Она думала, что худшее уже случилось — муж ушёл к молодой. Но когда его любовница погибла в автокатастрофе, а в её квартире поселился призрак прошлого, женщина поняла: настоящий кошмар только начинается. Пока профессор лежит в коме, кто-то тайно проникает в дом по ночам, и однажды она найдёт в своей ванной чужую девочку-подростка, которая расскажет правду, способную разрушить всё, что она знала о своей семье
1988 год. Октябрь.
Елена Андреевна всегда гордилась своим умением держать удар. Двадцать семь лет работы в академической среде, из них пятнадцать на руководящей должности, приучили её к тому, что лицо должно оставаться непроницаемым, даже когда внутри всё горит. Но сегодня утром броня дала трещину.
— Ты… ты предлагаешь мне просто взять и исчезнуть? — голос её дрогнул, чего не случалось уже много лет. Она стояла у окна их просторной гостиной в доме на набережной, и утренний свет играл на корешках старых книг, которые они собирали вместе.
Виктор Павлович сидел в кресле, нервно поглаживая бороду. Он избегал смотреть на жену.
— Лена, я предлагаю не исчезать, а поступить по-человечески. Честно. Я мог бы просто уходить и приходить, делая вид, что ничего не случилось. Но я не хочу так. Я уважаю тебя.
— Уважаешь? — она резко обернулась. — Ты пришёл и объявил, что после двадцати семи лет брака уходишь к девочке, которая младше нашего сына. И это ты называешь уважением? А где ты был, когда мы ночами не спали, выкраивая диссертации из быта и пелёнок? Где была эта твоя Алина, когда ты защищал докторскую, а я таскала на себе институт, дом и маленького Диму?
— Лена, не надо, — Виктор поморщился. — Алина не виновата в том, что мы встретились именно сейчас. И она не какая-то вертихвостка. Она серьёзная девушка, филолог.
— Филолог? — усмехнулась Елена. — Значит, в библиотеке ей было тесно, и она решила взять шефство над маститым учёным? Вить, очнись. Ты для неё — трамплин.
— Ты ошибаешься, — в голосе профессора зазвенел металл. — Мы любим друг друга. И я принял решение. Квартира на Фонтанке, та, трёхкомнатная, оформлена на Димку, пусть забирает её целиком. Эта останется мне.
— То есть ты нас выселяешь? — Елена Андреевна покачнулась, схватившись за спинку стула. — Ты с ума сошёл? Я эту квартиру выбивала для нас, я каждую половичку здесь выбирала, каждую люстру. Я никуда не уйду.
— Значит, будем жить вместе, — пожал плечами Виктор, и в этом жесте было столько холодного цинизма, что Елена Андреевна, всегда сдержанная и интеллигентная, почувствовала, как внутри неё закипает дикая, первобытная ярость.
Она медленно подошла к полированному столу, за которым они просидели тысячи вечеров, и одним резким движением смахнула на пол стопку его рукописей, любимую фарфоровую лампу и хрустальную пепельницу. Грохот стоял оглушительный.
Виктор Павлович встал, надел пальто и, не оборачиваясь, вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Елена Андреевна опустилась прямо на осколки, не чувствуя боли. Она смотрела в одну точку и пыталась осознать: её мир, выстроенный кирпичик за кирпичиком, рухнул в одночасье. Она вспомнила, как они познакомились на студенческой стройке, как жили в общежитии с тараканами, как варили суп на общей кухне, деля его на троих. Ради него она бросила аспирантуру в другом городе. Ради него она терпела его мать, которая её ненавидела. И вот благодарность.
В институте было хуже всего. Взгляды коллег разделились: кто-то сочувствовал, кто-то злорадствовал, а большинство просто любопытствовало, как в театре. Света, добрая душа, застала Елену Андреевну в подсобке, когда та, думая, что одна, дала волю слезам.
— Елена Андреевна, милая вы моя, — Света обняла её за плечи. — Не убивайтесь так. Мужики — они как дети. Наиграется и вернётся.
— Не вернётся, Света, — Елена промокнула глаза платком. — Я же вижу. Это не шалость, это приговор. Он смотрит на меня и не видит. Пустота в глазах.
— Ах, эта вертихвостка! — всплеснула руками Света. — Из филиала нашего, говорят. Папенька её вроде как пристроил сюда, а она профессора охмурила.
— Папенька? — переспросила Елена. — А мне Виктор говорил, она сирота из провинции.
— Да какая сирота! — зашептала Света. — У неё мать в соседней области живёт, мужика какого-то нашла. Просто девка хитрая, знает, какую историю слепить, чтоб мужика разжалобить.
Эта информация уколола Елену ещё больнее. Значит, он не просто ушёл, он ушёл, поверив в красивую сказку.
Единственной надеждой был сын Дмитрий. Он приехал из Владивостока, где работал над кандидатской, через неделю. Высокий, серьезный, с отцовским разрезом глаз, он обнял мать и молча выслушал её.
Вечером состоялся разговор. Дмитрий пытался говорить с отцом спокойно, по-мужски.
— Пап, ты подумал, что делаешь? Мать сколько лет с тобой… Как ты можешь?
— Дима, это моя жизнь, — Виктор Павлович был непреклонен. — Я заслужил право быть счастливым.
— А мать не заслужила? — Дмитрий повысил голос. — Квартиру ты решил поделить? Ну уж нет. Та трёшка, где я прописан, — моя. Туда ты эту… Алину не приведешь. Я замки сменю. А здесь, раз ты такой принципиальный, живи как хочешь. Но мать я не дам в обиду.
— Ты не понял, — отец усмехнулся. — Я прописан здесь. Здесь и буду жить. Со своей женой.
— С какой женой? Ты ещё не разведён! — Дмитрий сжал кулаки.
— Техническая деталь, — отрезал Виктор.
На следующий день он привёз слесаря и врезал в дверь дальней комнаты, которая раньше служила кабинетом, новый, бронированный замок. А вечером в прихожей появилась она — Алина. Маленькая, светловолосая, с огромными испуганными глазами, в которых, впрочем, угадывалась стальная воля. Она прошла в комнату, не поднимая глаз на Елену, и заперлась.
Начался ад. Квартира превратилась в коммуналку, населённую врагами. Дмитрий, пожив месяц и убедившись, что мать не прогонят силой, уехал обратно, разорвав с отцом всякое общение. Елена Андреевна поставила в своей комнате маленький холодильник, электрическую плитку и старалась лишний раз не выходить. Но тишина квартиры, где за тонкой стеной жили муж с любовницей, давила сильнее любого шума.
Удивительно, но Алина вела себя тихо. Она не хамила, не пыталась командовать. Она мыла за собой посуду, убирала в ванной волосы, стирала по ночам, чтобы не мозолить глаза. Эта подчёркнутая аккуратность и скромность бесили Елену Андреевну больше, чем откровенное хамство. Потому что это был театр. Театр для Виктора.
Виктор же, казалось, помолодел. Он перестал ходить с женой в театр, который любил всю жизнь, теперь они с Алиной ездили на дачу — в тот старый, покосившийся домик, который Елена всегда ненавидела. Алина, выросшая в деревне, обожала возиться в земле, и для Виктора это стало новым, неизведанным миром.
Прошёл год. Елена Андреевна научилась жить в осаде. Она ходила на выставки, в консерваторию, делала вид, что её жизнь полна и интересна. Но по ночам она прижималась лицом к подушке, чтобы никто не слышал её глухих, сдавленных рыданий.
Часть вторая. Точка бифуркации
В то утро субботы Елена Андреевна наслаждалась редкой роскошью — полной тишиной и пустой квартирой. Виктор с Алиной уехали на дачу «дышать воздухом». Она налила себе чай, взяла новый номер журнала «Нева» и села на кухне. Но покой длился недолго.
Резкий, тревожный звонок в дверь заставил её вздрогнуть. На пороге стоял капитан милиции, усталый мужчина с планшетом в руках.
— Воронцова Елена Андреевна?
— Да, — сердце ухнуло в пятки.
— Ваш муж — Крутовский Виктор Павлович?
— Да, что случилось? — она вцепилась в дверной косяк.
— На пятьдесят четвёртом километре трассы, в районе поворота на Комарово, произошло ДТП. Автомобиль «Волга», госномер… Ваш муж доставлен в реанимацию, состояние тяжёлое, кома. Пассажирка, Лаптева Алина Викторовна, от полученных травм скончалась на месте.
Капитан говорил, а слова влетали в одно ухо и вылетали из другого, не задерживаясь. Елена Андреевна смотрела на его шевелящиеся губы и видела только одно: Алина мертва. Молодая, цветущая, забравшая у неё мужа, Алина — мертва. А Виктор, её Виктор, который был смыслом всей её жизни, лежит в коме.
Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Мысли путались. В душе не было ни горя, ни сострадания. Там была пустота, и в этой пустоте, как чертик из табакерки, выскочило злорадство. «Бог шельму метит», — пронеслось в голове. И тут же ей стало стыдно. Так стыдно, что захотелось умыться ледяной водой.
Она не поехала в больницу. Она не могла. Что она там скажет? Что будет делать? Стоять над телом разлучницы и делать скорбное лицо? Лицемерить она не умела.
Через два дня в квартире появилась делегация: невысокая полная женщина с затравленным взглядом — Варвара Семёновна, мать Алины, её муж Василий — грузный мужчина с цепкими глазами, и тоненькая девочка-подросток с копной рыжих волос. Елена Андреевна поняла, что это сестра Алины, Нина.
Варвара Семёновна, войдя, начала было причитать:
— Ой, горе-то какое, доченьку мою схоронили… А вы, видать, та самая… жена законная… — она осеклась под взглядом Елены.
— Проходите, — сухо сказала Елена Андреевна. — Вещи Алины в дальней комнате. Можете забрать всё.
Несколько дней чужие люди жили в её доме. Василий вёл себя развязно, покрикивал на жену, требовал чай покрепче. Нина же, напротив, старалась быть невидимкой. Она помогала Елене мыть посуду, хотя та не просила, и постоянно смотрела на неё большими, голодными глазами. Взгляд этот был странным — не враждебным, а изучающим, словно девочка пыталась решить для себя какую-то важную задачу.
Перед отъездом, когда Варвара с Василием грузили в такси чемоданы с вещами Алины, Нина вдруг подошла к Елене Андреевне и тихо, одними губами, сказала:
— Спасибо вам. Вы не злая. Она про вас неправду говорила.
— Кто? — не поняла Елена.
— Сестра. Она думала… да неважно. Простите нас.
Девочка быстро залезла в машину, и они уехали.
Часть третья. Ночная гостья
После отъезда родственников жизнь должна была войти в прежнюю колею, но Елену Андреевну начало преследовать тревожное чувство. Ей казалось, что она в квартире не одна. Сначала это были просто тени: мелькнуло что-то в коридоре, скрипнула половица ночью. Она списывала на нервы. Врач в институтской поликлинике выписал ей сильные успокоительные, но они не помогали.
Однажды, вернувшись с работы пораньше, она заметила странность: чайник на кухне был чуть тёплым, а на полу в коридоре, куда она точно не заходила, лежала заколка для волос. Простая, дешёвая заколка, которую не могла обронить ни она, ни её редкие гости.
Тогда Елена решила провести эксперимент. Она ушла на работу, сделав вид, что забыла сумку. Вернулась через полчаса, стараясь ступать бесшумно. В прихожей стояли маленькие кеды, которых она раньше не видела.
Сердце бешено заколотилось. Она подошла к двери комнаты Виктора (он всё ещё лежал в больнице без сознания) и резко дёрнула ручку. Заперто.
— Открывай! — крикнула она, стуча кулаком. — Я знаю, что ты там! Или я вызываю милицию!
За дверью послышалась возня, потом щелчок замка. На пороге стояла Нина. Бледная, с красными от слёз глазами, в чужой, явно Алининой, кофте, которая была ей велика.
— Я… я уйду, — прошептала девочка, вжимая голову в плечи. — Только не бейте меня и милицию не вызывайте. Я сейчас, я вещи соберу…
— Стоять! — властный голос Елены остановил её. — Иди на кухню. Живо.
Нина подчинилась. Елена села напротив неё и долго молчала, разглядывая девочку. Та тряслась мелкой дрожью.
— Объясняй, — коротко приказала Елена. — И без вранья. Как ты сюда попала? У тебя же ключи мы все забрали, замок новый стоит.
— Я… когда замок меняли, я в комнате была. Старший ваш, слесарь, попросил подержать, а я один ключик себе в карман спрятала. Их много было на связке. Я думала, вы не заметите, если один пропадёт.
— А зачем тебе ключ? Ты зачем сюда приехала? Мать знает?
— Мать? — Нина горько усмехнулась, и в этой усмешке мелькнуло что-то взрослое, недетское. — Матери плевать. Я для неё — обуза.
— Рассказывай всё. С самого начала, — Елена пододвинула к ней чашку с горячим чаем.
И Нина рассказала. История, которую она поведала, заставила Елену Андреевну забыть о своей боли, уступив место холодному, профессиональному интересу следователя, которым она никогда не была.
Мать Нины и Алины, Варвара, вышла замуж за Василия пять лет назад. У Василия был сын от первого брака, Глеб. Жили они в небольшом городке в четырёх часах езды от Ленинграда. Всё было ничего, но Глеб, который был старше Алины на два года, а Нины — на четыре, с самого начала проявил к сёстрам нездоровый интерес.
— Сначала он просто подкалывал, — дрожащим голосом рассказывала Нина. — А потом, когда Алина подросла, он за ней ходил хвостом. Она боялась его. Он лез к ней, а когда она дала отпор, пригрозил, что всё равно добьётся. Алина сбежала в Ленинград. Сначала к подруге, потом устроилась в библиотеку в филиале, а потом встретила… вашего мужа.
— Зачем она с ним встретилась? — жёстко спросила Елена. — Любила?
— Не знаю, — Нина опустила глаза. — Думаю, она искала защиту. Он старый, солидный, профессор. Ей казалось, что с ним она будет в безопасности. А потом… она мне письмо прислала незадолго до смерти. Тайком, через знакомых. Она написала, что поняла: ошиблась. Что ваш муж хороший, но она не имеет права так с вами. И что она боится, что Глеб её найдёт. Она хотела уйти от Виктора Павловича, жить отдельно. Хотела с ним поговорить на даче, объяснить всё. Но не успела.
Елена молчала, переваривая услышанное. Алина оказалась не хищницей, а жертвой? А её Виктор — не трофейным оленем, а спасательным кругом? Это переворачивало всё с ног на голову.
— А ты? — спросила Елена. — Ты почему сбежала?
Нина молчала долго, теребя край кофты. Потом подняла глаза, полные слёз и ужаса.
— Глеб… он… он пришёл ко мне ночью, когда мать с отчимом в гости ушли. Сказал, что раз Алина уехала, я должна её заменить. — Девочка запнулась, всхлипнула. — Я кричала, но никто не слышал. А потом он сказал, что если я кому скажу, он убьёт меня и скажет всем, что я сама к нему пришла, гулящая. Я матери рассказала. Она… она не поверила. Отчим сказал, что я вру, чтобы Глеба оговорить, потому что завидую ему. И что если я ещё раз пикну, он выгонит меня на улицу. Бабушке позвонила — та тоже не поверила. Я одна. Совсем одна. Вот и вернулась сюда. Здесь Алина жила, здесь её вещи пахнут… мне казалось, я тут спрячусь.
Елена Андреевна слушала и чувствовала, как внутри неё закипает ледяная ярость, направленная уже не на мёртвую Алину, а на тех, кто остался там, в том городе.
— Хорошо, — сказала она после долгой паузы. — Вот что, Нина. В ванную, мойся. Переоденься. В шкафу в большой комнате есть халат. Сегодня переночуешь здесь, в моей комнате. А завтра мы подумаем, что делать.
— А можно мне в Алининой? — робко спросила Нина.
— Нет. Туда я не зайду. И тебе не советую. Это теперь комната чужого человека.
Часть четвёртая. Расследование
На следующий день Елена Андреевна, отпросившись с работы, повезла Нину к знакомому гинекологу в платную клинику. Правда, которую она услышала в кабинете, подтвердила худшие опасения. Девочке нужна была не только психологическая, но и медицинская помощь.
Елена Андреевна не стала обращаться в милицию. Она понимала: слово девочки против слова взрослого мужчины, у которого есть мать, готовая подтвердить любую ложь, и нет доказательств. Кроме того, официальное разбирательство — это огласка, допросы, унижение для Нины. Она видела другой путь.
— Поехали, — сказала она Нине, садясь в электричку. — Покажешь мне свой город.
Визит в дом Варвары Семёновны был коротким, но Елена Андреевна запомнила его на всю жизнь. Варвара, увидев дочь, сначала всплеснула руками, но тут же осеклась, взглянув на мужа. Василий стоял в дверях, широко расставив ноги.
— Явилась, блудница, — процедил он, глядя на Нину. — Вещи швырять будешь? Или сразу к ментам пойдём заявление строчить, как мы тебя обижаем?
— Нина останется у меня, — твёрдо сказала Елена Андреевна. — Насовсем. Отдайте её документы.
— А с какой стати? — Василий усмехнулся. — Ты ей кто? Чужая тётка. Мать — вон она, живая. Забирай свою благодетельницу, Надя, и валите отсюда. А то я участкового позову.
— Саша, ну зачем ты так… — робко пискнула Варвара.
— Молчи! — рявкнул Василий. — Из-за твоих распутных дочерей мой сын страдает. Оговорили пацана, а этот адвокатша приехала права качать.
В этот момент из дома вышел Глеб. Лет двадцати пяти, худой, с нервным, дергающимся лицом и бегающими глазами. Он посмотрел на Нину с такой откровенной, звериной похотью, что Елене Андреевне стало физически дурно.
— Чего припёрлась? — спросил он у Нины. — Скучала?
Нина спряталась за спину Елены.
— С вами всё ясно, — ледяным тоном произнесла Елена. — Документы, я сказала.
— Не отдам, — отрезал Василий. — Иди в суд подавай. Посмотрим, кому суд дочь отдаст — матери родной или любовнице профессорской, у которой муж при смерти валяется.
Удар был точен. Откуда они знали? Наверное, Варвара проболталась кому-то из соседей, те растрезвонили. Елена сжала кулаки. Скандал ничего не даст.
— Я уезжаю, — сказала она. — Но я вернусь. И тогда, Василий, ты пожалеешь, что не отдал их добром.
Она развернулась и пошла к станции. Нина бежала за ней, боясь оглянуться. Уже на перроне она разрыдалась.
— Я же говорила… они не отдадут. Мне конец.
— Не говори ерунды, — оборвала её Елена. — Я старая закалка. Мы их сделаем. Но не кулаками. Головой.
Часть пятая. Свои
Вернувшись в Ленинград, Елена Андреевна действовала быстро. Она пошла к ректору, Константину Борисовичу. Тот чувствовал себя неловко из-за того, что в своё время поддержал Виктора, а на Елену махнул рукой. Поэтому, когда она попросила помочь с устройством Нины в школу, он ухватился за возможность загладить вину.
— В какую школу хотите? — спросил он. — Есть у меня знакомый директор в физико-математической, на Васильевском.
— Нет, — покачала головой Елена. — Ей нужна самая обычная школа. Чтобы не выделяться. И с хорошим психологом.
Константин Борисович удивился, но пару звонков сделал, и Нину зачислили в восьмой класс неподалёку.
Через месяц из Владивостока вернулся Дмитрий. Он собирался жениться и приехал знакомить мать со своей невестой, Ириной. Увидев в квартире Нину, он опешил. Елена Андреевна отвела сына на кухню и всё ему рассказала.
Дмитрий слушал молча, потом вышел в коридор, где робко стояла Нина, и, к её ужасу, крепко обнял.
— Спасибо тебе, — прошептал он. — За то, что ты есть. Мама без тебя тут с ума бы сошла от тоски. А ты её отвлекла.
Нина расплакалась, уткнувшись ему в плечо. Впервые за долгое время кто-то сказал ей «спасибо».
Ирина, невысокая живая девушка, тоже приняла Нину сразу. Она работала медсестрой и без лишних сантиментов осмотрела её, поговорила, и на следующий день отвела к хорошему врачу, а потом и к психологу.
— Всё будет хорошо, — сказала она Нине. — Мы теперь твоя семья.
Часть шестая. Прощание
В середине сентября Виктор Павлович, так и не приходя в сознание, скончался. Елена Андреевна стояла у его гроба в траурном зале и с удивлением поняла, что не чувствует ничего, кроме усталости. Длинной, бесконечной усталости. Годы обиды, годы предательства — всё это сгорело в пожаре последних месяцев, оставив лишь пепел.
Рядом стоял Дмитрий, держа мать под руку. Ирина была с Ниной, которую оставили дома — не хотели травмировать девочку ещё одними похоронами.
Глядя на осунувшееся, восковое лицо мужа, Елена Андреевна вдруг ясно увидела всю их жизнь. Она увидела молодого Виктора, который смеялся, когда она пролила на его куртку компот в студенческой столовой. Она увидела его усталым, возвращающимся с ночных смен, но всё равно берущим на руки маленького Димку. Она увидела его в день защиты докторской — счастливого, гордого, целующего ей руки.
Где он потерялся? Где свернул не туда? Или они просто прошли свой путь до конца, и мост, соединявший их, оказался сделан из стекла и разбился от первого сильного удара?
— Прощай, Витя, — прошептала она, касаясь губами его холодного лба. — Я тебя прощаю. И за себя, и за Алину прощаю. Вы оба искали счастья, но искали не там.
Когда гроб опускали в землю, пошёл мелкий, противный дождь. Елена Андреевна подняла воротник пальто и посмотрела на могилу Алины, находившуюся неподалёку. Две могилы — мужа и его любовницы. Ирония судьбы.
Дома её ждала Нина. Девочка приготовила ужин — простой, неумелый, но от всего сердца. Елена Андреевна села за стол и вдруг поняла, что впервые за два года ей не хочется плакать.
— Знаешь, Нин, — сказала она, глядя на рыжую макушку. — А ведь если бы не тот страшный год с ними, если бы не авария, не было бы тебя в моей жизни. И я была бы сейчас одна-одинёшенька. А так… у меня есть ты.
Нина подняла глаза, полные слёз.
— Я никогда вас не брошу, Елена Андреевна. Никогда. Вы меня спасли.
— Это мы друг друга спасли, девочка.
1996 год.
Нина закончила школу с серебряной медалью и поступила в медицинский институт, на педиатрический факультет. Она хотела лечить детей, защищать тех, кто сам не может за себя постоять.
В один из воскресных дней она приехала к Елене Андреевне (они уже давно жили порознь — Нина снимала комнату у института, но каждые выходные проводила в старой квартире). В руках у неё был букет осенних астр.
— Смотрите, что я нашла! — с порога крикнула она. — В букинистическом. Ваша любимая, «Доктор Живаго», издание пятьдесят седьмого года!
Елена Андреевна, поседевшая, но всё такая же прямая и статная, взяла книгу в руки, погладила переплёт.
— Спасибо, Нюша. Ты моя радость.
— Ой, Елена Андреевна, ну какая я Нюша? — засмеялась Нина. — Я — Нина.
— Для меня ты Нюша. Знаешь, я ведь всю жизнь мечтала о дочери. Димку люблю безумно, но дочь… это другое. Это ниточка, которая не рвётся никогда. Вот такая ниточка, как у нас с тобой.
Они пили чай на кухне, и Елена Андреевна рассказывала о новом спектакле в БДТ, куда они собирались пойти в следующие выходные. Потом позвонил Дмитрий, сказал, что у них с Ириной будет второй ребёнок, и они хотят назвать дочь Анной. В честь кого — объяснять не пришлось.
Вечером, когда Нина ушла, Елена Андреевна подошла к окну. Зажигались огни города. Где-то там, в больнице, работала Нина. Где-то там жил сын с семьёй. Жизнь продолжалась.
Она взглянула на закрытую дверь бывшей комнаты Виктора. Замок так и висел. Она никогда туда не входила, даже после его смерти. Пусть всё остаётся как есть. Памятник их ошибкам и их прощению.
За окном кружился первый снег. Елена Андреевна улыбнулась. Ей было шестьдесят лет, за плечами — предательство, смерть, боль. Но сегодня вечером, глядя на падающие снежинки, она чувствовала себя абсолютно счастливой. Потому что дом её был полон не призраками прошлого, а живыми голосами настоящего.
Она достала с полки томик Ахматовой, открыла наугад и прочитала про себя знакомые строчки:
«И мы сохранили, прости ей господь,
Её мимолётную склонность к любви,
Её петербургскую, смуглую плоть,
В которой и кровь закипала моей».
Нет, не кровь закипала. И не любовь уже. А что-то другое, более глубокое и спокойное. Мудрость. Принятие. И тихая благодарность за каждый прожитый день.
Она закрыла книгу и пошла на кухню ставить чайник, чтобы встретить новый день, новый снег и новую жизнь, которая, вопреки всему, оказалась такой длинной и такой прекрасной.
Конец.
