Когда муж сказал, что уходит к другой, потому что «наконец-то начал жить», Вера не стала плакать — она просто закрыла дверь. Она еще не знала, что самое страшное наказание для него — это увидеть её счастливой. Без него
В тот год весна наступила внезапно, обрушилась на город потоком талой воды и злым, сумасшедшим солнцем. Вера Евгеньевна стояла у кухонного окна, и стекло запотевало от её дыхания. Она смотрела, как соседские дети шлёпают по лужам в резиновых сапогах, и думала о том, что воздух в их квартире давно перестал быть просто воздухом. Он превратился в субстанцию, густую и вязкую, наполненную чужими мыслями, чужими улыбками и чужим счастьем.
Это «что-то» материализовалось из ниоткуда примерно полгода назад. Оно вползало в комнату с экрана его телефона, когда Игорь, думая, что она не видит, смотрел на фотографии с той странной, расфокусированной нежностью, на которую способны только мужчины на пороге кризиса среднего возраста. Оно витало в воздухе, когда он, возвращаясь с работы, ещё в прихожей начинал улыбаться не ей, а своим мыслям.
Вера знала эту улыбку. Она не видела её пятнадцать лет. Так он улыбался когда-то Алисе — той, с бровями вразлёт, дерзкой, красивой, той, которая разбила его сердце задолго до того, как Вера стала его женой.
Скрипнула входная дверь. Скрипела она всегда по-разному: когда он был пьян — нагло, когда устал — жалобно, когда виноват — заискивающе тихо. Сегодня дверь словно извинялась.
Он прошёл на кухню, не взглянув на неё, сел на табурет, и старая клеёнка жалобно хрустнула под его локтями.
Тишина повисла между ними такая плотная, что Вера почувствовала её вкус — горечь старой медной посуды.
— Надо поговорить, — произнёс он, и голос его сел, будто он перекрикивал бурю, хотя в комнате было тихо.
— Говори.
— Вер… Я долго думал. Ждал, пока Катерина подрастёт немного, чтоб легче было. Я… Ты только пойми. Я, кажется, жить начал только сейчас.
Вера закрыла глаза. Она не видела его лица, но представляла его с пугающей чёткостью: затравленное выражение глаз, которое он пытается выдать за решимость, нервная складка у губ.
«Надо было мне пацана ему родить, — пронеслась шальная, глупая мысль, но тут же угасла, растворившись в безразличии. — Нет. Не в пацане дело. Дело в том, что я всегда была декорацией. Фоном. Мебелью».
Она вспомнила тот день, пятнадцать лет назад. Лето, пыль на просёлочной дороге, запах укропа с бабушкиного огорода. Она, семнадцатилетняя, тонконогая, бежит за мороженым и сталкивается с ним нос к носу. Игорь, двадцатидвухлетний красавец, друг старшего брата, смотрит сквозь неё. Он смотрел сквозь всех тогда, потому что в каждом жесте, в каждом вздохе его жила Она — та самая чернобровая, голосистая Алиса, которая через месяц должна была выйти замуж за другого, за обеспеченного парня из города.
А потом, через полгода, он появился на пороге их дома сам. Хмурый, решительный.
— Выходи за меня, Вер.
Это не было вопросом. Это была констатация факта. Она, дурочка, задохнулась от счастья. Прибежала домой, щёки горели огнём. Мать, царствие ей небесное, головой покачала: «Опомнись, дочка. Не люб он тебя. Он от обиды женится, на тебе, как на пластыре, душу заклеить хочет. А ты девка, нешто согласишься на половину мужа?»
Кто ж слушает матерей в семнадцать лет?
Перед самой свадьбой, когда уже и платье купили, и стол накрыли, он сказал ей правду. Стояли на крыльце сельсовета, моросил дождь.
— Ты это… Вер. Ты не думай. Я не люблю тебя. Не знаю, полюблю ли. Но ты согласна? Может, не надо?
Она, глотая счастливые слёзы, которые тогда ещё были счастливыми, выпалила:
— А я люблю! Я так люблю, что на двоих хватит!
Он кивнул, будто именно этого ответа и ждал. Словно она подтвердила его страховку на случай жизненного краха.
Игорь был мужчиной «без вредных привычек» — так говорили соседи. Не пил, не бил, не гулял (как выяснилось, просто не гулял явно). В отпуск возил в Анапу, на море. Дочку любил. Но всегда, всегда, когда они шли рядом — он был чуть впереди. Руки в карманах брюк, чтобы она не взяла его под руку. Если Вера пыталась прикоснуться, он напрягался, становился «деревянным», а потом незаметно высвобождался. С годами это вошло в привычку: Игорь с дочкой идут впереди, что-то обсуждают, смеются, а Вера — чуть поодаль, с пакетами из магазина, с их общим счастьем в одной руке и своей неизбывной любовью в другой.
Она ловила его случайные взгляды, ждала, надеялась. И однажды, года три назад, ей показалось, что лёд тронулся. Он стал мягче, внимательней. Она даже поверила, что он забыл Алису.
Не забыл. Просто Алису сменила другая. Теперь её звали Светлана.
Вера не знала, как выглядит эта Светлана, но представляла её идеальной: яркая, дерзкая, без комплексов. Она родила ему сына. В сорок лет, не побоявшись осуждения, родила от женатого мужчины.
Игорь молчал. Метался между двумя домами, двумя жизнями. А Вера ждала. Она думала, что любовь её, как вакуумная упаковка, сожмёт пространство, не пустит его. Но пространство расширялось. И с каждым днём, с каждой его задумчивой улыбкой, с каждым «я задержусь на работе», её любовь не сжималась в комок боли, а… истончалась. Становилась прозрачной, как старая шторка на кухне, выцветшая на солнце.
И вот он сидит напротив и говорит, что уходит. Что жизнь его осветилась светом. Что он наконец понял, что значит быть с любимым человеком.
Вера открыла глаза и посмотрела на него. Впервые за долгое время — внимательно, изучающе. Он ждал истерики, ждал слёз, упрёков. Он приготовился к битве.
— Иди, — тихо сказала она.
Игорь вздрогнул, словно от пощёчины.
— Что?
— Я говорю, иди. Чего ты ждёшь? Благословения?
— Ты… не поняла. Я насовсем ухожу. К ней. Там у меня сын растёт.
— Ну иди, раз там сын. Я всё понимаю.
В его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. Как это так? Собачка, которая всегда бежала сзади, вдруг не взвыла, не бросилась под ноги? Как она смеет? Он встал, резко, опрокинув табуретку.
— Ну и пойду! Ишь ты! Иди… — пробормотал он, выходя из кухни, будто пытаясь убедить самого себя в правильности решения.
Дверь хлопнул. Громко, со злостью. В последний раз.
Первое время после ухода Игоря Вера жила как в аквариуме. Звуки доносились приглушённо, еда потеряла вкус, а дни слились в серую массу. Но странное дело — боль, которую она так ждала, не приходила. Вместо неё внутри росло что-то другое. Сначала робкое, пугливое, как подснежник из-под снега. Это было чувство облегчения.
Она перестала ломать голову над тем, что приготовить на ужин. Перестала вздрагивать от звонка в дверь. Перестала выискивать в интернете признаки измены. Перестала ненавидеть свой отражение в зеркале.
Коллеги заметили перемены первыми.
— Верка, светишься вся! — воскликнула Наташка из бухгалтерии. — Влюбилась, что ли? Признавайся!
— Да брось ты, Наташ. Просто выспалась, — отмахивалась Вера, но внутри разливалось тепло. Ей было хорошо. Впервые в жизни — спокойно и хорошо.
Единственное, что отравляло это существование — дочь, Катя.
Пятнадцатилетний подросток переживала уход отца как личную трагедию и публичное унижение. Она объявила матери бойкот, обвинив её в том, что «не смогла удержать мужика».
— Ты тряпка! — кричала Катя, красила волосы в ядовито-розовый и прокалывала вторую дыру в ухе. — Из-за тебя папа ушёл! Потому что ты серая мышь!
Она начала курить, дерзить учителям, пропадать неизвестно где. Однажды пришла домой, разит перегаром.
Вера пыталась говорить — бесполезно. Позвонила Игорю. Тот, услышав про проблемы, сразу взвился:
— А ты что смотришь? Совсем не справляешься? Я ребёнка воспитывать должен, а ты… Не можешь — отдавай, я сам займусь.
Он приехал через час, злой, взъерошенный. Увидел Катю, начал орать на неё при Вере. Катя в ответ нахамила отцу, обозвала мать, хлопнула дверью своей комнаты и закрылась.
Игорь стоял в коридоре, злой и растерянный.
— Вот видишь, — прошипел он Вере. — Довоспитывалась.
— Иди, Игорь. Там тебя, наверное, ждут, — спокойно ответила Вера.
Он ушёл. А Вера пошла на кухню, налила себе чай и села в темноте. Долго сидела, смотрела на фонарь за окном. Потом встала, подошла к двери Катиной комнаты.
Дёрнула ручку. Закрыто.
— Катя, открой.
Тишина.
— Катя, я сейчас дверь сниму с петель, и тебе же потом придётся её вешать обратно.
Щёлкнул замок. Вера вошла. В комнате воняло духами и подростковым бунтом. Дочь лежала в наушниках, в грязных кедах на покрывале.
Вера подошла, спокойно выдернула наушники из её ушей и из розетки. Катя дёрнулась, открыла рот, чтобы выругаться, но замерла. Потому что никогда не видела у матери такого лица. Не злого. Не истеричного. Абсолютно спокойного и чужого.
— Слушай меня внимательно, Екатерина. Я люблю тебя. Очень сильно. Я носила тебя под сердцем, я ночей не спала, когда ты болела. Но сейчас ты решила, что ты взрослая. Хорошо. Я принимаю правила твоей игры. Завтра я подаю на развод с твоим отцом и начинаю процедуру размена квартиры. Себе я оставлю одну комнату в двушке, а тебе куплю комнату в коммуналке или в общаге. Будешь жить сама. Захочешь доучиваться — доучивайся. Захочешь пить, курить и колоться — твоё право. Денег я тебе буду давать ровно столько, чтобы ты с голоду не умерла. Если попадёшь в полицию или в детдом — значит, такова твоя судьба. Я устала. Я не хочу тащить на себе твой крест. Я не хочу через десять лет нянчить твоих нагулянных детей, пока ты будешь искать себя. Я не хочу умирать в пятьдесят от разрыва сердца из-за того, что моя дочь — наркоманка. Я люблю тебя, но спасать тебя от тебя самой я не буду. Решай. У тебя есть сегодняшняя ночь. Завтра я начинаю размен.
Вера развернулась и вышла. Ноги её не держали. В коридоре её затрясло, на лбу выступила холодная испарина. Она прислонилась к стене и зажмурилась. «Господи, только бы не сорваться. Только бы не разреветься». Она села на кухне, уставилась в окно. Внутри зияла чёрная пустота, но это была честная пустота — без иллюзий, без надежд.
Через час дверь комнаты скрипнула. Послышались робкие шаги. Катя вошла на кухню, опухшая от слёз, с розовыми прядями, торчащими в разные стороны, похожая на маленького, потерявшегося клоуна.
— Мама… — голос её сорвался. — Мамочка… прости меня. Мне страшно.
Вера обернулась. Доча стояла и тряслась, как в детстве, когда ей снились кошмары. Вера встала, подошла, обняла её. Они стояли так долго-долго, вдыхая запах друг друга.
— Прости меня, доча. Я тоже была дурой. Молчала, терпела, думала, что так правильно. А правильно — вот так. Вместе.
— Я больше не буду, мам. Честно-честно. Я не хочу в коммуналку. Я хочу домой.
С того вечера жизнь покатилась по новым рельсам. Катя взялась за ум. Она перестала краситься, дырки в ухе заросли, она нагнала учёбу за два месяца. Исчезла дерзость, появилась взрослая, спокойная рассудительность. Они с матерью стали не просто родственниками, а подругами. Ходили в кино, пили чай на кухне допоздна, обсуждали книги и мальчиков.
На работе Вера сдружилась с новенькой сотрудницей, Леной. Лена была полной противоположностью Веры — шумная, яркая, разведённая, с двумя сыновьями-близнецами. Они как-то сразу нашли общий язык, будто знали друг друга сто лет. Лена научила Веру смеяться громко, покупать себе красивое бельё «просто так» и ходить по воскресеньям в кафе есть огромные пирожные.
Жизнь Веры расцвела. Она и не знала, что можно жить без вечного чувства вины и ожидания.
А Игорь жил в раю. Месяц. Может, два.
Светлана, его «любовь всей жизни», оказалась женщиной с характером. Он быстро понял, что быть любимым и быть нужным — разные вещи. Светлана требовала внимания к себе и к сыну.
— Игорь, посиди с ребёнком, я в салон схожу.
— Игорь, поменяй памперс, у меня руки заняты.
— Игорь, встань к нему, он третью ночь не спит.
Он не привык. Дома Вера всё тянула на себе. Катя, рубашки, ужины, чистота. А тут… Светлана оказалась неряхой. На кухне вечно гора посуды, в комнате бардак, её дочь от первого брака, толстая капризная девица, шарила по холодильнику и хамила. Сын орал. От Светланы пахло не духами, как раньше, а прокисшим молоком и усталостью.
Однажды, придя с работы, он не нашёл чистых носков. Рубашки закончились. На ужин были макароны с кетчупом.
— А где мясо? — спросил он раздражённо.
— Ты купил? Я целый день с пацаном провозилась, — огрызнулась Светлана. Она сидела перед телевизором, растрёпанная, в старом халате.
Игорь посмотрел на неё и вдруг увидел чужую, злую, уставшую бабу. И вспомнил Веру. Аккуратную, тихую, всегда с улыбкой. Вспомнил, как пахло в их доме пирогами. Как рубашки всегда висели отглаженные в шкафу. Как Катя, маленькая, встречала его с работы.
Он начал сравнивать. Чем дальше, тем сравнение было не в пользу Светланы. Его бесило в ней всё: её громкий смех, её требования, её сын, её дочь. Он чувствовал себя дойной коровой и прислугой.
А Вера… Вера всплывала в памяти всё чаще. Светлая, добрая, удобная.
Он продержался год. Год ада, как он сам это называл. И однажды вечером, напившись, понял: надо возвращаться. Вера простит. Вера же любит. Она всегда любила.
Весна в том году была затяжная. Вера сидела на веранде летнего кафе с Леной, пила капучино и слушала, как та рассказывает о своих похождениях на сайте знакомств. Солнце грело плечи, ветер играл салфеткой на столе. Жизнь была прекрасна.
— Оль, а вон, кажется, твой бывший, — кивнула Лена куда-то в сторону.
Вера подняла глаза. Игорь стоял у входа в кафе, мял в руках сигаретную пачку. Похудевший, осунувшийся, с каким-то затравленным взглядом.
— Привет, Вер, — подошёл он, неловко кивнул Лене.
— Здравствуй, Игорь.
— Можно тебя на минуту?
Вера вздохнула, извинилась перед Леной и отошла в сторону.
— Я вернулся, Вер, — выпалил он. — Насовсем. Я всё понял. Дурак был. Прости меня.
— Куда вернулся? — спокойно спросила Вера.
— Домой. К тебе.
— Игорь, у тебя нет здесь дома. Мы разведены официально уже полгода. У тебя есть квартира, которую ты получил при размене, есть дача, машина. Я ничего не требовала. Иди туда.
— Вер, ну брось. Я знаю, ты злишься. Обида пройдёт. Ты же любишь меня. Всегда любила. Ну прости дурака, давай начнём всё сначала.
Вера посмотрела на него. На его потухшие глаза, на его нервные пальцы. И не почувствовала ничего. Ни боли, ни злости, ни жалости. Ничего. Как будто перед ней стоял чужой человек.
— Ты так ничего и не понял, Игорь, — сказала она устало. — Любила. Да. Всю себя тебе отдала. Думала, если любить сильно, то и тебе передастся. А любовь — это не валюта. Её не накопишь. Я просила тебя однажды, помнишь? «Иди». Ты пошёл. И я пошла. Дальше. Без тебя. И знаешь… мне там хорошо.
Он побледнел.
— Ты… ты с кем-то? Нашла кого-то? Да? Как ты могла?
— Не смей, — голос Веры стал жёстким. — Не смей мне указывать. Иди. Иди к той, ради которой ты разбил семью.
— Нет её! — выкрикнул он с отчаянием. — Нет! Я ушёл от неё! Она… она не та оказалась!
— Бедный, — усмехнулась Вера. — Как же так? Любовь всей жизни — и не та оказалась? А я, значит, запасной аэродром? Решил, что приземлиться негде, так я приму? Нет, Игорь. Аэродром закрыт. На реконструкцию. И взлётная полоса теперь только для своих.
— Да пошла ты! — зло бросил он, но в глазах стояла растерянность.
— Уже иду, — улыбнулась Вера и, развернувшись, пошла обратно к столику, где её ждала Лена с пирожным и горячим чаем.
Осенью Вера купила путёвку в санаторий. Не потому что болела, а потому что захотелось. Катя уехала на учебные сборы в другой город. Вера осталась одна в квартире, но одиночества не чувствовала. Она купила краски и начала рисовать — заброшенное хобби юности. Лена приходила в гости, они пили вино, слушали старые пластинки и хохотали до упаду.
Однажды вечером, когда за окном лил дождь, а в комнате горел торшер, уютно освещая начатый этюд с яблоками, в дверь позвонили. Вера открыла, не глядя в глазок.
На пороге стоял Игорь. Мокрый, дрожащий, с безумными глазами. Он был пьян.
— Верка… пусти… я замёрз… я без тебя не могу…
— Игорь, уходи.
— Не уйду! — он попытался шагнуть внутрь. — Ты моя жена! Перед Богом жена! Я требую!
Вера стояла на пороге, загораживая проход, и смотрела на него. Он был жалок. Так жалок, что ей стало даже не противно, а грустно. За ту девчонку, которая когда-то бежала за ним босиком по пыльной дороге.
— Игорь, посмотри на меня, — сказала она тихо. — Видишь? Мне не больно. Мне не страшно. Мне всё равно. То, что ты убивал во мне пятнадцать лет — умерло. Ты добился своего. Ты свободен. И я свободна. Иди и не приходи больше. Иначе я вызову полицию.
Она закрыла дверь перед его носом. Долго стояла, прислонившись к ней лбом. Слышала, как он топтался на лестнице, как бормотал что-то, потом как спускался вниз.
Она отошла от двери, подошла к окну. Дождь хлестал по стёклам. За мокрым стеклом, под фонарём, маячила его одинокая фигура. Он стоял, смотрел на её окна. Вера постояла минуту, потом развернулась, задернула штору и пошла на кухню — доливать чай.
Прошло два года.
Вера защитила диплом о переквалификации и устроилась на новую, интересную работу. Катя поступила в университет в Санкт-Петербурге, приезжала только на каникулы. Их отношения стали ещё теплее, взрослее. Они могли говорить часами по видеосвязи, советоваться, делиться секретами.
Однажды, разбирая старые вещи на антресоли, Вера наткнулась на свадебную фотографию. Они с Игорем, молодые, стоят у ЗАГСа. Он смотрит куда-то в сторону, она — на него, с обожанием. Вера долго рассматривала снимок. Потом аккуратно разорвала его на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро.
В то же самое время в другом конце города Игорь сидел в пустой квартире. От него ушла Светлана, забрав сына. Ушла к какому-то обеспеченному мужчине, даже не скрываясь. Дочь его, Катя, не брала трубку, а когда он приехал к ней в Питер, не пустила на порог общежития.
— Ты мне больше не отец, — сказала она холодно. — Мать у меня одна.
Он остался один. Совсем один. И только тогда, глядя на обшарпанную стену своей холостяцкой квартиры, он вдруг с пугающей ясностью осознал одну простую вещь: его никто не предавал. Ни Алиса, которая выбрала другого. Ни Светлана, которая использовала его. Ни Вера, которая перестала ждать.
Предал он сам. Себя. И ту единственную, которая любила его по-настоящему. Любила молча, преданно, не требуя ничего взамен, кроме редкого взгляда.
Он заплакал. Впервые за много лет. Горько, безнадежно, по-бабьи всхлипывая. Но слёзы эти были уже никому не нужны.
В то воскресное утро Вера проснулась рано. Солнце било в окна, пылинки танцевали в его лучах. Она сварила кофе, взяла книгу и вышла на балкон. Внизу, во дворе, шумели дети, лаяли собаки, жизнь бурлила и переливалась красками.
Она вдохнула свежий утренний воздух и улыбнулась. Где-то в этом мире был её бывший муж, одинокий и потерянный. Где-то была Катя, строящая свою новую жизнь. Где-то ждала её Лена, чтобы вместе пойти в парк.
А здесь, на балконе, была она. Вера. Женщина, которая наконец-то научилась жить не для кого-то и не вопреки кому-то, а просто жить. Вкусно, полноценно, в своё удовольствие.
Вера отпила кофе, открыла книгу и с наслаждением углубилась в чтение. Тишина была не гнетущей, а ласковой. Солнце грело плечи. И это было именно то счастье, простое и тихое, о котором она даже не смела мечтать, когда пятнадцать лет шла чуть поодаль от мужа, глотая пыль его равнодушия.
В парке, куда они пришли с Леной, играл духовой оркестр. Старики танцевали вальс на площадке. Вера и Лена сидели на скамейке, ели мороженое и болтали о пустяках.
— Вер, а ты бы хотела всё вернуть? — вдруг спросила Лена. — Ну, если бы можно было?
Вера задумалась. Представила: можно нажать кнопку «перезагрузка». Вернуться в тот вечер, когда он сказал «нужно поговорить». Можно было упасть в ноги, закричать, потребовать, заставить его остаться. Можно было родить ему сына. Можно было стать другой — яркой, дерзкой.
— Нет, — сказала она твёрдо. — Не хотела бы. Всё, что ни делается — к лучшему. Знаешь, мне кажется, иногда любовь — это как тяжёлая болезнь. Ей можно переболеть. Можно выработать иммунитет. А можно носить в себе и медленно умирать. Я переболела. И теперь я здорова. По-настоящему.
Лена улыбнулась и сжала её руку.
— А Игорь твой, говорят, спился совсем. Видели его недавно — страшно смотреть. Кодировался два раза, всё без толку.
Вера промолчала. Ей не было жаль. Не было радости от чужой боли. Не было ничего. Пустота, заполненная светом. Она посмотрела на танцующие пары, на солнце, пробивающееся сквозь кроны старых лип, и почувствовала, как внутри разливается тепло.
Конец.
