Раздел наследства. Пока вся семья делила бабки, я привёз ему старую мечту в надувном корыте. Потому что настоящие мужики платят не деньгами, а поступками, которые бьют под дых
Лучи осеннего солнца, холодные и прозрачные, золотили верхушки пожелтевших берез за окном. Антон Петрович сидел за кухонным столом, сжимая в руках сберкнижку с неожиданно круглой суммой. Рядом, притихшая, сидела его жена, Марина.
— Вот так сюрприз, — тихо произнес Антон, проводя пальцем по цифрам. — От своей половины отказался. Совсем. А мне теперь с этим богатством что делать?
— Добрый он у тебя, брат, — отозвалась Марина, глядя в окно на пустующий огород соседского дома. — И щедрый. Всегда таким был, с самой юности. Помнишь, как он тебе из города те книги привозил, которых у нас в поселке и в помине не было?
Разница в возрасте у братьев была значительной — целых двенадцать лет. Их отец, лесник, трагически погиб, когда младшему, Диме, едва исполнилось четыре. Антон, почти юноша, сразу стал для брата и опорой, и защитой. Он носил Диму на плечах по всей деревне, показывая ему мир с высоты своего роста — колыхающиеся верхушки трав у реки, гнездо аиста на старом столбе, дымок из трубы дальнего хутора. Даже когда Антон ушел в армию, связь не прервалась: тетрадные листочки в конвертах, исписанные корявым детским почерком, были для солдата лучшим лекарством от тоски.
Именно Антон, вернувшись, настоял, чтобы способный мальчик продолжил учебу. Сам откладывал скудную зарплату тракториста, чтобы высылать брату в город на книги и на жизнь. А Дмитрий, словно желая оправдать надежды, учился жадно и блестяще. В нем рано проснулась жилка предпринимателя, и к тридцати годам он уже твердо стоял на ногах, перебравшись сначала в Красноярск, а затем в Новосибирск.
И вот теперь, поздней осенью, когда Антону стукнуло пятьдесят семь, наконец-то продался родительский дом. Небольшой, бревенчатый, но с огромным участком земли, который и приглянулся горожанину, мечтавшему о своем кусочке природы. Цена — целое состояние для сельского жителя.
Антон звонил брату, советовался. Тот лишь спокойно сказал: — Продавай, Антоша. Мне там делать нечего. Пусть деньги будут у тебя. — И когда пришло время делить, Дмитрий официально оформил отказ от своей доли. — У меня все есть, — коротко объяснил он по телефону. — А тебе с Мариной на старости лет пригодится.
— Надо помочь Леночке, — первой нарушила молчание Марина, перебирая края вязаной скатерти. — Одна с двумя малышами, в той квартирке теснится. Ей бы на расширение.
— И Сергею, — оживился Антон, — он же давно о новой машине поговаривает, для работы нужна надежная. Часть наследства — вот и первый взнос без кредита.
Но дети, узнав о деньгах, приехали сами, без приглашения. Елена, с легкой усталостью в глазах, но с твердой решимостью, заговорила о возможности наконец-то обменять свою малогабаритную квартирку на что-то просторное. Сергей, смущаясь, подтвердил про автомобиль — дело стоящее, для семьи важное.
Антон перевел взгляд на жену. Марина всю жизнь проработала в почтовом отделении, мечтая о теплой, красивой шубе, но всякий раз находились более важные траты — то детям, то дому, то родителям. И сейчас, когда, казалось бы, появилась возможность, она лишь махнула рукой.
— Где я тут в ней ходить буду? До магазина и в пуховике дойти. Не надо, Антон.
Но он настоял, и в голосе его прозвучала редкая нежность: — Поедем в город. Выберем тебе самую лучшую. Не отказывайся. Ты всю жизнь всем уступала.
Когда же они сели с карандашом и бумагой, выяснилось, что миллион, такой огромный на первый взгляд, тает на глазах, как апрельский снег. Квартира, машина, шуба… Антон вздохнул, отложив карандаш. Его собственная, тихая мечта — надувная лодка с мотором, современная, устойчивая, чтобы бороздить широкие енисейские плесы, — снова отодвигалась куда-то в неопределенное будущее. Он видел такую в магазине для туристов, подолгу рассматривал, но цена заставляла быстро отводить глаза.
— А нам-то что? — спросила Марина, глядя на почти чистый лист. — Крыша течет в прихожей, помнишь? Давно пора перекрыть. Мы с тобой даже цвет присмотрели — мягкий, терракотовый, под цвет глины на обрыве.
Дети, немного сконфуженные, тут же подхватили: — Вот и отлично! Сделаете новую крышу, и дом лет двадцать простоит. — И в их голосах слышалась искренняя радость, что родители хоть что-то оставят себе.
Так и решили. Крыша — дело нужное и важное. Антон, разговаривая в следующий раз с братом, между делом упомянул о планах. Тот лишь хмыкнул в трубку: — Дельное решение. Дом — это фундамент.
На юбилей Антона съехались родные. Дети подарили большой телевизор с четким, ярким изображением. Гости говорили теплые слова, вспоминали, как Антон помогал матери поднимать младшего брата, как всегда был надежным и честным. Кто-то из дальних родственников, уже изрядно подвыпив, громко спросил: — А где же наш удачливый Дмитрий? Неужели не почтил брата в такой день?
— Дела у него, — сдержанно ответила Марина, но в глазах ее мелькнула тень досады.
Антон же в тот вечер мыслями был далеко — на реке. Он представлял себе свинцовую от холода воду, первый тонкий ледок у берегов, тишину, прерываемую лишь криком пролетающей утки. И старую, протекающую деревянную лодку, которая все еще служила ему верой и правдой.
Дмитрий приехал неожиданно, через неделю после праздника. Его внедорожник бесшумно остановился у калитки в хмурое предзимнее утро. Сам он, в простом теплом свитере и поношенных джинсах, выскочил из машины и, не заходя в дом, схватил ошарашенного брата в крепкие объятия.
— Поехали, — бодро сказал он, открывая перед Антоном пассажирскую дверь.
— Куда? Давай чаю сперва, с дороги отогреться…
— Успеем! — Дмитрий почти втолкнул брата в салон, и машина тронулась по знакомой дороге к енисейскому берегу.
Там, на мелкой галечной косе, уже ждал племянник, соседский парень Игнат. А рядом, сверкая серыми бортами, покоилась надувная лодка. Не просто лодка, а настоящее судно — с мощным мотором, навигатором, несколькими рядами кресел. Она выглядела одновременно игрушечной и невероятно основательной.
Антон подошел ближе, медленно, почти благоговейно. Коснулся прохладного, упругого материала борта. Взглянул на мотор. Потом обернулся к брату, который наблюдал за ним, прищурившись от легкой улыбки.
— Это… Это чье?
— Твое, — просто сказал Дмитрий. — Мечтал же? Вот и мечтай теперь на практике. Хватит тебе на старой корыте воду мутить.
В горле у Антона встал ком. Он, человек не сентиментальный, отвернулся, делая вид, что разглядывает противоположный берег, где темнел сосновый лес. Дмитрий с Игнатом ловко спустили лодку на воду. Она закачалась на мелкой волне, приглашая в путь.
— Ты самую… самую надежную взял, — пробормотал Антон, догадываясь по внешнему виду, что подарок стоил целое состояние.
— А то как же? — рассмеялся брат. — На мне теперь ответственность. Садись, капитан, веди нас.
И они отправились в небольшую прогулку по уже застывающей реке. Холодный воздух бил в лицо, мотор урчал ровно и мощно, а Антон, стоя у руля, чувствовал, как с плеч спадают годы обыденных забот. Он был здесь, на своей реке, в лодке, о которой мог только мечтать, а рядом — тот самый мальчишка, которого он когда-то носил на плечах.
Вечером, за столом, уставленный домашними соленьями и горячей картошкой, Антон уже строил планы. — Весной, как только лед сойдет, — говорил он, размахивая рукой, — пройдем до Закобякино. Там омут есть, знаешь? Щука на килочуть сидит. Возьмем Игната, еще пару мужиков…
Дмитрий слушал, улыбаясь, но на следующее утро уже собирался в обратный путь. — Контракт новый, — пояснил он, застегивая куртку. — Надо вникать.
Антон провожал брата до машины. Они молча постояли у открытой двери. Небо было низким, свинцовым, пахло снегом. Внезапно Антона пронзила острая, щемящая нежность — не к подаренной лодке, а к этому седому уже человеку с усталыми глазами, который, несмотря на все расстояния и разницу в судьбах, остался для него тем самым Димыкой, бегущим по пыльной дороге с криком: «Коль, подожди!»
— Спасибо, брат, — хрипло сказал Антон, сжимая его в объятиях. — Не за это, — он кивнул в сторону реки. — А за все.
Дмитрий хлопнул его по спине, сел за руль и уехал. Машина скрылась за поворотом, растворившись в предзимней дымке. Антон еще долго стоял у ворот, а потом медленно пошел к сараю, где на полках аккуратно были разложены снасти. Он взял в руки старую, потертую катушку, поправил что-то в механизме, и на душе стало светло и спокойно. Он понял, что подарок брата был не о лодке. Он был о времени. О времени, которое теперь, на широких речных просторах, под шум воды и крики птиц, будет течь медленнее, милосерднее, возвращая ему ощущение целостности и связи не только с рекой, но и с тем, что всегда было главным. И эта тихая, зрелая радость светилась в нем, как последний луч солнца на темной воде, обещая, что впереди еще много хороших, долгих дней.
