Они заблудились по дороге на праздник к молодым дояркам, а попали в забытую Богом деревню, где их ждали только старухи. То, что должно было стать неловкой ошибкой, обернулось так
Серое небо низко нависало над тайгой, тяжёлое, будто набухшее влагой одеяло. Сани бежали ходко, полозья с тихим шипением резали слежавшийся наст, и только комья снега из-под копыт пегой лошадёнки по кличке Ветерок разлетались в стороны, добавляя суеты этому застывшему пейзажу.
— Ну, Леха, держись! — Лешка Черепанов, коренастый парень с рыжеватым чубом, выбившимся из-под шапки, хлопнул приятеля по спине в ватнике. — Сейчас приедем, и такая любовь начнётся! Девки Бережковские — они же знаменитые на весь совхоз! Ударницы, красавицы, поди, все при параде.
Сергей, которого все звали просто Серый, только хмыкнул, поправив на коленях тяжелую сумку с подарками. Он был понатуре поспокойнее, рассудительнее, что ли.
— Ты бы, Лёха, поумерил пыл. Там не просто девки, там передовая бригада. Доярки, поди, с утра на ногах. Устали. А ты со своими ухаживаниями.
— А ухаживания — это лучшее лекарство от усталости! — Лёха подмигнул и, достав из кармана мятую гармошку-тальянку, пробежался по кнопкам. — Это ж восьмое марта, Серый! Законный бабий праздник. Директор наш, Егор Петрович, сам сказал: «Поздравить по высшему разряду». А что есть высший разряд для бабы? Внимание, забота и чтоб мужик рядом был. Пусть даже временно. Запевай!
И Лёха, не дожидаясь поддержки, затянул тонким, но довольно приятным голосом:
— Светит месяц, светит ясный, светит белая луна…
Серый вздохнул, но в душе у него тоже шевельнулось предвкушение. Действительно, праздник. Выбрались из своей Дубровки, где каждый день одно и то же: ферма, дом, ферма. А тут — дорога, лес, и впереди — чужая деревня, незнакомые лица. Может, и правда, интересно выйдет.
Мысль о директоре Егор Петровиче Лузгине пришла к нему не случайно. Лузгин был мужик новый, года три как из города назначили, но уже успел зарекомендовать себя хозяйственником дотошным и справедливым. Вчера, на планерке, он сам вызвал Леху и Серого.
— Тут такое дело, орлы, — сказал он, хмурясь в бумаги. — Из области грамота пришла на бригаду Бережковскую. Надо вручить. И подарки захватите. В культмаге отоварился, платки там, конфеты. Восьмое марта на носу. В ногах правды нет, а на санях — самая что ни на есть. Дороги-то замело. Берите Ветерка в конюшне, он смирный, дорогу знает. В Бережки он не раз бегал, к тамошней конюшне. Так что не заблудитесь.
Вот и не заблудились. Только лес вокруг становился всё гуще, а дорога, и без того узкая, совсем пропала, превратившись в едва заметный след, петляющий между вековых сосен. Ветерок, до этого бежавший бодро, сбавил шаг, прядая ушами и словно прислушиваясь к чему-то.
— Леха, — Серый насторожился, — а тот ли это поворот? По времени мы уже должны были доехать. Деревня-то, говорили, сразу за логом.
— Да брось ты, — отмахнулся Лёха, но гармошку убрал. — Ветерок не подведёт. Дед Федот с конюшни сказал: конь умный, сам куда надо свернёт. Вон, гляди, тропка накатанная. Значит, люди ездят.
«Тропка» действительно вилась, но больше походила на лыжню, только широкую. Она нырнула в распадок, где сумрак сгустился настолько, что пришлось щуриться. Ельник расступился неожиданно, и перед ними открылась маленькая, занесённая по самую макушку деревня. Домов десять-пятнадцать, приземистых, с сугробами до окон, жались друг к другу, будто греясь. Над одной из труб вился жидкий дымок.
— Приехали, — выдохнул Серый с облегчением. — Бережки.
Они въехали в деревню, разглядывая покосившиеся заборы и заколоченные ставни на некоторых избах. Жизнью здесь, казалось, не пахло. Только у одного дома, побольше остальных, с вывеской «Сельский клуб», крыльцо было расчищено до самого дерева.
— Что-то не видать передовой бригады, — с сомнением протянул Лёха. — Может, они все в клубе, гуляют уже?
Привязав Ветерка к покосившемуся столбу, парни подхватили сумку и вошли внутрь. Теплый, спертый воздух пахнул на них печным жаром, квашеной капустой и… неожиданно вкусной сдобой.
— Здорово, народ! — гаркнул Лёха с порога, привычно расплываясь в улыбке. — С праздником вас, с Восьмым мартомая!
И осёкся.
За длинным столом, покрытым выцветшей клеенкой, сидели не девчата. За столом сидели бабушки. Много бабушек. В платках, в тёплых кофтах, с морщинистыми лицами и цепкими, живыми глазами. Их было человек двенадцать, и все они с нескрываемым интересом и добродушным удивлением уставились на вошедших.
— Ой, батюшки, — всплеснула руками самая бойкая на вид, сидевшая во главе стола. — Гости-то какие! Вы откуда же это, соколики? Из Дубровки, что ль? К нам давненько никто не заглядывал, разве что участковый.
Серый, покрасневший до корней волос, толкнул Лёху локтем. Тот открывал и закрывал рот, пытаясь переварить увиденное.
— Мы это… — наконец выдавил он. — От Егора Петровича, значит. Директора совхоза. С поздравлениями. И грамоту везем. И подарки.
Бабушки оживились, зашептались.
— Это какой же Егор Петрович? Лузгин, что ли? — спросила другая старушка, помоложе, с хитринкой в глазах. — Слыхали про такого. Новый, говорят, хозяйственный. А грамоту-то нам за что?
— Ну как за что? — Лёха начал понемногу приходить в себя, решив, видимо, не портить торжество. — За труд, поди. За успехи. — Он развернул свернутую в трубочку грамоту и начал читать вслух: — «Награждается передовая женская бригада деревни Бережки…» — голос его дрогнул. — Бережки…
— Так это ж вы, милые, ошиблись, — ласково сказала та, что первой заговорила, представившись позже Анной Филипповной, местной заведующей клубом на полставки и главной заводилой. — Деревня наша не Бережки, а Заовражье. Бережки-то в другой стороне, верстах в пятнадцати отсюда, за Медвежьим логом. А мы тут, стало быть, совсем одни, забытые.
Повисла неловкая пауза. Серый готов был сквозь землю провалиться. Лёха растерянно вертел грамоту в руках. Но Анна Филипповна хлопнула в ладоши:
— А ну, девоньки, чего гостей пытаем? Люди с добром приехали, с мороза, с дальней дороги! Неча на пороге держать! А ну-ка, раздевайтесь, ребята, проходите к столу. У нас тут, считай, девичник. Восьмое марта всё ж таки. Хоть и старые мы девки, а праздник помним. И стол, сами видите, не пустой. Вон и соленья наши, и пироги с капустой, и картошечка с лучком, и наливочка яблочная, сама делала.
Парни только переглянулись. Отказываться было неловко, да и морозный воздух сделал своё дело — в животах заурчало. Сняв полушубки, они присели с краю, но бабушки тут же пересадили их на почётные места в центре.
— Да не тушуйтесь вы, — подбадривала их баба Нюра, самая старенькая, с глазами, выцветшими до небесной голубизны. — У нас хоть и не Бережки, а люди тоже хорошие. Все, поди, при деле. Я, вот, до самой пенсии в колхозе работала, справку имею. А это Катерина, она у нас по грибы-ягоды первая.
— А ну, Анна, давай-ка баян! — крикнула та самая Катерина, бойкая старушка с веселыми морщинками вокруг глаз. — Пусть парни спляшут!
Анна Филипповна, недолго думая, достала с этажерки старенький, но бережно хранимый баян, растянула меха. И полилась музыка. Сначала задушевная, про «Ой, цветет калину», а потом и плясовая, дробная, залихватская.
Лёха, чья природная жизнерадостность быстро взяла верх над смущением, подхватил бабку Катерину и пошёл с ней вприсядку, да так, что половицы заходили ходуном. Серый сначала стеснялся, но потом даже он, улыбаясь, захлопал в такт, а когда баба Нюра протянула ему рюмку прозрачной, чуть маслянистой жидкости, махнул рукой и выпил за здоровье хозяек. Наливка оказалась мягкой, пахла яблоками и летом, и сразу разлилась теплом по жилам.
— Это мы, Серёженька, сами давили, — пояснила баба Нюра, подкладывая ему пирожок. — У нас в Заовражье яблони-дички вдоль оврага растут. Яблочко мелкое, но наливка из него — пальчики оближешь. Кушай, милый, кушай.
Платки, которые парни достали из сумки, были встречены с неподдельной радостью. Каждая бабушка бережно разворачивала свой, примеряла, повязывала по-разному, и вскоре клуб заиграл новыми красками — ярко-красными, синими, зелёными пятнами на фоне скромных кофт.
— Прямо как девчонки расфуфырились! — смеялась Катерина, крутясь перед маленьким зеркальцем.
— Вы для нас сегодня и есть девчонки, — нашелся Лёха, окончательно освоившись. — Самые лучшие, самые красивые! С праздником вас, дорогие!
Время полетело незаметно. Пели частушки (бабушки знали их великое множество, порой очень озорные), вспоминали молодость, расспрашивали парней о житье-бытье в Дубровке, о новом директоре. Серый рассказал про ферму, про коров, про то, как Егор Петрович новую доильную установку обещал. Слушали его с вниманием, вздыхали, качали головами.
— Хороший, видать, мужик, — подвела итог Анна Филипповна. — Только до нас у него, поди, руки так и не дойдут. Мы ж на отшибе, никому не нужны. Дорогу зимой вообще не чистит никто. Вот так и живём.
Лёха, у которого от наливки и общего тепла на душе стало совсем хорошо, махнул рукой:
— А давайте мы к вам ещё приедем! Весной, на мотоцикле! У меня «Урал» с коляской, тридцать шесть лошадиных сил! Вмиг домчу любую из вас до райцентра, если надо.
— Ой, Лёшенька, спасибо на добром слове, — улыбнулась баба Нюра. — А мы тебе гостинцев соберём. И грибков, и яблочной пастилы.
Когда за окнами начало темнеть, парни спохватились.
— Ох, бабоньки, нам же ехать пора! — Лёха вскочил, чуть не опрокинув табурет. — Темнеет рано, в лесу заблудимся. Ещё раз спасибо вам огромное! Душевно посидели.
— И вам спасибо, что не побрезговали, — Анна Филипповна и ещё несколько женщин вышли проводить их на крыльцо. — Вы уж извиняйте, что не тех поздравили.
— Да ладно вам, — отмахнулся Серый, которому здесь стало по-настоящему хорошо и спокойно. — Может, оно и к лучшему.
Они уже отвязали Ветерка, как вдруг Лёха, уже забравшийся в сани, хлопнул себя по лбу.
— Стой! А грамота? Она же Бережкам! А платки? Мы ж их отдали!
— Ты что, предлагаешь сейчас зайти и отобрать? — тихо спросил Серый.
Лёха почесал затылок. Перед глазами стояли счастливые лица бабы Нюры в новом красном платке и благодарные глаза Анны Филипповны.
— Эх, — только и сказал он. — Поехали. Разберёмся завтра.
Всю обратную дорогу они молчали. Каждый думал о своём. Серый — о том, как обрадуются настоящие доярки из Бережков, когда узнают, что их грамота и подарки ушли каким-то забытым богом старухам. Лёха — о том, что скажет Егор Петрович. А Ветерок, словно чувствуя их настроение, бежал быстро и ровно, и вскоре впереди замаячили огни Дубровки.
Наутро их вызвал директор. Егор Петрович сидел за столом, нахмурившись и постукивая пальцем по развёрнутой карте района. Рядом, привалившись к стенке, стоял комсорг Володя Кротов, молодой парень в очках, который славился своим острым языком и любовью к розыгрышам.
— Ну, герои-любовники, — начал Егор Петрович без особого, впрочем, гнева. — Докладывайте. Как съездили? Барышень порадовали?
Лёха переступил с ноги на ногу, кашлянул в кулак.
— Так точно, Егор Петрович. Порадовали. То есть, не совсем так… В общем, не до тех доехали.
— Это как? — брови директора полезли вверх.
— А вот так, — вмешался Кротов, усмехаясь. — Вместо Бережков в Заовражье попали. Это, Егор Петрович, такая деревушка за Медвежьим логом. Там одни старухи живут, вдовы да одинокие. Ни дороги, ни света толком. Мы про неё и забыли совсем.
— В Заовражье? — переспросил Егор Петрович. Он полез в ящик стола, достал какую-то старую, пожелтевшую папку, полистал. — Заовражье… Так там же, по данным прошлой переписи, населения… — он присвистнул. — Восемнадцать человек. И все пенсионеры. А мы им, выходит, грамоту за трудовые успехи?
— Так они и обрадовались, — не выдержал Серый. — До слёз, можно сказать. Приняли нас, накормили, напоили. Платки эти… как примеряли, глаз не оторвать. А потом, когда узнали, что ошиблись, сами хотели всё вернуть. Но мы… не стали брать. Неудобно. Душевные они очень.
— А грамота? — строго спросил Егор Петрович.
— Грамоту мы… прочитали, конечно. Вслух. Но там название деревни, сами понимаете. Они и не поняли ничего, наверное. — Лёха опустил голову.
Кротов хмыкнул и отвернулся к окну, пряча улыбку. Егор Петрович минуту молчал, барабаня пальцами по столу. Потом встал, прошёлся по кабинету.
— Значит, душевные, говорите, старушки? — спросил он, остановившись напротив парней.
— Очень, — подтвердил Лёха. — Баба Нюра — ветеран труда, справку показывала. Катерина — по грибам-ягодам мастерица. Анна Филипповна — завклубом у них. Они, Егор Петрович, про дорогу говорили, что не чистят. И про печку в клубе, что разваливается.
Егор Петрович снова прошёлся по кабинету. Потом решительно направился к вешалке, снял полушубок.
— Володя, — бросил он Кротову. — Бери в гараже уазик, поедешь со мной. В Бережки. Девчат поздравлять, как положено, с опозданием, но с подарками. А потом… — он обернулся к Лехе и Серому. — А потом, орлы, поедете с нами. В Заовражье это ваше. Покажете дорогу. И сами извинитесь перед бабушками за вчерашнюю путаницу. Хотя, судя по вашим рассказам, извиняться нам, наоборот, надо перед ними. За то, что забыли.
— Егор Петрович! — Лёха аж просиял. — А мы с собой чего-нибудь взять можем? Ну, кроме платков новых? У меня дома банка мёда есть, свой, с пасеки.
— И у меня, — подхватил Серый. — Сало домашнее, копчёное.
— Берите, — разрешил Егор Петрович, застёгивая пуговицы. — В хозяйстве пригодится. Только, Кротов, — обернулся он к комсоргу. — Чтобы без шуточек сегодня. Люди пожилые, серьёзные. Им внимание нужно, а не наши прибаутки.
Кротов, который уже надевал очки, делая лицо предельно серьёзным, кивнул.
— Вас понял, Егор Петрович. Максимально официально.
В Бережках их встретили, конечно, с недоумением. Доярки, уставшие после праздничной смены (скот-то кормить надо каждый день), смотрели на опоздавших гостей без особого энтузиазма. Но Егор Петрович умел говорить с народом. Он извинился, коротко и искренне, объяснил путаницу, вручил грамоту (новую, специально заказанную, и уже с правильным названием) и подарки — те же платки и конфеты, но в двойном размере, чтобы сгладить неловкость. Девчата подобрели, позвали чаю, но директор отказался, сославшись на срочные дела.
Дорога в Заовражье оказалась именно такой, как описывали бабушки. Уазик, рыча, пробивался через сугробы, пару раз садился на мосты, и парни вылезали откапывать его. Но Егор Петрович был непреклонен: «Надо так надо».
Когда машина наконец выползла к околице Заовражья, солнце уже клонилось к закату, но его лучи, пробившись сквозь тучи, на мгновение осветили заснеженные крыши, сделав их похожими на пряничные домики. У клуба дымила труба.
Анна Филипповна, увидев машину, а из неё — Леху и Серого и ещё двоих незнакомых мужчин, вышла на крыльцо, запахнув шаль.
— Батюшки, опять гости? — всплеснула она руками. — Да что ж это сегодня за день такой?
Егор Петрович, кряжистый, в расстегнутом полушубке, поднялся на крыльцо, снял шапку, обнажив седую голову.
— Здравствуйте, хозяюшки. Принимайте гостей непрошеных. Директор совхоза Лузгин Егор Петрович. А это мой помощник, Владимир. Извините, что без приглашения.
— Да проходите, проходите, гости дорогие! — засуетилась Анна Филипповна, но в глазах её читалось недоумение. — А вы… вы по какому делу?
— По делу и без дела, — улыбнулся Егор Петрович, проходя в клуб. — Вчера тут мои орлы, — кивнул он на Леху и Серого, — набедокурили. Вместо одних девчат, других поздравили. Так я приехал разобраться.
В клубе уже собирались бабушки. Кто-то пришёл в новых платках, подаренных вчера. Увидев начальство, они смутились, некоторые попытались снять платки, спрятать.
— Да не надо, не прячьте, — остановил их Егор Петрович. — Оставьте. Это теперь ваше. По праву. Раз уж так вышло. А вот это, — он поставил на стол привезённые сумки, — вам от совхоза. Заодно уж, раз приехали. Мёд вот, сало домашнее, ребята от себя передают. Конфеты, печенье к чаю. И платки новые. Чтоб было во что переодеться.
Бабушки загудели, заохали. Баба Нюра, та самая, с голубыми глазами, всплеснула руками:
— Да что ж вы, Егор Петрович, мы и старым рады! Не надо нам новых-то! Вы уж простите нас, старых, что не доглядели, грамоту вашу областную взяли.
— Про грамоту, — Егор Петрович подошёл к столу, взял ту самую грамоту, что всё ещё лежала на видном месте. — Вот эту грамоту, Анна Филипповна, я у вас забираю. Потому что она не ваша. Но взамен, — он полез во внутренний карман и достал свёрнутый лист, — я привёз вам другую. От совхоза. От меня лично. За гостеприимство, за душевность, за то, что вы здесь, на краю земли, держитесь, не сдаётесь. И за то, что моих балбесов, — кивок в сторону притихших Лехи и Серого, — как родных встретили.
Он развернул лист и прочитал вслух:
— «Благодарственное письмо жителям деревни Заовражье за многолетний труд, сохранение традиций и активную жизненную позицию. Глава совхоза «Дубровский» Е.П. Лузгин».
В клубе стало так тихо, что слышно было, как потрескивают дрова в печке. А потом баба Нюра, та самая тихая баба Нюра, вдруг всхлипнула и закрыла лицо платком — новым, красным, вчерашним.
— Ну что ты, Нюра, что ты, — засуетилась вокруг неё Катерина, но у самой глаза тоже заблестели. — Радость-то какая, понимать надо! Нас, старых, и не забыли совсем!
— А теперь, — Егор Петрович хлопнул в ладоши, пытаясь разрядить обстановку, — давайте-ка, девчата, накрывайте стол. Владимир, — обратился он к Кротову, — а ну-ка, тащи из машины всё, что мы захватили. И про печку, Анна Филипповна, не переживайте. Как только весна, так и пришлю печников. Обещаю.
— Да как же, Егор Петрович, — растерянно залепетала Анна Филипповна. — У нас и стол-то небогатый…
— Богатство не в столе, Анна Филипповна, богатство — в душе, — веско сказал директор. — А душа у вас, я вижу, широкая. Ну-ка, Леха, Сергей, помогайте женщинам!
Вечер в Заовражье выдался на славу. Пили чай с мёдом и бабушкиными пирогами, потом, конечно, включили баян. И если вчера парни плясали с бабушками, то сегодня сам Егор Петрович, отставив солидность, пошёл вприсядку с бойкой Катериной, да так лихо, что Кротов только очки поправлял да подпевал.
А когда уже совсем стемнело, и пора было собираться в обратный путь, на крыльце случился разговор, который многое изменил.
— Скажите, Анна Филипповна, — спросил Егор Петрович, закуривая на крыльце. — А что же мужиков-то у вас совсем нет? Одни бабы?
— А нету, Егор Петрович, — вздохнула она. — Кто погиб, кто поумирал от ран и болезней, кто разъехался. Остались мы, солдатки да вдовы. Я вот, мужа схоронила двадцать лет назад, на лесоповале задавило. Нюра — вдова участника войны, ещё с сорок пятого одна. Катерина мужа проводила на заработки в город, да так и не дождалась. Вот и кукуем.
Егор Петрович затянулся, глядя на тёмный лес, обступивший деревню.
— А по хозяйству кто помогает?
— Сами как-то. Дровишки пилим потихоньку, воду носим. У кого силы есть — огород копают. Помогаем друг дружке. Привыкли.
Он ничего не сказал, только кивнул. Но Леха, вышедший следом, заметил, как у директора потемнели глаза, и как сжалась в кулак его рука, лежащая на перилах.
Прошло два месяца. Растаял снег, зазеленела тайга, зацвели дикие яблони в овраге за Заовражьем. В самой деревне тоже произошли перемены. В клубе сложили новую печь — жаркую, кирпичную. Дорогу, пусть грунтовую, но проходимую для трактора и грузовика, пробили от самой Дубровки. А однажды, в конце мая, к дому Анны Филипповны подкатил мотоцикл «Урал» с коляской. За рулём сиял Лёха, а в коляске, прижимая к себе ящик рассады помидоров, сидел Серый.
— Принимайте пополнение, бабы! — закричал Лёха. — Егор Петрович велел огородную кампанию начинать! А то у вас, говорят, руки коротки до пахоты. Мы вам тут землицы привезли, удобрений, и руки свои, заодно.
И завертелась работа. Оказалось, что у бабы Нюры сын объявился, который нашёлся через военкомат, приехал с семьей из Казахстана, и теперь помогал матери. К дому Катерины зачастил на выходные плотник из соседнего леспромхоза, вдовец, с которым они познакомились на ярмарке в райцентре. А в клубе теперь по субботам не только баян играл, но и работала небольшая библиотека, которую организовал Кротов, привезя ящик книг из совхозного фонда.
Самое же главное случилось в середине лета. Егор Петрович Лузгин приехал в Заовражье на старом совхозном газике не один. Рядом с ним сидела женщина — стройная, с седыми волосами, аккуратно уложенными в пучок, и удивительно светлыми, молодыми глазами. Это была Александра Ивановна, его бывшая школьная учительница, которую он разыскал после того вечера в клубе. Она жила одна в городе, и Егор Петрович, вспомнив разговор с Анной Филипповной о женском одиночестве, предложил ей переехать в Заовражье.
— Тут тихо, воздух, люди душевные. А я рядом буду, не брошу. И вам, и им польза — библиотеку наладить, клуб возглавить.
Так и вышло. Александра Ивановна оказалась не только замечательным библиотекарем, но и душой общества. Она организовала в клубе вечера поэзии, научила бабушек вышивать крестом новые узоры, а по воскресеньям читала им вслух классику.
Прошёл ещё год. В клубе деревни Заовражье снова накрывали стол. Восьмое марта. За столом, покрытым белой скатертью, сидели не только бабушки. Рядом с Анной Филипповной сидел ее сын с невесткой и внуком, рядом с Катериной — её новый муж, плотник дядя Миша, который перебрался к ней жить. Баба Нюра, румяная и счастливая, командовала разносолами. Лёха и Серый, уже не парни, а солидные мужчины, приехали с женами и детьми. Кротов, серьёзный и важный, вручал подарки.
За столом, во главе, сидели Егор Петрович и Александра Ивановна, тихо переговариваясь и улыбаясь.
— А помните, Егор Петрович, — вдруг спросила Анна Филипповна, разливая по рюмкам яблочную наливку, — как два года назад двое балбесов к нам в клуб ввалились, грамоту принесли не на ту деревню? Мы тогда и посмеялись, и погуляли славно.
— А то как же, — улыбнулся Лёха, поглаживая рыжеватую бородку. — Это я и есть, главный балбес. С гармошкой.
— И я с ним в паре, — добавил Серый.
— А знаете, — сказала тихо Александра Ивановна, и все притихли. — Я ведь тогда, в тот самый день, в городе одна сидела и думала: ну вот, ещё одна весна, ещё один праздник, а я никому не нужна. А ошибка ваша, Лёша, обернулась для многих судьбой. Для меня — точно.
— Это не ошибка, — вдруг сказал Егор Петрович, вставая. Он поднял рюмку. — Это была самая правильная дорога в нашей жизни. Дорога, которая привела нас туда, где нас ждали. Где мы оказались нужны. Выпьем за то, чтобы в жизни всегда находилось место для таких вот неслучайных случайностей. За вас, наши дорогие «девчата»! И за то, чтобы вы всегда ими оставались — в душе.
— За девчат! — подхватили все.
И снова, как и в тот первый раз, Анна Филипповна взяла в руки старенький баян. Но теперь меха его звучали как-то по-особенному, звонко и чисто, словно и они помолодели за эти два года. И полилась песня, сначала тихая и задушевная, а потом всё громче, всё радостнее, вырываясь из распахнутых окон клуба в летнюю ночь, к звёздам, к тайге, которая больше не казалась мрачной стеной, а была просто домом — большим, надёжным, своим.
Светлый месяц заглянул в окно, осветив счастливые лица. Баба Нюра, в своём любимом красном платке, подпевала, и слёзы счастья текли по её морщинистым щекам, но она их не вытирала. Это были хорошие слёзы. Слёзы благодарности за то, что жизнь продолжается, что она кому-то нужна, что есть у неё теперь и сын, и внуки, и новые подруги, и самое главное — надежда, которая, как известно, умирает последней, а в Заовражье, кажется, и вовсе решила поселиться навсегда.
