Двое разбитых войной людей сошлись под одной крышей, чтобы согреться. Он — агроном с сединой в висках, потерявший всех. Она — женщина, чей муж пропал без вести. Их чувства вспыхнули неожиданно и спасительно, подарив надежду на ребенка и новую жизнь. Но в тот самый миг, когда счастье стало реальным, с войны вернулся законный муж. Кого выберет она, и кому достанется ребенок
Петр Кузнецов остановился на взгорке, откуда открывался вид на небольшую деревню, приютившуюся в излучине реки. Солнце клонилось к закату, окрашивая почерневшие от времени крыши в багряные тона. За спиной у Петра была война, впереди – пустота. Он опустил на землю видавший виды армейский вещмешок и провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него четыре года ада. На гимнастерке тускло поблескивали награды – единственное, что у него осталось от той жизни, где он был сыном, братом, женихом.
Мать, сестра и отец погибли под бомбежкой при эвакуации из Можайска в сорок первом. Письмо от соседки пришло уже в окопах под Вязьмой. Он не плакал тогда – просто наутро проснулся с седой прядью у виска, а через месяц пошел в свою первую рукопашную, даже не целясь, с одной лишь мыслью: забрать у смерти столько, сколько она забрала у него.
До Берлина он не дошел – тяжелое ранение под Кенигсбергом отправило его в госпиталь, а оттуда – в распоряжение военного комиссариата. Год он прожил у троюродной тетки в Сокольниках, в крошечной комнате, где пахло нафталином и старческой тоской. Ему предлагали комнату в коммуналке на окраине, но Петр отказался. Он не хотел смотреть на чужие семьи, на детей, на женщин, встречающих мужей с работы. Он хотел уехать. Туда, где его никто не знает, где не нужно каждое утро смотреть в глаза, полные жалости, и отвечать на бесконечные вопросы. Он попросил распределение – туда, где нужны агрономы. Так он оказался здесь.
– Эй, служивый! – голос раздался со стороны стога сена, стоявшего прямо у околицы.
Петр обернулся. Высокая сухощавая женщина в потертой фуфайке отряхивала от сена юбку и направлялась к нему, чуть прихрамывая на правую ногу. В ее руках были грабли.
– Здравствуйте, – Петр приподнял фуражку. – Я агроном новый. Кузнецов Петр Алексеевич. Сельсовет где у вас?
– Сельсовет? – женщина прищурилась, разглядывая его седые волосы и молодое лицо. – А ты, парень, никак с войны? Гляжу, седины нахватался.
– Было дело, – коротко ответил Петр.
– Понятно. Сельсовет вон там, – она махнула рукой в сторону деревни. – Третий дом от околицы, где флаг красный висит. Только председателя, Степана Ильича, там сейчас нет. Он на ферме. Так что иди прямо туда, заодно хозяйство посмотришь.
– Спасибо, – кивнул Петр и, подхватив вещмешок, зашагал по утоптанной дороге в село.
Председатель Степан Ильич Корнеев, грузный мужик лет пятидесяти с пышными усами и вечно нахмуренными бровями, встретил его на ферме. В нос ударил резкий запах навоза и кислого молока.
– Агроном, значит? – Корнеев окинул Петра цепким взглядом, задержавшись на медалях. – Молодой. А чего седой-то?
– Жизнь такая, – Петр пожал плечами.
– Жизнь, она у всех сейчас такая, – вздохнул председатель. – Документы давай.
Они прошли в конторку, где пахло махоркой и чернилами. Корнеев долго листал бумаги, шмыгая носом, потом поднял глаза.
– Специалист ты нужный. У нас, сам понимаешь, мужиков почти не осталось – кто убит, кто калека. Бабы да подростки на поле. Сорта новые нужны, урожайность поднимать. Но с жильем беда. Был у нас дом для приезжих, да сгорел на прошлой неделе. Пацаны баловные курить там полезли. Ироды… – он почесал затылок. – Придется тебя на постой определять.
– Я неприхотливый, товарищ председатель. Можно и в подсобке какой.
– Не, не положено. Специалист ты ценный. Есть тут одна… – Корнеев замялся. – Молодая женщина, Глушкова Марфа. Живет одна. Муж ее, Григорий, без вести пропал под Сталинградом. Мы уж думаем, не вернется. А она все ждет. Может, пустит на постой. Дом у нее крепкий, места хватит. Ты неженатый?
– Нет, – Петр почему-то смутился. – Не успел.
– Ну и ладно. Нечего тебе с мужиками в бараке мыкаться. Пойдем.
Они вышли на улицу. Деревня жила своей неспешной жизнью – где-то мычала корова, кричали петухи, бабы тащили ведра с водой. У одного из домов, аккуратного, с резными наличниками, председатель остановился.
– Вот здесь. Глушкова! Открывай! – застучал он по калитке.
Калитка отворилась. На пороге стояла женщина. Петр сначала увидел только глаза – большие, серые, с усталой печалью на дне. Потом заметил темную косу, перекинутую через плечо, простой ситцевый платок, накинутый на плечи, и худые, но сильные руки.
– Степан Ильич? – голос у нее был низкий, спокойный. – Что случилось?
– Здорово, Марфа. Вот, жильца тебе привел. Агроном новый, Петр. Дом Невзоровых сгорел, девать парня некуда. Пусти на постой, он не даром – и деньгой подсобит, и по хозяйству поможет. Мужик все-таки.
Марфа посмотрела на Петра. Взгляд ее скользнул по седым волосам, по бледному лицу, по медалям. Она чуть заметно вздрогнула, но ничего не сказала.
– Ну заходите, – посторонилась она. – Только с условием, Степан Ильич: временно. Пока другое жилье не подыщете.
– Договорились, – Корнеев хлопнул Петра по плечу. – Завтра с утра ко мне, вводить буду в курс дел.
Председатель ушел. Марфа стояла в сенях, пропуская Петра вперед. В доме было чисто, пахло хлебом и сушеными травами.
– Раздевайся, проходи. Ужинать будешь?
– Если не затруднит, – Петр поставил вещмешок у порога.
– Не затруднит, – Марфа прошла к печи, достала чугунок. – Садись.
Они ели молча. Петр старался не смотреть на хозяйку, но краем глаза замечал каждое ее движение – как она поправляет выбившуюся прядь, как осторожно дует на горячую картошку.
– Хорошо у вас, – наконец сказал он, отодвигая пустую тарелку. – По-домашнему. Я таких щей давно не ел.
– Мать моя так варила, – Марфа улыбнулась, но улыбка вышла грустной.
– Моя тоже… – Петр осекся, замолчал.
Марфа внимательно посмотрела на него, но расспрашивать не стала.
– Я вам комнату дальнюю отведю. Там тихо. А я в этой буду, – она кивнула на дверь напротив. – Встаю рано, на дойку. Вы не беспокойтесь.
– Я тоже рано, – Петр поднялся. – Привык.
– Тогда давайте так: вы мне дрова носите и воду, а я готовлю и стираю. Сойдет?
– Вполне.
Так и зажили.
Марфа не сразу привыкла к чужому человеку в доме. Два года она жила одна, если не считать редких визитов свекрови. Война забрала у нее многое, но оставила надежду. До прошлого года она еще верила, что Григорий вернется. Каждый вечер она выходила за калитку и смотрела на дорогу, ведущую из города. Но возвращались только чужие мужчины – израненные, уставшие, но живые. А ее Гриша не возвращался.
Они поженились перед самой войной, в сороковом. Не по большой любви – так вышло. Марфа была из многодетной семьи, восьмым ребенком. Жили тесно, бедно. Григорий, рослый, статный парень из соседнего села, приглянулся ей на танцах. Он был серьезным, работящим, не пил, не курил. Сваты приехали быстро, родители Марфы только обрадовались – одним ртом меньше. Она не жалела. Григорий относился к ней ровно, даже ласково. Не бил, не корил куском хлеба. Дом они построили новый, пусть небольшой, но свой. Марфа думала, что любовь придет потом, со временем, с детьми. Но не успела. Осенью сорок первого Григория забрали.
Письма приходили редко, но она берегла каждое. А потом – тишина. В сорок третьем пришло извещение: «Пропал без вести». Свекровь плакала, свекор хмурился, а Марфа не верила. Она ждала. Ждала и год назад, когда война кончилась, и летом, и зимой. Но к весне сорок шесто что-то в ней оборвалось. Она поняла: не придет. Может, убило, может, в плену сгинул, может, забыл и завел другую семью. Всякое бывало.
И вот теперь в ее доме живет чужой мужчина. Молодой, но с седой головой. Она видела в его глазах такую же пустоту, как в своем собственном сердце, и это почему-то пугало и притягивало одновременно.
Петр оказался тихим, спокойным человеком. Он уходил рано утром, возвращался затемно, помогал по хозяйству – починил покосившуюся лавку, поправил калитку, наколол дров на неделю вперед. Разговаривал мало, больше слушал. Марфа постепенно привыкла к его присутствию, перестала вздрагивать, когда он входил в избу. Они ужинали вместе, иногда обсуждали деревенские новости, планы на посевную. Он не лез к ней с расспросами, и она была ему благодарна за это.
Но молва в деревне работала быстро. Бабы на ферме, завидев Марфу, начинали перешептываться.
– Слышала, к Глушковой агроном подселился. Молодой, красивый. Один на один живут…
– Да что ты! А Григорий-то, поди, вернется?
– Куда там вернется, четыре года как нет. Жива-здорова баба, чем вековать одной-то?
Марфа старалась не обращать внимания, но сплетни кололи больно. Особенно старалась Нинка Косорукова, вдова, которая давно положила глаз на Петра. Нинка была бойкой, краснощекой, не стеснялась в выражениях и на собраниях всегда садилась поближе к мужчинам.
Однажды, встретив Марфу у колодца, Нинка процедила:
– Что, Марфуша, как жилец-то твой? Хорош в хозяйстве? Али еще в чем хорош? – и залилась визгливым смехом.
Марфа вспыхнула, но смолчала. Только ведро так дернула, что расплескала половину воды.
Подходил Новый, 1947 год. Петр, получив паек и какие-то выплаты за награды, собрался в районный центр за покупками. Уезжал он на санитарной машине, которую выделили колхозу. Марфа осталась одна. За окнами выла метель, наметая сугробы. Она замесила тесто, решила испечь пирог с капустой – хоть какое-то праздничное настроение. Весь день она прислушивалась – не загудит ли мотор, не заскрипят ли ворота. К пяти часам стемнело, а Петра все не было.
«Застрял где-нибудь в поле, – с тревогой думала Марфа. – Замерзнет ведь». Она выходила на крыльцо, вглядываясь в снежную круговерть. Наконец, в седьмом часу, она увидела свет фар. Машина проехала к амбулатории и остановилась. Марфа облегченно выдохнула.
Петр вошел в дом, отряхивая с полушубка снег, румяный с мороза, и от него вдруг повеяло такой жизнью, что у Марфы защемило сердце.
– Ну и погодка! – весело сказал он. – Чуть не занесло нас у лесополосы. Хорошо, трактор встретили, отбуксировали.
– Я пирог испекла, – Марфа засуетилась. – Проходи, грейся.
После ужина Петр вышел в сени и вернулся с большим узлом.
– Это тебе, Марфа. С Новым годом.
Она развернула сверток и ахнула. Там лежали новые, подшитые кожей валенки и пуховый платок – не чета ее старому, вытертому.
– Петя… Это зачем? Дорого же…
– Носи на здоровье. Валенки твои совсем развалились, я видел. А платок теплый, в нем не замерзнешь, – он смущенно отвел взгляд. – Ты для меня столько делаешь… Я в долгу не хочу оставаться.
– Какой долг? – Марфа прижала платок к груди, чувствуя его мягкое тепло. – Я же не за деньги…
– А я не в уплату, – перебил он. – А от души. Пойдем к клубу, там гулянье. Все наши будут.
Они шли по хрустящему снегу, и Марфа впервые за долгое время чувствовала себя почти счастливой. Платок был легкий, пушистый, и она знала, что в нем она красивая.
У клуба собралась почти вся деревня. Играла гармонь, парни и девчата водили хоровод вокруг наряженной елки. Нинка Косорукова, уже изрядно выпившая, увидев их вместе, сощурилась.
– О-о, Марфуша, с обновкой! – крикнула она. – Агроном-то расщедрился? И за что ж такие подарки? За постой али за что другое? – и заржала, глядя на подруг.
Кто-то засмеялся. Марфа покраснела до корней волос, но Петр вдруг взял ее за руку и громко сказал:
– А тебе, Нинка, завидно? Так ты не завидуй, а лучше делом займись. Вон у тебя забор повалился, так ты не косуль строить, а хоть его подправила бы.
Нинка поперхнулась и замолчала. А Петр повернулся к Марфе:
– Пошли снежки кидать? Я в детстве чемпионом по снежкам был.
Он кинул в нее снежком, она засмеялась и ответила. Началась веселая кутерьма, и Марфа на время забыла о злых языках. Она видела только его глаза, смеющиеся, молодые, и седые волосы, и чувствовала себя девочкой.
Домой они вернулись за полночь, мокрые, раскрасневшиеся. Марфа топила печь, а Петр стоял в дверях и смотрел на нее.
– Марфа, – позвал он тихо.
Она обернулась.
– Я завтра к председателю пойду. Буду просить, чтоб мне дом ставили. А пока… Может, мне правда уйти на ферму? Чтоб не судачили про тебя.
Марфа подошла к нему близко-близко. Запах мороза, талого снега и еще чего-то родного.
– А ты не уходи, – сказала она шепотом. – Пусть судачат. Мне все равно.
Она поднялась на цыпочки и поцеловала его сама. В первую секунду Петр застыл, а потом ответил. Так крепко, как будто боялся, что она исчезнет.
В ту ночь они стали мужем и женой перед Богом, собой и этой студеной зимой.
Зима пролетела как один день. Марфа расцвела – подруги, глядя на нее, удивлялись: куда делась та серая, уставшая женщина, которая молча таскала воду из проруби? Теперь она улыбалась, пела за работой и даже Нинкины уколы переносила легко, с усмешкой.
В начале марта Марфа поняла, что беременна. Она долго не решалась сказать Петру, боялась сглазить. Но однажды вечером, когда он вернулся с поля, усталый и продрогший, она усадила его за стол и выложила все как есть.
– Петя… У нас ребенок будет.
Он замер. Взял ее руку, поднес к губам. И вдруг его глаза наполнились слезами – первый раз на ее памяти.
– Марфа… Марфушенька… – только и смог выговорить он. – Я… я и не думал, что у меня еще будет семья. Я думал, все кончилось там, в сорок первом.
Они сидели обнявшись, и Марфа впервые за много лет почувствовала себя в безопасности.
На следующий день Петр пошел к председателю.
– Степан Ильич, мне с Марфой жить надо, по закону. Что делать?
Корнеев крякнул, почесал усы.
– Дело житейское. Война всех перепутала. Только у нее же муж без вести пропал. Формально она замужем.
– Знаю. Но сколько ждать? Пять лет прошло. Пора и честь знать. Помогите с разводом, Степан Ильич.
– Попробую. Есть у меня знакомый юрист в районе. Запросим справки, оформим. А как дом ставить будем? Весной начнем, мужиков соберу. Негоже специалисту на птичьих правах жить.
Казалось, счастье было так близко. Петр уже представлял, как они поженятся, как построят свой дом, как родится ребенок. Но судьба распорядилась иначе.
Это случилось в середине марта. Вечер выдался тихим, с крыш капало, пахло весной. Петр возился во дворе, чинил сарай. Марфа гремела на кухне ухватами. И вдруг скрипнула калитка.
Петр поднял голову и обмер. Во двор вошел мужчина – в поношенной шинели, с худым, обветренным лицом и колючими глазами. Он остановился, оглядел двор, Петра и, не говоря ни слова, направился к крыльцу.
В это же мгновение дверь распахнулась. Марфа стояла на пороге, белая как мел. Чугунок выпал из ее рук и покатился по ступенькам.
– Гриша… – выдохнула она так тихо, что Петр едва расслышал.
Григорий Глушков стоял перед ними – живой, настоящий, из плоти и крови. Он медленно поднялся на крыльцо, прошел мимо остолбеневшей Марфы, вошел в дом. Петр слышал, как он ходит по комнатам, как открывает шкаф, как тяжело дышит.
Потом он вышел обратно, остановился напротив Марфы.
– Я слышал, у тебя тут жилец объявился, – голос его был хриплым, будто он отвык разговаривать. – Не думал, что жилец будет в моем доме, на моей кровати спать, когда я по лагерям гнил.
– Гриша… – Марфа схватилась за косяк. – Мы думали… Ты без вести пропал. Четыре года не было.
– Я в плену был, – Григорий говорил отрывисто. – Потом в лагере. Освободили, проверили – я не дезертир, не предатель. Отпустили. Думал, домой приду, жена встретит. А жена, оказывается, другого ждала. – он перевел взгляд на Петра. – Ты кто такой?
– Кузнецов Петр. Агроном.
– Агроном… – Григорий сплюнул. – Чемодан собрал и вышел из моего дома. Живо.
Петр шагнул вперед, заслоняя Марфу.
– Мы с Марфой любим друг друга. И ребенок у нас будет.
Григорий побелел. Кулаки его сжались.
– Ребенок? – он повернулся к Марфе. – Это правда?
Марфа молча кивнула, не поднимая глаз.
Григорий стоял, тяжело дыша. Вокруг сгущались сумерки, только в окнах домов загорались огни. Было слышно, как где-то лает собака.
– Собирай вещи, агроном, – наконец произнес Григорий ледяным голосом. – Чтобы духу твоего здесь не было. А ты, Марфа, – он посмотрел на жену, – остаешься. Мы еще поговорим.
Петр хотел возразить, но Марфа остановила его жестом.
– Иди, Петя. Иди к Степану Ильичу. Я сама… Я потом.
Он ушел. Григорий не двинулся с места, только смотрел на Марфу тяжелым, немигающим взглядом.
В доме Корнеева Петр метался из угла в угол.
– Не могу я без нее, Степан Ильич. И ребенка своего не брошу.
– Погоди горячку пороть, – председатель раскуривал погасшую папиросу. – Тут такое дело… Я про Григория знаю кое-что. Не от хорошей жизни он такой злой. Был слух, что его в плену сильно били. Потом лагерь… Может, и не мужик он вовсе после всего.
– Что вы хотите сказать?
– А то, что ребенок твой – может, единственный шанс для него, чтобы отцом стать. Не отпустит он Марфу. Себе заберет и ребенка твоим не назовет.
Петр остановился.
– Но это же неправильно.
– Правильно-неправильно, – Корнеев вздохнул. – Жизнь она, брат, сложная штука. Ты не лезь сейчас. Пусть Марфа сама решает. А мы тебе дом к лету поставим. Не вечно же у меня жить будешь.
Марфа жила как в тумане. Григорий не бил ее, не кричал, но в доме поселилась мертвая тишина. Он почти не разговаривал с ней, спал на лавке в кухне, к ребенку не прикасался. Иногда по ночам она слышала, как он стонет во сне, ворочается, зовет кого-то. Жалко ей его было до слез, но сердце рвалось к Петру.
Однажды она не выдержала и пошла к свекрови, Агафье Тимофеевне. Та встретила ее настороженно, но впустила.
– Мама, – Марфа упала перед ней на колени. – Скажи, что мне делать? Зачем он вернулся? Я уже почти счастлива была.
– Встань, – строго сказала свекровь. – Негоже на коленях передо мной стоять. Ты перед Богом виновата, не передо мной.
– Я не виновата. Я ждала его четыре года.
– Ждала, да не дождалась, – вздохнула Агафья. – А Гриша… он ведь не просто так вернулся. Он выжил ради тебя. В плену, в лагере – только тобой и жил. А пришел – а тут чужой мужик в доме. Как ему, по-твоему?
– Я понимаю. Но я не могу его любить, мама. Я Петю люблю.
– Любовь… – старуха покачала головой. – Любовь – она разная бывает. У тебя с Гришей тоже любовь была, только другая. Терпеливая. А он тебя простил. Ребенка твоего принял. Это ли не любовь?
– Он не принял. Он терпит.
– Терпит – значит, старается. А ты ему помоги. Пройдет время, перемелется. Ване вашему жениться надо. На Нинке, что ли, той же. Вот тогда и Гриша успокоится, и ты сердце уймешь.
Марфа ушла от свекрови с тяжелым сердцем. Она знала, что старуха права, но смириться не могла.
Ребенок родился в конце июля, жарким днем. Марфа мучилась долго, но все обошлось. Мальчик. Крупный, крикливый, с темными волосиками. Григорий весь день просидел на крыльце, курил самокрутку за самокруткой, а вечером, когда ему разрешили войти, долго смотрел на сына.
– Николаем назовем, – сказал он глухо. – В честь друга моего, что в плену со мной был. Погиб он.
Марфа промолчала. Она назвала его про себя Петровичем.
Петр обо всем узнал от Корнеева. Председатель сам пришел к нему, принес бутылку самогона, но Петр пить не стал.
– Мой, – только и сказал он. – Я чувствую.
– Твой, – согласился Корнеев. – Только не докажешь. Да и не надо, Петр. Плюнь. У тебя еще жизнь впереди. А Марфу отпусти. Не мучай ее.
– Это он ее мучает. И сына моего.
– А ты не лезь. Она баба замужняя. Ей с мужем жить.
Но Петр не мог успокоиться. Однажды, встретив Марфу на околице, он преградил ей дорогу.
– Марфа, это ведь мой сын, да? Ты не врешь мне? Скажи правду.
Марфа опустила глаза.
– Да, Петя. Твой.
– Я так и знал! – он схватил ее за руку. – Уедем. Сбежим. Я все устрою. Нас не найдут. Ребенка моего я воспитаю.
– Не могу, – Марфа выдернула руку. – Он не отдаст. И закон не на моей стороне. И на твоей тоже.
– Плевать на закон! Я с войны пришел, я имею право на счастье!
– А он не имеет? – Марфа посмотрела ему в глаза. – Он четыре года в аду был. Вернулся – а у него все отняли. Дом, жену, надежду. Петя, если я уйду, он сопьется или руки на себя наложит. А ты молодой, ты еще встретишь…
– Мне никто не нужен, кроме тебя!
– А мне, кроме тебя, – прошептала Марфа. – Но так нельзя. Прости.
Она ушла, а Петр долго стоял, глядя ей вслед.
Осенью Петр получил новый дом – небольшой, но крепкий, срубленный всем миром. Он переехал от Корнеева, но легче не стало. Марфа была рядом, но чужая. Григорий ходил мрачнее тучи, а Нинка Косорукова, почуяв слабину, начала виться вокруг Петра, как змея.
– Чего сохнешь, агроном? – подкатывала она к нему. – Вон их сколько, баб одиноких. А я чем хуже Марфы? И хозяйственная, и не скуплюсь…
Петр отмалчивался, но Нинка не отставала.
В ноябре грянул скандал. Кто-то донес Григорию, что Петр подкарауливает Марфу у колодца. Взбешенный Григорий пришел к Петру домой.
– Еще раз увижу тебя рядом с моей женой – убью. Запомнил? – прошипел он.
– Ты мне угрожаешь? – Петр встал. – Ты у моей жены живешь, моего сына воспитываешь. И мне же угрожаешь?
– Твоего? – Григорий побелел. – Докажи!
– А чего доказывать? Все в селе знают. И ты знаешь. Просто признать боишься.
Григорий бросился на него. Они сцепились, покатились по земле. Разнял их Корнеев, прибежавший на шум.
– Совсем озверели? – орал он. – По тюрьме соскучились? А ну разойтись!
Они разошлись, злые, окровавленные. С тех пор встречались только взглядами – и в этих взглядах была ненависть.
А Марфа смотрела на сына и видела Петра. Те же глаза, тот же упрямый подбородок. Григорий к ребенку привыкал с трудом. Он старался, брал на руки, качал, но Марфа видела – не лежит у него душа. Чужой это ребенок. И от этого было больно всем.
Однажды вечером, когда Колька уснул, Григорий подошел к Марфе.
– Слышь, Марфа… – он мялся. – Я это… может, того… Развестись нам?
Она подняла на него удивленные глаза.
– Ты что, Гриша?
– А что? – он отвернулся. – Не житье у нас. Ты все время думаешь о нем. Я знаю. И ребенка его вижу… не могу. Не выходит у меня отцом быть. А он вон рядом ходит, сохнет. И ты сохнешь. Зачем нам мучить друг друга?
Марфа молчала. В груди боролись жалость, надежда и страх.
– А ты? – спросила она. – Ты куда?
– А я… – Григорий криво усмехнулся. – Я в город подамся. Работа там есть. На завод требуются. Может, жизнь новую начну.
– Гриша… Прости меня.
– Поздно просить прощения, – он махнул рукой. – Не судьба. Значит, не судьба.
Он ушел через неделю. Собрал свой тощий вещмешок, поцеловал спящего Кольку в лоб и ушел пешком на станцию, ни с кем не прощаясь.
Марфа долго стояла на крыльце, глядя в темноту.
Свадьбу сыграли на Покров. Петр надел чистую рубаху, Марфа – белый платок, который он подарил ей в тот Новый год. Колька, уже годовалый, сидел на руках у бабки Агафьи, которая, скрепя сердце, признала новый брак снохи.
– Живите с миром, – сказала она, отдавая ребенка. – Гриша сам решил. Значит, так надо.
Нинка Косорукова, поджав губы, смотрела на них издалека, но подходить не стала. Говорили, она на Григория глаз положила, но тот и слушать о ней не хотел. Уехал, и след простыл.
В новом доме Петра пахло свежим деревом и пирогами. Марфа ходила по комнатам, трогала стены, улыбалась.
– Наш дом, Петя. Наконец-то наш.
Он обнял ее, прижал к себе.
– Наш. И Колька наш. И еще у нас будут дети. Много.
Она подняла на него счастливые глаза.
– Будут.
Год 1953-й
Петр Кузнецов теперь уже не просто агроном, а председатель колхоза. За эти годы он поднял хозяйство, вывел новые сорта пшеницы, и его даже вызывали в Москву на совещание. Но главное его богатство было дома.
Марфа сидела за большим столом, накрытым к обеду. Рядом с ней – Колька, десятилетний, с Петровыми глазами и его же упрямым лбом, и две погодки – девчонки-хохотушки, Аленка и Иринка.
– Папка идет! – закричал Колька, выглянув в окно.
Петр вошел в дом, неся ворох газет и какой-то сверток.
– Сынок, держи! – он кинул Кольке сверток. Там оказались новые валенки. – А это вам, – девчонкам достались леденцы. Марфе он молча положил на колени отрез крепдешина – на платье.
– Петя, ты с ума сошел! – ахнула она. – Дорого же.
– Для тебя ничего не жалко, – он чмокнул ее в щеку. – А ну, все за стол! Есть разговор.
Семья уселась. Петр подождал, пока все успокоятся.
– Завтра в район еду. Там встреча с передовиками. И… – он сделал паузу. – Григория я встретил.
Марфа замерла с ложкой в руке. Дети притихли.
– Не бойся, – Петр накрыл ее руку своей. – Он женился. На медсестре из госпиталя, где работал. Детей у них нет, но живут хорошо. Он про тебя спрашивал, про Кольку. Сказал, что рад за нас.
Марфа выдохнула. Слезы блеснули на глазах.
– Как он?
– Нормально. Работает, не пьет. Говорит, жизнь там другая, городская. Но по деревне скучает. Приезжать обещался, как отпуск дадут.
Колька слушал, переводя взгляд с отца на мать. Он знал, что у него есть другой отец, где-то далеко, но никогда не спрашивал.
– А он приедет? – вдруг спросил он.
Петр и Марфа переглянулись.
– Может быть, сынок, – тихо сказал Петр. – Может быть.
Вечером, когда дети уснули, Петр и Марфа вышли на крыльцо. Стояла тихая, звездная ночь. Где-то далеко лаяли собаки, пахло сеном и речной прохладой.
– Помнишь, как мы встретились? – спросила Марфа.
– Помню. Ты стояла у калитки, с граблями. И я подумал: вот она, моя судьба.
– А я подумала: седой совсем, а молодой. Что ж он пережил?
– Много чего, – Петр вздохнул. – Но теперь все позади. Теперь только жизнь.
Марфа прижалась к его плечу.
– Петя, а ты не жалеешь?
– О чем?
– Что остался здесь. Что со мной связался. Что Кольку… Ну, что все так вышло.
Петр повернулся к ней, взял ее лицо в ладони.
– Слышишь ты, глупая. Если бы я мог прожить все заново, я бы прошел через войну, через потерю, через все, чтобы только прийти сюда, на это крыльцо, и увидеть тебя. Ты – мое счастье. Вы все – мое счастье.
Они долго стояли обнявшись, глядя на звезды. Им казалось, что вон та, самая яркая, – это душа его матери, сестры, отца. И она улыбается им с небес.
В доме тихо посапывали дети. Завтра предстоял новый день – с работой, заботами, мелкими радостями. Но это была их жизнь. Выстраданная, долгожданная, настоящая.
1955 год.
Поезд медленно подходил к полустанку. Григорий Глушков стоял у окна, сжимая в руках авоську с гостинцами. Рядом суетилась жена, Надежда, поправляя платок.
– Не волнуйся ты, – ворчала она. – Едут – и ладно. Успели.
Григорий молчал. Семь лет прошло, как он уехал из села. Семь лет он строил новую жизнь, залечивал раны. И вот – решился. Написал письмо Петру, тот ответил. Приезжай, мол, посмотри, как живем. Колька вырос, на тебя похож стал.
– Похож, – усмехнулся Григорий про себя. – На меня ли?
На перроне их встречали. Петр, Марфа и высокий светловолосый паренек, который с любопытством разглядывал выходящих из вагона.
– Коля, – позвала Марфа. – Подойди.
Паренек шагнул вперед. Григорий остановился напротив него, смотрел в глаза – такие знакомые и такие чужие.
– Здравствуй, – сказал он. – Я – Григорий. Твой… друг твоего отца.
Коля вежливо кивнул:
– Здравствуйте. Мама рассказывала.
Григорий вздохнул. Друг отца. Что ж, так тому и быть. Он протянул авоську:
– Это тебе. Книжки. И конструктор. Говорят, ты технику любишь.
Коля взял подарок, улыбнулся.
– Спасибо. Пойдемте, я дом покажу. У нас теперь корова новая, и щенок овчарки есть.
Они пошли по деревенской улице. Петр и Григорий – чуть позади, Марфа с Надеждой – впереди, Коля бежал рядом с щенком.
– Ты не держи зла, – вдруг сказал Петр.
– А я и не держу, – Григорий усмехнулся. – Было и было. Ты мужик правильный, я знаю. И Марфа счастлива с тобой. А это главное.
– Заходи в гости. Погостишь – и решишь, может, останешься? Работа есть.
– Нет, – Григорий покачал головой. – Я городской уже. Да и Надька не захочет. Но приезжать буду. Кольку навещать.
– Приезжай, – Петр хлопнул его по плечу. – Всегда рады.
Солнце клонилось к закату. В домах зажигались огни. Две женщины, две семьи, две судьбы – переплетенные войной, разлукой, любовью и прощением – шли по одной дороге.
А в небе, над крышами, зажигались первые звезды.
Конец.
