1942 год. Они выжили, когда колонну разбомбили немцы под Ростовом, спрятались в стогах сена, где их нашла местная красавица, и чтобы выжить снова, ему пришлось стать её «мужем» на глазах у немцев
Исполненная воля
Лето 1942 года в Ростовской области выдалось знойным и безжалостным. Воздух над укатанной грунтовой дорогой дрожал от марева, смешиваясь с клубами пыли, взбиваемой колёсами грузовиков. Колонна, словно усталый стальной змей, извивалась меж бескрайних, выжженных солнцем полей. Солдаты в кузовах, сбросив шинели, молчаливо наблюдали за проплывающими мимо хуторами. Одни, укачанные монотонным гудением мотора и ритмичной тряской, дремали, покачиваясь в такт ухабам; другие, прищурившись, курили самокрутки, а их взгляды, уставшие и отрешённые, терялись в золотистой дали скошенных хлебов. Тишину нарушал лишь рокот моторов да редкие, скупые реплики.
Гул появился внезапно, нарастая с непостижимой скоростью, превращаясь из далёкого шороха в оглушительный рёв, наполняющий всё небо и всю землю. В следующие мгновения мир взорвался огнём, грохотом и стальным визгом. Казалось, само солнце померкло, закрытое крыльями адских машин. Грузовики, будто картонные коробки, вздрагивали от ударов, вспыхивая алыми и оранжевыми цветами. Люди кричали, вскакивали, падали, и их крики сливались с треском горящего металла. Ад длился недолго – может, минуту, может, вечность. И так же внезапно, как начался, он сменился оглушительной, давящей тишиной, нарушаемой лишь треском догорающего железа да стонами.
Рядом, у обочины, среди помятых ковылей и полыни, лежали трое: Илья, Геннадий и Тихон. Сознание возвращалось к ним медленно, сквозь густой туман контузии и непонимания. Первым очнулся Илья, ощутив во рту вкус пыли и гари. Он попытался пошевелиться, и острая боль в плече прояснила мысли. Рядом стонал Геннадий, пытаясь подняться на локти. Тихон лежал неподвижно, уткнувшись лицом в сухую землю.
Тихон сделал несколько неуверенных шагов, споткнулся и тяжело опустился на колени. Его мощные плечи содрогнулись.
– Братцы… Андрея… – прошептал он, и его голос, всегда такой уверенный, дрогнул и сорвался. Он провёл крупной, мозолистой ладонью по лицу, смахивая несуществующую грязь, а может, слёзы.
Вокруг повисла тишина, густая и горькая, пропитанная запахом горящей солярки и крови. У Геннадия, который уже подполз к одному из раненых, на глазах выступили слёзы.
– Ребят, надо уходить, – глухо, сквозь стиснутые зубы, произнёс Илья. – Немец рядом.
– Ты чего? Своих оставим? – ахнул Геннадий, безуспешно пытаясь приподнять голову бесчувственного товарища.
– Выбираемся, кто уцелел, – прозвучал тихий, но твёрдый голос Николая. Он стоял чуть поодаль, бледный, с окровавленным виском. – Выведем тех, кто ещё может идти. Как укроемся – вернёмся. Не так уж много их осталось.
Он посмотрел на Тихона, затем перевёл взгляд на неподвижное тело Андрея и тяжело вздохнул. Этот паренёк, вечно улыбчивый и неунывающий, с тёмными, как спелая черника, глазами, был всеобщим любимцем. Он умел рассказывать такие истории о далёких горах своего Кавказа, что даже в промозглой землянке становилось теплее. Часто вспоминал он свою мать, Евлампию, говорил о ней с такой нежностью, что у суровых солдат смягчались взгляды.
– Да, – тихо сказал Илья. – Не увидит больше матушка своего сынка.
Он с горечью смотрел на молодое лицо, искажённое болью даже в беспамятстве. И вдруг что-то заставило его нахмуриться. Илья присел, затаив дыхание, и осторожно приложил ладонь к шее Андрея.
– Братцы! Да он дышит! Сердце бьётся! – воскликнул он, и в его голосе прорвалась надежда. – Тихон, ты крепче всех, тащи его! Гена, веди Седого, я другим помогу.
Спасительным островком в этом море смерти и открытого пространства стали стога сена, темневшие в отдалении, у края поля.
– Вон стога, – прошептал Илья, указывая кивком. – Зароемся, переждём до утра. А там видно будет.
Свежее, пахнущее летом и солнцем сено показалось им мягче любой перины. Усталость навалилась такая, что даже голод и жажда отошли на второй план. Лежа в тёмном, душном укрытии, каждый думал об одном – о весёлом голосе Андрея, которого так не хватало сейчас. Его шутки, его басовитый, ещё не огрубевший смех были лучшим лекарством от страха и отчаяния. Но он лежал без движения, и наспех наложенная повязка из портянок медленно пропитывалась алым.
– Братцы… слышите, девчата поют? – раздался вдруг слабый, хриплый голос из темноты.
– Андрей? Ты что ли? – прошептал Тихон, не веря своим ушам.
– Ага, – послышался едва слышный ответ.
– Живой, прям?
– Вроде… Жив. Только живот горит, и ног не чувствую.
– Да Бог с ними, с ногами! Живой – и слава Богу!
– И то верно… Доберёмся до госпиталя – мне там новые приделают, железные.
В стогу кто-то тихо фыркнул. Шутки Андрея, даже сквозь боль, действовали на ребят как бальзам. Само его пробуждение казалось чудом, маленькой победой над смертью.
– Ты, Андрюха, как всегда, – шепнул Николай, – на ладан дышишь, а всё про девиц.
– Да не мерещатся они мне! Поют, ей-Богу, слышу!
– Бредишь. Утро, поле пустое. Какие девицы?
– А вы будто не слышите?
Солдаты усмехнулись, решив, что товарищ бредит. И в тот же миг до них донеслись лёгкие, словно шелест листвы, женские голоса, доносившиеся с поля.
– И впрямь девчонки! – изумился Тихон.
Он первым выбрался из стога, и его появление вызвало лёгкий испуганный визг. Несколько девушек с холщовыми мешками в руках отпрянули, готовые броситься бежать. Увидев других бойцов, выбирающихся из сена, они окончательно растерялись. Но, присмотревшись к измождённым, закопчённым лицам и окровавленным гимнастёркам, осторожно приблизились.
Самой смелой среди них оказалась девушка с тёмными, собранными в тугой узел волосами и умными, строгими глазами. Её звали Анфиса.
– Никак мы, солдатики, помочь не сможем, – сказала она тихо, но твёрдо. – Немцы на хуторе. В дома ходят, проверяют. Мы бы и рады, да худо будет всем.
– Воды хоть принесите, да если бинты найдутся, – попросил Тихон. – А уж если подкрепиться чем – так по гроб жизни благодарны будем.
– Воды и тряпья найдём, – кивнула Анфиса. – А еды… мы и сами пришли зёрнышки собирать, что после жатвы осталось. Семьи голодают.
В этот момент из стога показалось бледное, чумазое лицо Андрея. Его белые зубы, сверкнувшие в широкой, хоть и слабой улыбке, были так неожиданно ясны на фоне закопчённой физиономии, что одна из девушек не удержалась от улыбки.
– А чего смешного-то, красавицы? – нахмурился Андрей, стараясь придать голосу суровость. – Своих выручайте, не зубоскальте.
– Чего это ты раскомандовался? – хмыкнула высокая, статная девушка с густой русой косой. Её звали Лидия. – Умылся бы для начала, потом и приказывал.
– Да я ж не за себя, – заявил Андрей, – а за товарищей. Не выбраться нам без вашей помощи. Погибнем мы – и ваш хутор так под немцем и останется. А вот ежели прикроете…
Среди девушек снова началось смятение, но Анфиса цыкнула на подруг. Она пристально посмотрела на молодого бойца, чьё лицо, полное упрямства и надежды, выглядывало из сена.
– А он дело говорит, – произнесла она задумчиво. – Кому, как не нашим, нас спасать? Попрячем ребят по домам, окрепнуть дадим.
Под покровом наступающей ночи бойцов разобрали по хатам. Риск был огромен – немцы бесцеремонно хозяйничали на хуторе, забирая последнее. Но хуторяне, не сговариваясь, отдавали спасённым последние крохи, выхаживали раны. Николая спрятали на чердаке у вдовы Глафиры. Тихон нашёл приют в её же подвале. Кого куда – решали быстро, понимая опасность. Андрея взяли в дом к семье Орловых, где жила та самая Лидия.
– Ох, беда нам всем будет, коли прознают, – качала головой пожилая хозяйка, Марфа Семёновна, мать Лидии. – Ох, и худо придётся.
Она ворчала, но поила раненого парня отварами из собранных трав, шептала что-то, гладила по голове и называла сынком.
– Куда же его положить? – тревожилась Лидия. – В подвале сыро и холодно, не выживет.
– Не переживёт ночи, – мрачно подтвердила Марфа Семёновна.
– Не надо мне ночь, – проговорил Андрей, стиснув зубы от боли. – Я по ночам со своими. Мне бы днём хорониться.
– Да куда ж ты, бедовый, со своей дырой в животе? – сердито прикрикнула на него старушка. – Лежи, пока заживать не начнёт!
– Ежели ждать, пока заживёт, немец тут обоснуется навечно, – упрямо отвечал Андрей. – Днём буду прятаться, а ночами на разведку.
Поняли Орловы, что спорить бесполезно. Парнишка, несмотря на молодость, рассуждал здраво и умел убеждать.
– Ты откуда такой взялся, пострел? – спросила Марфа Семёновна с невольным уважением в голосе. – Молодой, а бравый.
– С Кавказа я, – с гордостью ответил Андрей. – И не так уж молод.
– А сколько ж тебе?
– Да двадцать скоро стукнет!
– Да уж, старик, – усмехнулась старушка.
Они долго думали, где укрывать парня днём. Идея пришла Лидии. Она указала на пухлую, старую перину, лежавшую на кровати.
– Да ты с ума сошла! – возмутилась мать. – Это ж на виду!
– Не про кровать, мам, а про перину! Её распороть, он внутри укроется, а мы зашьём. И пусть лежит в дальней комнате. Немец хоть всё обыщи – ничего не увидит.
Марфа Семёновна и Лидия переглянулись. Решение было рискованным, но иным путём не было. Андрей пошутил, что даже у родной матери на такой перине не спал. Женщины принялись за работу.
Как ни отговаривали его Марфа Семёновна и Лидия, ночью Андрей, превозмогая боль, выбирался к товарищам. Возвращался под утро, бледный и обессиленный, проглатывал скудный завтрак и позволял зашить себя в пуховый кокон. Так начинался их странный, вынужденный быт.
Опасность пришла, откуда не ждали. Соседка Агафья, любившая поболтать, как-то зашла в гости. И, словно почуяв неладное, упросила Лидию показать ей новое тканое полотно в дальней комнате. Увидев перину, она замерла.
– Лидка, ты глянь-ка…
– Да чего там? Пойдём чай пить.
– Нет, смотри! Перина-то… дышит!
– С ума ты сошла, Агафья! Как перина дышать может? – сердце Лидии заколотилось.
– Да говорю тебе, дышит! Колышется!
Силком вывела Лидия соседку из дома, суетливо заговорив о сплетнях, которые та, якобы, распускает. Агафья, оскорблённая, ушла, но про «дышащую перину» больше не заикалась.
Окрепнув, бойцы сумели связаться со своими и передать сведения. Хутор был освобождён. Отряду предстояло двигаться дальше. Андрей, едва ставший на ноги, рвался в путь, но, сделав несколько шагов, едва не упал.
– Я с вами, братцы! – упрямо твердил он.
– Окрепнешь – догонишь, – сказал Тихон, теперь их командир. – Пока от тебя одни хлопоты.
Но упрямство Андрея было сильнее. И тут снова пришла беда – на хутор нагрянула новая немецкая часть. И в этот момент Марфа Семёновна, узнавшая о визите врагов, схватила Андрея за руку.
– Слушай, бедовая голова! Сейчас немец придёт, и он по-нашему понимает. Спрятаться уже не успеешь. Будешь делать, как я скажу, и молчать. Как немой, ясно?
– Да как же это?
– Делай, как велю! Не то всех погубишь!
Увидев немецкого солдата на пороге, Андрей почувствовал, как сжимаются кулаки. Но он молчал. Немец, удивлённо увидев мужчину в доме, потребовал имя.
– Он немой, – быстро сказала Марфа Семёновна. – Андрюшкой зовут.
– Что он тут делает?
– Муж внучки моей, Лиды. На фронт не взяли – инвалид. Безобидный.
Пронизывающий взгляд немца скользнул по Лидии, заставив её похолодеть. Она поняла замысел бабушки и замерла от ужаса.
– Дети есть?
– Нет ещё, год как поженились.
Немец усмехнулся.
– Зайду вечером, навестить молодую семью.
Когда он ушёл, Лидия бросилась к бабушке.
– Он не поверил! Он придёт смотреть…
– Знаю, – спокойно ответила Марфа Семёновна. – Увидит, спите ли вы вместе.
– Бабуля! Мы же с Андреем…
– Жизни спасать хотите или нет?
Вечером молодым постелили на большой кровати. Немой «муж» и «жена» легли рядом, разделённые пропастью неловкости и страха. Немцы заходили неожиданно, и скоро у захватчиков не осталось сомнений в этой вынужденной мимикрии любви.
А потом случилось странное. Вынужденная близость, шепоток в темноте, рассказы о далёких горах и смешные истории для поднятия духа – всё это незаметно стёрло границы. Ночь за ночью страх превращался в доверие, а доверие – в нечто большее. Они сблизились, и чувство, рождённое в тисках опасности, расцвело вопреки всему.
– Что же с вами будет? – спросила как-то мать, глядя на них.
– Немца победим – и поженимся по-настоящему, – твёрдо ответил Андрей.
Советские войска снова пришли на хутор. Андрей, почти поправившись, уходил с ними.
– Жди меня, Лида, – говорил он на прощание. – Совсем немного осталось. Только жди…
– Как же, Андрюша, – плакала Лидия, прижимаясь к его груди. – Ребёночек ведь у нас будет… а ты уходишь.
– Ребёночек? – глаза Андрея широко распахнулись. – У нас?
Лидия кивнула, опустив глаза. Лицо Андрея озарила счастливая улыбка.
– Не печалься, родная. Вернусь – и увезу тебя на Кавказ. Поженимся, заживём. Только верь и жди.
И она ждала. Письма приходили редко, но они были. А потом, в сентябре 1945-го, когда их дочке Варе исполнилось уже два года, он вернулся. Радость встречи была безмерной. Но в глазах Андрея таилась тревога. Он повёз Лидию и дочь на свою родину, обещая, что там они обвенчаются. Сердце Лидии сжималось от тоски по дому, но любовь была сильнее.
И лишь оказавшись на пороге просторного кавказского дома, Лидия столкнулась с ледяной стеной ненависти в лице матери Андрея – Евлампии. Взгляд её чёрных, колючих глаз был подобен удару кинжала.
– Я предупреждала, сын, – прозвучало, как приговор. – Не пущу её и её отродье в мой дом.
– Мама, это моя жена и моя дочь.
– У тебя есть жена! Ксения! Только её дети – мои внуки!
Андрей был непреклонен. Он развёлся с первой женой, изменившей ему с оккупантом, и женился на Лидии. Но Евлампия не сдавалась. Она отказывалась принимать невестку, и в доме воцарилась тягостная, враждебная атмосфера.
А потом началось нечто необъяснимое. Каждое полнолуние с Андреем происходила страшная метаморфоза. Из любящего мужа и отца он превращался в одержимого злобой незнакомца, который искал Лидию, чтобы причинить вред. А наутро ничего не помнил, снова становясь ласковым и заботливым. Соседки шептались, что это Евлампия, слывшая знахаркой, наслала на сына «отворот» или что-то худшее, чтобы извести нелюбимую невестку. Лидия, не верящая в колдовство, была в отчаянии. Единственным спасением стали ночи у соседки в каждую полную луну. Маленькая Варя быстро научилась этой печальной игре в прятки, храня тайну от отца.
Так проходили месяцы и годы. Тень полной луны и взгляд Евлампии стали синонимами страха. И лишь после смерти свекрови, долгой и тяжёлой, кошмар прекратился. Полнолуние вновь стало просто красивым явлением природы, а не предвестником беды.
—
Они прожили вместе долгую жизнь, Лидия и Андрей. Вырастили дочь, дождались внуков. Страшные годы остались позади, словно дурной сон. Был ли то древний горский «сглаз», могучее материнское проклятие или просто тёмная грань человеческой души, разбуженная ненавистью, – так и осталось тайной. Но с уходом Евлампии из дома ушла и та леденящая стужа, что сковала было их семейное счастье.
Их жизнь, подобно реке, что берёт начало в бурных горных ключах, прошла через пороги войны, страха и раздора, чтобы в конце концов выйти в широкую, спокойную долину. Они часто сидели вечерами на лавочке перед домом, наблюдая, как закатное солнце окрашивает снежные вершины Кавказа в нежные, розовые тона. Андрей брал руку Лидии в свою, покрытую прожилками лет, и они молча смотрели на играющих внуков. В этом молчании была вся их история – и боль, и страх, и невероятная, победившая всё сила любви, что, как вечный горный родник, пробилась сквозь толщу льда и камня, чтобы напоить их долгую, достойную жизнь. А высоко в небе, над умиротворённой землёй, медленно плыла молодая, ясная луна, не сулящая уже ничего, кроме тишины и покоя.
