрю на сирот твоих.
— Спасибо, Павел Степанович, — поклонилась Марфа. — Век не забуду.
С того дня на судне установился странный, почти монастырский покой. Марфа готовила так, что пальчики оближешь: наваристые борщи, пожарские котлеты, шаньги с картошкой. Лукич обходил камбуз за версту. Лёнька помогал молча, опустив глаза. А боцман Захар Дорофеевич всё чаще задумчиво смотрел на воду.
Была у Марфы одна странность. Замеченная сначала боцманом, а потом и другими. Она никогда, ни при каких обстоятельствах не брала в руки сырую рыбу. Если нужно было приготовить уху, она просила Лёньку: «Почисть, соколик. Разделай. Мне нельзя, руки потом воняют». Лёнька сначала не придавал значения, но потом заметил: когда она видела живую рыбу в ведре, глаза её темнели и она быстро уходила.
Однажды, проходя мимо камбуза ночью, Захар Дорофеевич услышал странный звук. Будто кто-то тихо, в голос, выл. Не по-людски, а по-звериному, надрывно. Он заглянул в щёлку: Марфа сидела на корточках, прижимая к груди большую щуку, которую Лёнька на утро наловил. Щука была ещё живая, била хвостом, а Марфа гладила её по скользкой голове и шептала: «Сестричка, кровинушка… прости… не могу я тебя… Не могу…»
Боцман отпрянул, перекрестился. Наутро он спросил напрямик:
— Марфа, ты чья будешь родом? Не с Нижней Тунгуски ли?
Марфа вздрогнула, половник выронила.
— С Енисея я, Захар Дорофеич. С низовьев. Дед мой — кето был. С той стороны.
— Ясно, — кивнул старый боцман. — Я так и подумал. Шаманила в роду?
— Было дело, — тихо ответила Марфа. — Только я не шаманю. Я молюсь просто. Рыбу — она живая тварь. Её нельзя просто так убивать. Надо душу её попросить.
Боцман больше не спрашивал, но стал к ней относиться с опасливым уважением. И Лёньке велел рыбу чистить самому, Марфу не беспокоить.
Конец навигации приближался. Буксир шёл в последний рейс, забирая баржи из Дудинки. Стоял холодный, промозглый сентябрь. Река посерела, небо нависло низко.
В тот вечер Ефим Лукич, мучимый совестью и тоской, напился вусмерть в машинном отделении. Напившись, полез на палубу. Мотало его из стороны в сторону. Увидел огонёк в камбузе — Марфа ужин готовила — и полез с повинной.
— Марфуша, прости меня, идола! — заревел он, падая на колени перед дверью. — Прости! Не со зла я! Душа моя смердит! Вижу, ты баба святая! Прости!
Марфа вышла на порог. Посмотрела на него сверху вниз. Взяла за шиворот, подняла, как котёнка, и, к удивлению Лёньки, наблюдавшего за этим, отвела в кубрик.
— Спи, Лукич. Утро вечера мудренее. Прощаю.
Но Лукич не успокоился. Через час, под утро, когда «Сокол» проходил опасный участок — Шверовский перекат, — пьяный механик снова вылез на палубу. Его повело, он поскользнулся на мокрой палубе и с диким криком рухнул за борт в ледяную воду.
— Человек за бортом! — заорал вахтенный.
Капитан дал задний ход, включили прожектора. Лодку спустили. Но в чёрной воде, при семибалльном ветре, найти человека было невозможно. Лукич ушёл под воду, даже не успев закричать второй раз.
Всю ночь искали. К утру прекратили. Команда притихла. Ефима Лукича было жалко, хоть и сволочью он был порядочной.
Марфа в ту ночь не сомкнула глаз. Она сидела на корме, кутаясь в старый тулуп, и смотрела на тёмную воду. Губы её шевелились.
Под утро, когда наступил самый глухой час, вода перед ней всколыхнулась. Из глубины, медленно, будто во сне, всплыла крупная рыбина. Это был таймень. Старый, серебряный, с чёрной спиной. Он плавно подплыл к самому борту и уставился на Марфу круглым немигающим глазом. Размером он был почти с человека.
— Отпусти, — тихо сказала Марфа рыбине. — Отпусти душу, хозяин. Не забирай. Он дурак, но не злой.
Таймень постоял, покачался на волне и ушёл в глубину, взмахнув широким хвостом.
А через час пришло сообщение по рации: ниже по течению, у посёлка, рыбаки на лодке подобрали полуживого мужика в тельняшке. Механика с буксира «Сокол». Выплюнул воды ведро, но живой.
Когда Ефима Лукича, синего от холода, доставили на борт, он, глядя на Марфу, перекрестился и бухнулся перед ней на колени при всей команде.
— Прости, Марфа. Ты меня из пучины вытащила. Я видел. Там, в воде, я видел твой лик. Ты меня вытащила.
— Вставай, Лукич, — устало сказала Марфа. — Не я тебя вытащила. Вода вынесла. От смерти не уйдёшь, если срок не пришёл. А твой, видать, ещё не пришёл. Живи.
В порт назначения пришли через неделю. Осенний ветер срывал последние листья с чахлых берёзок на берегу. Команда грузилась на автобус, чтобы ехать на зимние квартиры.
На пирсе Марфу ждал мужчина. Он сидел на скамейке, опираясь на две палки. Лицо бледное, осунувшееся, но глаза живые, смотрят с такой любовью, что воздух вокруг теплел.
— Арсюша! — Марфа бросила чемодан и кинулась к нему, припала к груди. — Господь с тобой! Как ты? Как ты доехал?
— Вовка, братан, привёз, — мужчина гладил её по голове, по косынке. — Не мог не встретить. Тоскливо мне без тебя, Шура… тьфу, Марфа то есть. Всё ждал, считал дни.
— А как же… как же ты? — она смотрела на его скрюченные пальцы, лежащие на палках. — Совсем не встаёшь?
— Потихоньку, — улыбнулся он. — Руки уже действуют. Может, к весне и ноги отпустит. Доктора говорят — чудо. А я знаю, кто за меня молится. Ты, Марфуша. Ты меня вытянула.
Она обернулась к стоящей на палубе команде. Лёнька вытирал рукавом мокрые глаза. Лукич смотрел в землю, переминаясь с ноги на ногу. Боцман Захар Дорофеич снял шапку.
— Прощайте, мужики! — крикнула Марфа, и голос её дрожал. — Спасибо вам за хлеб, за ласку! Не поминайте лихом!
— Прощай, Марфа Ильинична! — загудели голоса.
Капитан Быстрицкий подошёл к сходням.
— На следующий год с нами, Марфа?
— Нет, Павел Степанович, — покачала она головой. — Дома я теперь. Деньги я заработала. Долги отдала. Теперь дома.
Она подхватила свой видавший чемодан, взяла мужа под руку, и они медленно, шаг за шагом, побрели по мокрому асфальту к видневшейся вдалеке старой «Ниве».
— Вот тебе и баба на корабле, — проговорил боцман Захар Дорофеич, провожая её взглядом. — Не к беде она была, а к чуду.
— Это как сказать, — возразил капитан, кивнув на посиневшего, но живого Лукичу. — Тут и беда была рядом. Да обошлось.
Лёнька Вересов долго стоял на палубе, смотрел вслед машине, увозившей Марфу. Потом перевёл взгляд на реку. Енисей катил свои тёмные волны, спокойный и величественный. В глубине, у самого дна, кто-то плеснул тяжёлым хвостом. Таймень ли, щука ли, а может, просто вода играла. Кто ж их разберёт, эти речные тайны.
— Домой она пошла, — вздохнул Лёнька. — К мужу. К детям. Правильно.
— Ладно, Вересов, не кисни, — хлопнул его по плечу боцман. — Жизнь — она как река. Долгая. Авось, встретишь ещё свою Марфу. Только не на корабле. На корабле баба — это, знаешь… это редкостный цветок. Отцвёл — и славно.
В рубке загудел отходящий на зиму движок. Команда разбредалась по своим делам. А над Енисеем уже сгущались ранние северные сумерки, и казалось, что в их глубине, где-то у самого горизонта, плывёт, не касаясь воды, белая косынка поварихи Марфы.
Конец.
